Будуар знатной дамы

Весна 395 г. Круга Скал, Оллария. Капель задорно блямкает по карнизу, солнышко припекает. В будуаре душновато – пора бы велеть прислуге распечатать окна. Желательно, прямо сейчас, потому что от горьковатого запаха гиацинтов уже начинает подташнивать – граф Килеан шлет их охапками, не то спутав адресаток, не то скупясь на оранжерейные цветы. Марианна крутит в пальцах кисточку на пояске халата и страшно хочет по-девчоночьи раззеваться, потянуться, встряхнуться всем телом. Но дражайший муженек не любит, когда она выходит из образа, потому приходится лишь томно помавать насурьмленными ресницами да сдержанно вздыхать о скудном выборе платья. – Надень к вечеру желтое. Твои плечики в нем упоительно хороши, душечка! – Коко треплет ее пухлыми пальцами за щеку и игриво дергает кончик папильотки, а после покидает сцену – партия внимательного супруга исполнена блестяще. Марианна глядит ему в спину и думает, что упоительно хороша не только плечиками, но вся целиком и в любом наряде (а всего лучше – совсем без оного). Она велит камеристке к приходу гостей подготовить вишневое и усаживается на пуф перед тяжелым трюмо. Ловкие пальцы быстро раскручивают навернутые на ленточки локоны. У самых корней волосы все еще чуть влажные, и Марианна отстраняет услужливую руку с гребнем. Свешивает голову вниз и яростно встряхивает ею, взбивает и прочесывает локоны пальцами. Выныривает к зеркалу, глядится – роскошная пышная витая грива рассыпается до самого пояса. Мягкое движение – с округлого плеча сползает плотная набивная ткань с желто-птичьими узорами, утягивая за собой и невесомый батист сорочки. Поясок Марианна наоборот завязывает потуже и придирчиво разглядывает отражение. Песочные часики, кэналлийская гитара... Хороша, краше и нет никого. Так она и спускается к столу: высокие ардорские сабо едва слышно шлепают по натертым пемзой розовым пяткам. Привычная прислуга и не пялится давно, зато в восхищении распахиваются наивные оленьи глаза мастера Фабьена. Новый протеже Коко Марианне нравится – красота волнует его сама по себе, он ловит ее кистью, а не руками. Муж, скрывая улыбку, лишь вздыхает с притворной усталостью: – Бесстыдница. Марианна салютует ему фарфоровой чашечкой размером с наперсток. Шадди с имбирем, гвоздикой и корицей. Гадость, каких свет не видывал. Марианна чинно цедит ее, мечтая скорей добраться до припеченной булки и кэналлийского апельсинового конфитюра. Впереди долгий-долгий день, и чтобы успешно его пережить, нужно сперва порадовать себя. Как ее радовать, лучше всех отгадывает один крылатый герцог – его подарки всегда для двоих. Один – для Звезды Олларии, второй – для Марианны. Мастер Фабьен разливается морискиллой о звенящей весне, о мечтах взглянуть на руины древней Гальтары, о том, что в устье Данара сейчас вовсю цветут тюльпаны. Констанс охотно болтает с ним, мягко посверкивая сытым удовлетворением в глазах. Его очень радует новая птичка в бесконечной коллекции. Когда аппетит утолен, разговор чуть меняет русло. Теперь он касается и Марианны тоже: Коко время от времени бросает фразы в духе “Виконт Валме намеревался сегодня заглянуть…” или “Наш добрый друг Леонард обещался нынче быть…” Королева полусвета делает себе мысленные заметки: Марсель – это побольше сладкого на стол; младшего Манрика лучше бы не сводить с Рокслеем; а раз заявится ур-Ломбах, то следует выбросить все до единого гиацинты. Они ни в чем не виноваты, но их отправителю лучше не давать ложных надежд. Ее маленькое сумеречное царство должно процветать, а не терпеть бесконечную осаду. Часы в столовой бьют три – Марианна считает удары, потому что гальтарские цифры по-прежнему ей не даются. Коко нежнейше прикладывается к ручке и, извинившись, оставляет возлюбленную супругу заботам юного мастера Фабьена. Тот и рад ею озаботиться, но пока стесняется просить впрямую. Марианна нарочито медленно слизывает с пальчика солнечно-рыжую каплю конфитюра, лукавой улыбкой отвечает на уже третье, кажется, замечание о погоде. Долго мучать такое чистое создание – совершенный грех, и Марианна, наконец, приглашает его уединиться. Мастер становится пылок и горяч, когда они отгораживаются от лишних глаз плотно запертой дверью. Он скорей стягивает с себя дешевый камзолишко и закатывает рукава, тщательно вымешивает краски и оттирает кисти, придирчиво оглядывает вчерашнюю работу. Марианна меж тем неторопливо переоблачается за резной ширмой в газовые шаровары, надевает широкий пояс с богатыми ножнами и настоящей морисской саблей. Мастер Фабьен помогает ей пройти на постамент и встать в нужную позу, а потом бережно расправляет складки тяжелого кроваво-алого плаща с меховой оторочкой. Густой черный мех золотисто искрится на солнце. Конфитюр был для Марианны. Шкура черного льва – для Звезды Олларии. Художник, правда, пишет не Звезду и не птичницу в ее тени. Глаза его сияют от восторга и обожания: перед ним непокорно изгибает бровь Озгура-ар-Дениз, Свободное-дитя-моря, единственная за всю историю Кэртианы нар-шада Межевых островов. И плевать, что у Озгуры бледная кожа и мягкие плечи, что всем ристалищам она предпочитает постельные, что из шадского в ней одно лишь шадди. Сказка рождается в сердце, а к мужскому сердцу Марианна всегда найдет подход. Стоять быстро наскучивает, и мастер берется развлечь натурщицу беседой. Он рассказывает о том, как Озгура заколола любовника: подлец хотел открыть врата осажденной крепости врагам; о том, что среди придворных теперь модно заказывать миниатюры с семейными святыми: молодая королева это поощряет; о том, что уже несколько недель как не достать ни изумрудного локао, ни кармина: пигментом на киновари будет сложно передать глубокий оттенок роскошного плаща… – Отчего же не достать? – последняя новость Марианне не по душе – румян у нее пока вдосталь, но все однажды кончается. – Говорят, все скупили суконщики и шорники. Не представляю, кому может понадобиться столько зеленой и розовой сбруи… Время идет, и солнце медленно наливает комнату золотом. Это красиво, но такое освещение мешает мастеру Фабьену писать: нар-шада должна стоять на носу воинственного каика, а не нежиться в предзакатной ласке. – Останьтесь с нами на вечер, – Марианна тепло улыбается расстроенному художнику, – Какая отрада – приметить родное лицо в толпе чужаков. Вся фигура мастера озаряется светом, он принимается рассыпаться в заверениях, что ни за что не покинет хозяйку. Ещё бы. Приемы Катарины Оллар не дают сбоев.

***

К приходу гостей прислуга успевает раскупорить окна и заменить гиацинты оранжерейными розами. Марианна плывет в терпковатом и сладком запахе самым ярким цветком, и свет многочисленных шандал играет на рубиновых звездах в ее волосах. Вечер только рассветает, и мужчинам она пока интересней игры, а потому расточаются комплименты, лобзаются ручки, звучат выспренние оды. – Прекраснейшая дева Кабитэлы, Меня заставишь исходить слезой! Ах, сколько рыцарей, могучих, смелых, Уж пали пниц под нежною пятой! – Вы мне льстите, дорогой Марио, – она снисходительно улыбается поэту, раздумывая, оговорился он, или в строфе и впрямь присутствовали загадочные “пницы”, кои, без сомнения, являлись самками пней. Скрипично и ненавязчиво звучит угол с музыкантами – они интересуют только Коко и дородную матрону в обилии рюш и пудры. Муж притопывает каблуком в такт и дирижирует маленьким оркестром, но слушать подрагивающий белёными буклями парик “госпожи Контрерас” не забывает, а та все продолжает что-то торопливо нашептывать. Марианна ловит ее взгляд и получает в ответ залихватское, отнюдь не женское подмигивание. И как только Раймону не жарко во всех этих тряпках… – А вот и хозяйка! Вы неподражаемо блистательны, как и всегда! – виконт Валме завит и надушен, его персиковый жилет выглядит совершенно новым. Марианна рада всем – и виконту, и жилету, и возможности предаться приятной болтовне, сбежав от вдохновенного стихоплета. Им мешают. Граф Килеан-ур-Ломбах с торжественной мрачностью отвешивает поклон и ищет взглядом свои гиацинты. Прежде чем он успевает спросить, Марианна приглашает мужчин угоститься острой бараниной на шпажке. – Говорят, найолевым листом испытывали стойкость гоганских воинов, – многозначительная полуулыбка отправляется прямиком в жаркие сны уважаемого Людвига. Вскоре у него покраснеет лицо и выступит испарина: мясо совсем не для нежного языка, но если дама намекнула… Марианна делает маленький глоток вина и отходит к Фабьену. Меняются собеседники, блюда, свечи. Пустеет и наполняется бокал, от восторгов и приветствий начинает звенеть в ушах, и сквозь Звезду Олларии на доли мгновений проступает птичница. Марсель норовит приобнять ее за талию, Людвиг уныло топчется рядом, Генри Рокслей осаждает Фабьена туманными перспективами будущих заказов. Прибывают новые люди, слуги выставляют угощения на высоком столе. Льется вино, кто-то уходит играть, кто-то предлагает распахнуть окно… – Взбодрись, моя дорогая, – грудным голосом басит “госпожа Контрерас”, незаметно подпихивая Марианну в бок слишком острым для таких телес локотком. От гостьи припахивает кислым потом, что поверх тщательно залили едкими цветочными духам, – Есть новости? Марианна касается веером носа, но облегченно выдыхает: с Салиганом можно не жеманничать. – Рокслей в ссоре с сестрой, зятя Креденьи собираются снимать с места, Марана ждут в столице к Волнам. Что-то неясное с молодым Манриком, Ломбах глядит на него волком и ворчит, – едва шевеля губами, передает она собранное добро. Леонард в сопровождении парочки прихлебателей, разглагольствует о собственных победах – большой палец заложен за перевязь, грудь колесом. Стоит ему заметить взгляды дам на себе, как он раскланивается и горделиво подкручивает рыжий ус. – Эх, даже жалко его, – фыркает Салиган, кокетливой вдовицей помахав красавцу, – Недолго парню осталось… Хотя, вижу, не все еще собрались. Жди, прелесть моя, жди! Узнать подробности Марианна не успевает: милый супруг просит гостей в бальную залу. Под переливчатые трели флейт наемные танцоры в черном кружат партнерш в белоснежных перьях – новое развлечение Коко ставил сам, он очень переживает и взмахивает руками вместе с танцовщицами. В такие моменты Марианна почти всерьез любит этого маленького трогательного человечка. Настоящих ценителей среди гостей немного, но публика принимает развлечение с восторгом, особенно когда музыка становится знакомой, и очаровательных танцовщиц разрешается пригласить на куранту. К Марианне разом устремляется несколько потенциальных кавалеров. Сердце неприятно опускается от предчувствия – Килеан доберется быстрее всех. Но могучая грудь госпожи Контрерас уже раздулась широким кружевным щитом: – Юноша, – басит Салиган, беря позеленевшего пятидесятилетнего графа в оборот, – Как мило с вашей стороны не обойти вниманием престарелую даму… Улыбку можно не прятать: оживленный неминуемой победой, Манрик принимает ее на свой счет. – Сударыня, – раздается вдруг над самым ухом мягкий голос, – Вы позволите? Совсем замершее было, сердце пускается вскачь. – С удовольствием, граф, – Звезда Олларии опускает дрогнувшую ладонь в руку Лионеля Савиньяка, и шандалы теперь горят чуть ярче. Манрик расстроенно кривит рот. Ничего, полковник вскоре утешится миндальными бон-бонами или одной из оперенных пташек Коко. А Марианна планирует насладиться угощением иного сорта. Танцор из Савиньяка оказывается едва выше среднего: двигается он легко и точно, но процесс ему не интересен. Партнерша будто бы тоже – ни тебе горячего шепота, ни тесных объятий. Тела мужчины и женщины разделяют положенные пол-бье и светская беседа. – Из госпожи Контрерас вышла бы замечательная дуэнья, – уголок тонких губ приподнимается, когда мимо проносится напудренный рюшечный вихрь из Салигана с одеревеневшим Килеаном в сердцевине. – Госпожа отважно стоит на страже моей добродетели и оберегает меня от грехопадения, – улыбается Марианна. Она ведет голым плечом, потом вторым и приседает в реверансе, щедро предоставив графу возможность полюбоваться низким вырезом корсажа. Бессовестно упустив оную, Лионель скучно склоняется в ответ: – Не уверен, что убийство ради избавления от смертной тоски может считаться грехом. В чем граф повинен еще? – В гиацинтах. – Хм, справедливо. Всем-всем вокруг хочется иметь Марианну – в любом из известных смыслов. Всем, кроме деревянного капитана королевской охраны. Он ведет даму дальше, спокойно выписывает необходимые па, и внутри у неё щекочет что-то девчоночье, капризное, жадное. И плавней взлетают руки, громче стучат каблучки, жарче становится взгляд, гибче – стан, дольше – прикосновения. Цветущий вьюн на мраморной колонне, пылающая ройя в строгой оправе. Лионель остается безучастен. Но когда музыка стихает, и к паре с изящным “Вы позволите?” подкатывается насытившийся, наконец, бон-бонами и самодовольством Леонард Манрик, Савиньяк просто отвечает: “Нет.” Рыжие легко краснеют, но Марианне не удается оценить, насколько. Дребезжащий стон виолы обрастает задорным звоном клавесина и кряканьем гобоя. Смеются гости, кто-то из самых ретивых уже тянет лебедушек на паркет. Савиньяк тоже невозмутимо уводит свою женщину танцевать ригодон. Говорить сложновато: постоянно приходится подскакивать и кружиться, но Марианна все же улучает момент: – Вы и не подумали осведомиться, хочу ли я сама сменить партнера. – Несомненно, хотите, сударыня, – снова эта едва заметная полуулыбка, – С вашей страстью и грацией пристало плясать среди кэналлийцев, а не со мной. Но, надеюсь, вы простите мне такую наглость: сегодня у нее есть чуть более веские причины, чем мое вами восхищение. Восхищением здесь и не пахнет, только интригой. Сложновато для птичницы. Для Звезды Олларии – в самый раз. Прыжок, поворот, лихо взлетают лепестки распашной юбки. Мелодия разделяет Марианну с Лионелем, меж них потоком проливаются пары из самых молодых и подвижных. Валме задорно прищелкивает каблуками, Мевен ловит беленькую хихкающую птичку в объятья. – Удача, все-таки, на моей стороне! – хмыкают сзади. Леонард Манрик без спроса и предложения подхватывает хозяйку дома в новой фигуре, но как только размыкаются их руки, знакомая твердая ладонь мягко тянет Марианну к темно-красному камзолу. На сей раз возмущенно распахнутый рот все-таки удается заметить. Потом она видит этот самый рот снова, когда Лионель заново игнорирует просьбу Манрика передать партнершу. Когда во время гавота Лионель, пропустив первую четверть, забирает Марианну на все последующие. Когда не отдает на каскарду. Когда наблюдатели начинают посмеиваться. Когда девицы в белом глядят с заметным сочувствием. Когда на протяжении всей жиги Савиньяк держит баронессу так близко, что дым от полыхающих остатков куртизанской чести ест ему глаза. – Господин полковник не слишком доволен вашим самоуправством, граф, – шепчет Марианна, прильнув теснее к широкой груди. Она играет на стороне Савиньяка: ей очень нравится апельсиновый конфитюр. – Я на это рассчитываю. – Насколько же сильно он вам насолил? – Настолько, что догадался прихватить секундантов, – Савиньяк почти мурлычет, ведет кончиком носа по скуле своего драгоценного приза, и кожа под всеми слоями тяжелого бархата и нежного муслина горит от прикосновений, что наконец стали собственническими. Ухоженные пальчики разглаживают сукно камзола, теребят краешек широкого шейного платка, кокетливо считают пуговицы. Коко не любит, когда Марианна настолько откровенно вульгарничает, и потому посылает в ее сторону строгий взгляд. Новой перемены композиций не случается: мужчины приходят к Капуль-Гизайлям, чтобы пить, играть и питаться сплетнями, а танцы и так безнадежно затянулись. Теперь всех обуревает жажда, и вино расходится с поразительной быстротой. Бон-боны, впрочем, тоже. Силы, растраченные в пируэтах вокруг балерин, требуется немедленно подкрепить. И острая баранина на шпажках, и ароматный сыр, и холодная оленина с травами, и яблочное желе, и пикантные оливки, и даже странноватая гоганская гусятина с горчицей – блюда с закусками пустеют на глазах. – Разве нет более легкого способа вызвать человека на дуэль? – обойдя столовую залу и собрав комплименты насчет угощения, Марианна возвращается к Савиньяку, – Наш уважаемый господин полковник мог и не разозлиться: в море полно рыбы. – Рыбы – полно. И пусть она вся достанется нашему уважаемому господину полковнику, – он предупредительно подливает вина в ее почти опустевший бокал и наполняет свой, – А я предпочту провести ночь с найери. Какая занятная самонадеянность! – И где же вы собираетесь ее найти? – В вашей спальне, сударыня. Красивые слова от мужчин Марианна слышит так часто, что восхищения кажутся малозначимым шумом, навроде птичьего щебета или шелеста листвы за окном. Их требуется принимать с терпеливым достоинством и легким намеком на благосклонность, а после – ждать настоящей беседы. Комплимент Лионеля Савиньяка – между прочим, первый из его уст за весь вечер и чудовищно пошлый – и не комплимент вовсе. Предложение без знака вопроса. И Марианна, пожалуй, примет его из одного только интереса. В конце концов, ей давно хотелось узнать, как сильно отличаются друг от друга близнецы… – Может, вы ее и найдете… Если расскажете, в чем провинился Манрик, и почему вызвать его за это самостоятельно вы не можете, – быстрый шепот ловко скрывается от наблюдательных глаз уважаемого господина полковника приподнятым бокалом. В ответ Савиньяк лишь едва заметно склоняет голову. И в то же мгновение у блистательной баронессы принимаются болеть ноги. Ах, она решительно изнемогает! Пока ваш безудержный пыл, милый граф, вел меня в танце, я чувствовала себя молоденькой козочкой, но теперь… Ох, эти туфельки – совсем новые, они, похоже, натерли мне ноги. Создатель, как неловко! По меньшей мере три разных мужских голоса изъявляют желание проводить уставшую хозяйку к софе, к креслу, усадить на высокий стул и объявить Королевой Весны – последнее предлагает Леонард Манрик. В вопросах куртуазных ухаживаний он заметно опережает молчащего Савиньяка… Так Марианна думает ровно три секунды. А потом взмывает над толпой, подхваченная сильными руками. – Куда прикажете, сударыня? – Лионель умудряется одновременно быть развязно близким и педантично вежливым. Кто бы мог его этому научить?.. – Право, не стоит, граф, – жаль, что краснеть по заказу Марианна не умеет. Зато она умеет многообещающе улыбаться, – Но если вас не затруднит… Я бы хотела переменить обувь. Гардеробная наверху. Естественно, без смешков, расстроенных вздохов и завистливых шепотков не обходится, но они, губительные для благочестивых дворянок, вслед царице олларианского полусвета звучат фанфарами. Качаются язычки пламени в подсвечниках, задетые легким стремительным шагом. Марианна успевает заметить, что ее гостеприимный супруг занят оживленной беседой с господином в васильковом дублете и в упор ничего не видит. Что Манрик весь окрасился в родовые цвета. И что “госпожа Контрерас” одобрительно кивает, заговорщически подмигивает и одними губами говорит “жди”. Больше ничего – шумная столовая зала остается за поворотом коридора.

***

– …нашему уважаемому господину полковнику нельзя не отдать должное: месть вышла преотличная. Выдержанная, холодная и сторицей, – Савиньяк убирает из-под загривка волосы и опускает голову обратно на колени прекрасной даме. Широкое мягкое ложе под полуопущенным балдахином – словно маленький шатер, откуда можно любоваться яркими птицами в саду. Сад вечерний, потому что в комнате совсем мало свечей, и шпалера плохо освещена. Но это не беда. Как и то, что и корсаж, и юбки, и чулки прекрасной дамы все еще пребывают в целомудренно нетронутом виде. Из нарядов пострадали только две пары обуви да темно-красный камзол. Марианна всенепременно сделает так, чтобы этот камзол граф забыл. И вернулся за ним через пару дней… – Так это была месть? За что же? В самом деле, Манрики и Савиньяки друг друга не особенно жалуют, но переодевать всю дворцовую гвардию из черно-белых мундиров в зеленое и розовое просто так Леонард бы не стал. – За дерзкие слова, – Лионель сухо хмыкает и снова замолкает. Марианне приходится мягко дернуть его за ухо: – Ну продолжайте же! Нельзя томить женщину недосказанностью! Нахальная ручка немедля оказывается пойманной, поцелованной – ну наконец-то! – и миролюбиво уложенной на широкую мужскую грудь. – Прошлый Зимний Излом, как вы помните, совпал с днем Святого Танкреда. В войсках это большой праздник, и наш король устраивал масштабное гуляние для тех ратных деятелей, кто был в городе. Само собой, интендантскую службу тоже поздравляли, даже несмотря на то, как отвратительно она проявила себя в последних каданских походах. Герцог Алва в боях потерял меньше людей, чем погибло от дурного провианта и обмундирования. Полки моего брата на треть оказались небоеспособны, потому что интенданты поскупились на подковы и сбрую. Леонарда Манрика следовало бы застрелить на месте, но господин тессорий вовремя перевел сына в столицу и замел следы. И сын этот успешно прятался по углам, пока его не настигло королевское приглашение. Доказательств вины на руках у нас не было, а что-то требовалось делать. Вы знаете, герцог Алва не церемонится с предателями и казнокрадами. Но нужен был предлог… Малейшего пустяка бы хватило для того, чтобы Манрик получил вызов на дуэль. И мы всячески пытались этот пустяк из него вытрясти. Напились, стали задирать его, смеяться, в том числе и над родовыми цветами. Кажется, я обозвал его розаном из-за фамильных тряпок и посоветовал отойти от стены, дабы никто из пьяных гвардейцев не перепутал его с клумбой и не решил ненароком “полить”. Росио возразил, мол, от такого наш дорогой интендант только ярче расцветет… Впустую. Уважаемый господин полковник зеленел, пунцовел, шел сыпью, но молчал. Вполне разумно боялся, надо думать, – Савиньяк на мгновение презрительно скривился, – Доиграть партию нам не дали: Алву в те дни вызвали в Торку, где он и остался на зиму. А Манрик, похоже, решил, что все сошло ему с рук. Запомнил обиду. И обнаглел. Неделю назад пришел срок переобмундирования королевской гвардии… и вот мы имеем то, что имеем. Марианна задумчиво перебирает светлые пряди, которые Савиньяк не считает необходимым завивать в угоду придворной моде. Вечно с этими великими маршалами так: надеешься на забавную историйку, а получаешь рассказ о сотнях смертей. И говорить о них принято вскользь, легко, походя. Рыжий индюк проворовался, потому что решил пристроить новую веранду к особняку – и за это жизнями заплатили люди, которые особняки иначе как из-за ворот и не видели никогда. О, Марианна тоже любит и веранды, и особняки, и непомерную роскошь в тысячу горящих шандал. Но платит за них собственным телом, не чужими. – Я расстроил вас, сударыня, – прикосновение Савиньяка к щеке холодно, а взгляд – внимателен. Неприятные глаза, такие темные, что зрачка не различишь. В них трудно что-то прочесть, да и не стоит: важное в этом человеке заперто под замок и сохранено для своих, чужим остается прохладное равнодушие. Вот и главное отличие между братьями. – Мне жаль. Вы должны улыбаться. Марианна очаровательно улыбается. Она ведь должна. Хорошенькие головки куртизанок не созданы для размышлений. Лионель ей не верит: – Наш уважаемый господин полковник получит причитающееся в любом случае. Возможно, в двойном размере – теперь у меня с ним личные счеты. Думаю, легко вообразить выражение, что приняло мое лицо против всякой воли, когда мне принесли зеленый с розовым мундир и провозгласили, что это мне отныне и носить… Клянусь, несчастный ординарец в страхе бежал до самой Тарники – до сих пор найти его не могу. На сей раз улыбка выходит искренней: – Подозреваю, в гневе вы ужасны и необоримы, так что я не удивлюсь, если молодой человек добежит аж до Гайифы, – Марианна глядит на Савиньяка с кокетливой укоризной, – Но как так вышло, что это допустил король? Обрядить дворцовую гвардию в родовые цвета конкретного дома – это же неслыханная наглость! – Имея тессория в отцах, а кардинала – в отъезде, можно позволить себе и не такое. Когда подошел срок для переобмундирования, старший Манрик упал в ноги Его Величеству со слезами на глазах: казна пуста, милорд! Но мы не можем позволить слугам государевым ходить в обносках, а посему Манрики, как самые первые и верные вассалы короны, готовы отдать бравым служакам собственные последние носки… Правый – зеленый, а левый – розовый. Не удержавшись, Марианна хихикает. – Вам смешно, а мне ведь действительно принесли два разных чулка, – по лицу Савиньяка невозможно сказать, серьезен он или пытается развеселить даму, – Только представьте: абсолютно всё, вплоть до лошадиных шор и каблуков на сапогах распоследнего конюха, в изумрудно-карминовых оттенках. Как говорит наш общий друг: “Какая прелесть!”. И ведь переодеть гвардейцев в старое тоже не выйдет: интенданты забрали изношенное обмундирование, якобы, для отправки в марагонское ополчение. – Неужели все теперь ходят в манриковском?! – представить Марианне это совершенно не удается: черно-белый мундир был и останется символом и власти Олларов, и талигойских побед, – Невообразимое извращение! – Нет, – усмешка касается и губ Савиньяка, – Через несколько дней гвардия получит обратно свои мундиры. А до тех пор будет нести службу в цивильной одежде и кирасах. Это… не так вызывающе, как исподнее. Именно в нем неделю назад грозился заступить утренний караул, когда разглядел выданные тряпки. Признаться, у меня была мысль позволить… Но до лета еще далеко. К тому же, во дворце много женщин. – Некоторые женщины не отказались бы полюбоваться исподним королевской охраны, – Марианна смеется, а потом недвусмысленно касается крупного крепкого узла на чужом шейном платке. Тот, будто по волшебству, легко поддается ласковым рукам, – Но неужели в казне все-таки нашлись средства ещё раз переодеть гвардию? Тихий скрип откуда-то из-за полога не позволяет Савиньяку ответить. Следом за скрипом раздается шумный шорох, но его Лионель встречает уже на ногах, легкой пружиной сорвавшись с нежного крючка. Марианна только и успевает неслышно охнуть да высунуться из-за покрывала. Подхваченные было ножны небрежно плюхаются обратно на ворсистый ковер: – Твое желание оказаться в моей постели переходит все границы, – улыбка, самая настоящая, широкая и радостная слышится в голосе Лионеля. Марианне одновременно страшно жаль, что она видит лишь льняной затылок, и ужасно любопытно взглянуть, кому предназначается столь пикантная реплика. – При чем здесь ты? Я лез в окно к прекрасной даме. Впрочем, не уходи – от десерта я тоже не откажусь, – насмешливый ответ произносится по-кошачьи плавно, на знакомый манер тянутся гласные. Марианна не в силах больше ждать: она торопливо скатывается с кровати и видит, наконец, как весело скалится в лицо другу Рокэ Алва. – Сударыня, – наглец кланяется ей, как королеве, роняет шляпу в кресло и встряхивает вороной гривой, – Прошу простить, что явился без приглашения. Ваше окно было столь заманчиво приоткрыто… Я не удержался. Так вот кого Салиган-Контрерас велел ждать! Что ж, такое ожидание сулит окупиться куда приятней эсператистского. Не то, чтобы в спальне Марианны никогда не бывало двоих мужчин разом… но чтобы Алва и Савиньяк! Вечер неудержимо становится самым томным в ее жизни… Или нет? Ворон вежлив, но улыбается он не ей. – В моем доме вы всегда желанный гость, герцог, в какое бы окно не решили забраться, – Марианна возвращает Алве реверанс, – Но разве вы не должны быть в Торке? – В Торке закончились война и вино вместе с причинами моего там пребывания. К тому же, фок Варзов вбил себе в голову, что меня нужно всенепременно женить… – Рокэ изображает рукой неопределенный жест, – Обрекать маршала на заведомо проигрышную кампанию я не хотел и потому удалился. – И правильно сделали! – смеется Марианна и вспоминает, наконец, что искушенной куртизанке не пристало пялиться на Ворона с беспардонным восхищением, как живописно ни трепал бы ветер витые кудри. Она дергает за шнурок колокольчика, призывая слуг, – Со мной вам не грозит ни жажда, ни женитьба. Разве что войны предложить не могу: кровь в моем доме будет литься только в бокалы. А пока мы ее ждем, прошу, располага… Металлически яркая вспышка – это Алва небрежным щелчком отправляет в полет что-то не больше полупальца размером. Марианна не успевает разглядеть: вещица прячется в широкой ладони Савиньяка. Граф, надо сказать, не впечатлен другом ни капли: ни сияющими сапфирами его глаз, ни лихим побегом из-под гипотетического венца, ни внезапным подарком – широкая улыбка скрылась до обидного быстро: – Закрой окно. Марианне теперь чудится тень недовольства в жесткой складке губ. Ворон глядит пристально, но, удивительное дело, и впрямь тянется к створкам. Разве что мурлычет обманчиво мягко: – Не беспокойся, мы с баронессой не дадим тебе замерзнуть… Такое нахальство если кому и прощается, так только Кэналлийскому Ворону. И исключительно после подтверждения делом. Но отчего-то кажется, что требовать оного прямо сейчас не следует. Лучше отступить тихонько в теплый полумрак и шепнуть прибежавшей служанке принести вина и бокалы. Пусть мужчины придумают вежливую отговорку для того, чтобы уйти – им, похоже, есть, что обсудить наедине. Марианна долго и подробно объясняет сонно хлопающей ресницами девице, какие именно фужеры стоит принести и сколько бутылок откупорить. А мужчины молчат. Алва выжидающе рассматривает Савиньяка. Савиньяк равнодушно глядит на Алву. Благожелательно ленивая тишина расползается, звеня все неприятней. Как бы не вышло чего… Благопристойной барышне следовало бы выскользнуть из спальни вслед за прислугой, но свою благопристойность Марианна потеряла так давно, что уже и не помнит, как та ощущалась. К тому же, влезать обратно в узкие неудобные туфли Марианне страшно не хочется. Поэтому она на носочках кошачьим шагом пробирается обратно к теплому ковру и зябко жмется к твердому боку Лионеля: – Здесь и правда стало довольно прохладно – из оконных щелей так дует… – густые ресницы принимаются порхать еще невинней, когда мужская рука непроизвольно ложится на женскую талию, – Не стоит ли нам всем переместиться под полог? В тесноте да не в обиде! Синие глаза будто случайно касаются взглядом стихийных объятий: – Боюсь, сударыня, что я вынужден украсть вашего кавалера… – Нет нужды, – неужели Лионель Савиньяк и правда устало вздыхает?! – Госпожа баронесса в данном случае знает больше твоего, – а вот и новый поцелуй, все в ту же ручку, под тем же ничего не выражающим кэналлийским взглядом. Ах, милый граф, ну разве так вызывают ревность у мужчины? Всему вас, приличных, учить надо… – Спускаться вниз еще рано. Впрочем, наверное, не стоит утомлять даму пересказом уже слышанной истории… – Очень даже стоит! – протестует дама и подталкивает Савиньяка к постели, не забывая призывно протянуть поцелованную ручку к Алве. Тот мгновенно прикладывается к ней сам. Ровно к тому же самому месту. Создатель и все святые, как же они воевать умудряются при такой-то вопиющей очевидности?

***

– …средства на человеческое обмундирование в тессории обещали выделить, но не раньше Осенних Молний, потому я раздобыл их самостоятельно, – Лионель крутит в руках золотую брошку – пухлая рябиновая гроздь в россыпи кровавой шпинели скупо блестит в отсветах канделябров, – У матери таких гарнитуров было не меньше десятка: гости на свадьбе изобретательностью не отличались. Она давным-давно сплавила мне несколько штук, будто бы для будущей невесты. Невесты не было и нет, а украшения пригодились… Им втроем под пологом удивительно уютно. Безусловно, совсем не такой Марианна представляла свою первую встречу с великим и ужасным Вороном в этой постели, но новый вариант представляется еще более любопытным. Здесь темно, тепло, и голоса звучат приглушенно интимно. На правах хозяйки Марианна устроилась головой на груди Савиньяка, а ноги сложила на бедра Алве, и теперь унизанная перстнями кисть бездумно выглаживает тонкую ткань чулок под игриво поддернутым подолом. Черные глаза наверняка внимательно следят за каждым движением: Лионель делает почти неслышимые паузы в повествовании, когда своевольная ладонь скрывается под оборками нижней юбки. – Но как же теперь быть вашей будущей невесте? – Марианна поднимает лицо и почти касается губами голой кожи: куда делся шейный платок Савиньяка, никому не интересно. Ласковые пальцы отводят светлую прядь с закаменевшего лица, – Я не верю, что вы отчаялись ее повстречать. – Что мне еще остается, когда лучшая женщина принадлежит другому? – мягко мурчит Савиньяк будто и не своим тоном, и нежная рука оказывается в плену: обручальный браслет соскальзывает чуть ниже к локтю, а к освободившемуся запястью прижимаются сухие горячие губы. – Льстец и врунишка, – улыбается Марианна и ни одним мускулом в лице не выдает того, как крепко вдруг сжимается рука Ворона на ее голени. Еще бы: Лионель ведь отпускает ее и принимается за куда большее непотребство. Он прикалывает рябиновую брошь в самый мысок выреза на низком корсаже платья. Высокие, чуть сдавленные тесной одеждой полукружья грудей практически ложатся ему в ладони. Марианна дышит глубоко и часто. Нестерпимо синим горят глаза напротив. А Лионель все возится и возится, поправляет что-то… Догадается ли сунуть пальцы под ткань? Или тогда им обоим не сносить головы? – Вам очень идет, сударыня, – Алва даже не думает отводить взгляда, и касания его вновь мягки. Но оставить выпад без контратаки он не может, – Я прикажу доставить вам остальной гарнитур, как только доберусь до дома. Руки Лионеля замирают: – Ты… – Я купил все, что узнал. Не дрожи в паре шагов свечное пламя, под пологом можно было бы разглядеть мечущиеся молнии. В чем именно дело, Марианна имеет ни малейшего понятия, но может попробовать догадаться. Она слышала и о синем плаще на плечах графини Савиньяк в день похорон мужа, и о вечном покровительстве. Любовников Коко плоды фаворитизма обычно очень радуют, но здесь, похоже, совсем другая история. Что мог подумать Рокэ, когда увидел на прилавке ювелира знакомые украшения? Что Савиньякам понадобились деньги, и срочно. Что случилась беда. Что нужно помочь, причем тихо и не роняя достоинства графини: драгоценности он всенепременно вернул бы владелице. Вряд ли Алве в голову пришло, что Лионель взялся переодевать дворцовую гвардию собственными силами, не желая тянуть средства из фамильной мошны. – Господа, думаю, вино подышало достаточно, – Марианна тянется к подносу и передает бокалы мужчинам, едва не насильно заставляя отвлечься от поединка непримиримых взглядов, – Герцог, мне нужно ваше мнение: эта лоза совсем молодая, ее растили на юге Рафиано, а потом вино заставили бродить дважды. Видите пузырьки? Это следствие нового метода. Мой супруг очень высоко оценил то, что получилось. Конечно, никто не станет выяснять отношения здесь и сейчас, но повисшее напряжение следует разбавить. Пусть и сомнительным вином. Мужчины пьют, Марианна тоже. Ей нравится, как эти “слёзы” щекочут нёбо и язык, и в чужом одобрении она не нуждается, но все равно выслушивает честный и подробный отчет герцога Алвы, задает вопросы и оставляет Савиньяку время смириться с непрошенной заботой. Вино неожиданно нравится всем, потому что на поднос возвращаются совершенно пустые бокалы – ведь вряд ли гордые маршалы выхлебали странное пойло в попытке хоть как-то заглушить вскипевшее недовольство. Провокация ревностью и унизительная опека остаются в прошлом: под балдахином вновь воцаряется мирная ленная томность. Марианну, как любимую домашнюю кошку, опять наглаживают с двух сторон, и ей очень это нравится. Коко никогда не навещал ее альков вместе со своими любовниками, и ей интересно, станет она пятым колесом или, наоборот, вместилищем всех неизлитых чувств. Гости, впрочем, не торопятся просветить хозяйку по этому вопросу, ведь спешить действительно некуда. Можно вытянуть ножку, позволить гладкому подолу соскользнуть с коленки и обнажить подвязку чулка, чтобы господин Первый Маршал немедленно оную поцеловал. И чтобы господин капитан королевской охраны тут же чуть переместил бедра. Видимо, чтобы не упираться в спину прекрасной Звезде Олларии самым своим естеством. Впрочем, наверняка говорить сложно: корсет такой плотный, а на женское платье уходит возмутительно много ткани. Столько глупых ненужных лишних тряпок… Ах, как хорошо бы смотрелись эти горящие синие глаза над самым ее межножьем. Они бы, конечно, глядели не на нее, а выше, в лицо Савиньяка. Но зато весь красный и мокрый от соков рот Алвы достался бы именно ей… Марианна тяжело вздыхает, и оба мужских взгляда провожают взлет и падение рябиновой броши в ложбинке ее груди. Красиво, маняще поблескивает рубиновая шпинель. И крючки корсажа так удобно расположены спереди: только протяни руку… – Проблему с обмундированием ты решил. Но что ты планируешь делать с Манриком? – Алва осторожно привстает и тянется наполнить бокалы. Разрубленный, Леворукий и все его кошки, Змей! – Ничего нового: подстрелить на дуэли. На шпагу он все равно не согласится ни при каком раскладе, – Савиньяк отвратительно вежлив и сперва передает вино Марианне. Кипучие “слезы” хочется прикончить в два глотка, но благовоспитанные баронессы так не поступают. А троица ведь определенно играет здесь в благовоспитанность, кэцхен бы драли этих недогайифцев! Помнится, маменька про таких говаривала: “Либо эсперу сними, либо панталоны надень”. Стесняются они друг друга, что ли?! …Или у них еще ничего не было? – Не слишком ли мягко? К тому же, в прошлый раз Леонард от дуэли бегал, как от огня…– Рокэ, наконец, заканчивает с бокалами и возвращается к ненавязчивым ласкам, которым Марианна больше не верит ни на суан. – Граф сделал сегодня все возможное, чтобы разозлить нашего уважаемого господина полковника, – она глотает щекотную “слезу”, почти не чувствуя вкуса, – Собственно, мы поднялись в спальню именно с этой целью. – Манрик здесь? – синие глаза становятся жестче, зрачки хищно сужаются, и это заметно даже в уютной полутьме полога. – Когда мы уходили, он угощался тарталетками с пряной вепревиной, – мужские игры больше не забавляют Марианну, она полна разочарования и тоски. Возможно, апельсиновый конфитюр не стоит того, чтобы вечно подыгрывать его поставщику, раз поставщик этот обидно равнодушен. – Что ж, стоит всенепременно его поприветствовать, – тянет Алва, зачем-то подцепив подвязку чулка пальцем, – Но сперва… Ли, тебе не кажется, что мы вопиюще неучтивы по отношению к даме? Лица Савиньяка она не видит, но слышит мягкую усмешку в его ответе: – Безусловно, – мурашки прокатываются по голой шее от горячего выдоха, – Придется нам молить о прощении… Когда одновременно взлетают многочисленные юбки, а сильные руки в одно движение безжалостно расправляются с крючками корсажа, Марианне остается только тихо и радостно пискнуть.

***

Они спускаются вниз, но Марианне кажется, что стоило бы еще полежать. Туфли, как и платье, она сменила, но шаги отчего-то все равно выходят неуверенными. Если бы не твердая рука Ли, она бы осела еще где-то на вершине лестницы. Рокэ – “Росио”, Ли звал его “Росио” – с непроницаемым лицом усаживает Марианну на софу, в самую кипу мягких подушек. Лионель подает бокал, горячей ладонью сжимает ее ослабевшие пальцы. Никто не видит, как округляются глаза Констанса, и как восхищенно присвистывает “госпожа Контрерас”. Марианне, в общем-то, все равно. У нее до сих пор немного кружится голова и дрожат коленки, а еще ужасно мокро между бедрами. Ей предлагали остаться в постели – это и следовало сделать – но пропустить расправу над Манриком она не может. Как и узнать, для чего Алве понадобился самый быстроходный из ее слуг. Еще соображать бы хоть немного… И видеть что-то кроме унизанных перстнями пальцев, жадно впившихся в льняной загривок. Ни за что на свете она не расскажет никому о том, что сегодня было в ее спальне. Никогда. Ни за какие подачки или привилегии. Даже мужу не передаст. Вовсе не потому, что ее попросили хранить тайну – об этом Алва с Савиньяком и словом не обмолвились. А потому, что она оставит этот вечер только для себя. Он будет её. Они будут её. У них впереди многое: и другие разделенные женщины, и бочки выпитого вина, и войны, и тоска, и признание, и тонкое опасное “вместе”. Но то, что будет, по-настоящему началось сегодня. С ней. И она никому этого не отдаст. – Сударыня, вам нехорошо? – мастер… как же его зовут? Фабьен! Мастер Фабьен обеспокоенно заглядывает в ее лицо, – Вы так бледны. Марианна широко улыбается ему в ответ: – Все в порядке, я просто немного устала. Как вы находите сегодняшнее общество? – О, вечер на диво хорош! Жаль, что вы не застали чтения господина Барботты: он столь тонко чувствует природу! Представьте, даже пню посвятил тринадцать строф! Что… Что-то не так? Марианна хохочет. Слушать о воспетом в тринадцати строфах пне – или оказаться в центре черно-белого вихря упоительной страсти. Какой выбор! Какое упущение! Она скорей прячется за бокалом, пьет вино – совсем обыкновенное, без воздушных пузырьков, и никто не откидывает назад рассыпавшиеся кудри, чтобы слиться ртами, облизав ее шею. По мере того, как приходит в себя разогнавшееся сердце, все вокруг обрастает подробностями. Оказывается, господа любовники привели Марианну в залу, что дражайший супруг именует Карточной. Здесь тяжелыми портьерами плотно занавешены окна, а в массивных рамах вместо фривольных пастушек красуются древнегальтарские герои. Местечко напротив входа пустует: его супруг приберег для восхитительной Озгуры. Закатные отблески хищно изогнутых светильников прекрасно будут сочетаться с кроваво-черным плащом воительницы… Пока же они играют на лаке темного дерева и стопках монет, что идут в этом месте за фишки. Народу полно. Кругом смеются и проклинают судьбу, пьют за победу и запивают поражение, хлопают друг друга по плечам и тянут со вздохом из-за пазухи отощавший кошель. Двумя крупными котами на мягких лапах залу обходят Черный и Белый… Или Синий и Красный? Талигойская литературная традиция требует помянуть лед и пламень, но Марианна теперь наверняка знает, что пламени там два, и что, скрестившись, они разгораются десятикратно. Язык невольно обмахивает губы, весь кармин с которых остался где-то в спальне: Черный и Белый тихо загоняют дичь, ненавязчиво берут в клещи. У дичи длинные тонкие ножки-палочки, изогнутый клюв, нежно-розовое оперение и полная уверенность в собственной безнаказанности. Манрику нынче везет в картах, потому что в любви повезло Лионелю – он выбрасывает на стол восхитительную комбинацию и со снисходительной усмешкой гребет выигрыш к себе. Уголки его губ раздраженно дергаются книзу, когда он замечает за спиной обобранного оппонента темно-красный камзол. – А, Савиньяк, – господин полковник буравит собственную погибель взглядом, который ему самому явно представляется тяжелым и многозначительным, – Составьте мне компанию. Бедному Сэц-Аррижу уже нечего ставить. А вы, я слыхал, заядлый игрок. – Вы путаете меня с братом, Манрик, – Лионель не двигается с места, хоть несчастный Сэц-Арриж и освобождает ему кресло, – Я редко играю. – Зато я играю часто и охотно! – оскал у возникшего из ниоткуда Алвы ледяной, и он пробирает фламинго до костей. Ворон небрежно сметает карты со стола под восхищенные вздохи публики: ах, Первый Маршал здесь! кто-нибудь видел, как он пришел? как дела в Торке, герцог? победили всех дриксов и теперь пришли побеждать нас, ахаха! Марианна спешно подбирает юбки и перемещается ближе, всучив недопитый бокал Фабьену: – Неужели две самых богатых казны в Талиге собираются схлестнуться за карточным столом в моем доме? – она оживленно обмахивается ярким веером и останавливается по правую руку от Леонарда, – Это будет развлечение Круга! Хотя… даже не представляю, какими должны быть ставки, чтобы всерьез вас поколебать, господа… На ее звонкий голос невольно стекается новый народ, теперь столик окружают со всех сторон, среди мужчин виднеются белые пушистые перышки танцовщиц. Откажись от игры сейчас – и весь цвет Олларии станет шептаться за твоей спиной, что ты не только жмот, но еще и трус. Прижатый к стенке Манрик сглатывает подступающую дурноту. Как, должно быть, трясутся его поджилки! Выиграть у него не выйдет, и он это знает. Проиграть по-честному тоже не дадут: Алва станет мухлевать едва ли не в открытую, нарываясь на обвинение. А потом – вызов, выстрел или удар шпагой… Серые траурные одежды домочадцев. Финал неизбежен. Светлые глаза лихорадочно бегают по пустому столу, нервно сплетаются и расплетаются пальцы, под рыжими волосами проступает испарина. Что остается? Только в упор не замечать шулерства при всей честной толпе. Проницательный и тонкий ум Леонарда Манрика будет принесен в жертву его собственному желанию жить. Но как же тщеславие, честолюбие? То самое, которое заставило переодеть в зеленое с розовым всю дворцовую гвардию! Может, все-таки есть шанс переиграть, пережулить Алву? В конце концов, Ворона любит война. Деньги же любят Фламинго. Рокэ лениво потягивается, почти зевает, разглядывает собственные ногти и со скучающим видом вдруг предоставляет мышке возможность сбежать из когтистых лап: – Золотом мы можем завалить друг друга по самую макушку – это вряд ли хоть немного расцветит наш вечер. Согласитесь, полковник, на деньги играть уже не интересно. Зеленеющий Манрик неверяще замирает: – На что же тогда?.. – Поставьте коня, Алва! – доносится откуда-то слева. – Сыграйте на поместье! – справа. – На титул! – из глубины. – На раздевание, – перекрывая всех, трубно гласит госпожа Контрерас, она смеется, и мощный бюст ее вызывающе трясется. Народ взрывается хохотом, и в этот момент Савиньяк, поймав взгляд Марианны, едва заметно кивает. По позвоночнику взбегает дрожь. Создатель, что же задумали эти двое?.. Впрочем, что бы это ни было, Марианна им поможет. Она лукаво касается кончика носа сложенным веером и мягко притирается бедром к плечу Манрика: – Почему бы и нет? Сегодня среди нас достаточно дам, Леонард. Не откажите нам в удовольствии поглядеть на Первого Маршала в первозданном виде… Белые птички, как по команде, принимаются щебетать и упрашивать, протискиваться поближе к столу. Алва лишь мимолетно улыбается. У него изувеченная шрамами спина и тонкая полоска черных волос внизу живота, а еще он умеет издавать потрясающие звуки, когда Савиньяк накрывает ртом сперва один его сосок, потом другой… Марианна с тихим треском распахивает веер. В доме слишком жарко сегодня. Зеленоглазая лебедушка с тугим светлым завитком волос, что кокетливо выбился из прически, мурлычет, уставившись на Манрика: – Не знаю, не знаю, мне больше веснушки по душе… Сильный пол вокруг снисходительно посмеивается: им глядеть на мужское исподнее не особенно интересно. Разве что Фабьен густо и восторженно краснеет, не в силах поднять взгляда на Алву, да Констанс, порозовев щеками, оживленно мечется вокруг стола, приговаривая: – Ахаха, ну раз дамы просят… Не можем же мы отказать прелестницам! – На раз-де-ва-ни-е! – постановляет “госпожа Контрерас” и зычно призывает прислугу принести новую колоду. Савиньяк глядит в упор на Марианну и качает головой. – С картами получится несерьезно, – быстро подхватывает она игру. Оперение веера порхает нервным крылом, – Нам придется ждать целую партию для того, чтобы проигравший снял какой-нибудь жалкий чулок. – Настоящая красота стоит ожидания, – Салиган изящным жестом поправляет съехавший на сторону парик. Неизвестно, как Алва умудряется невозмутимо сидеть на месте под такой мощной атакой многозначительных взглядов, полных пышущей страсти. – Несомненно, сударыня. Хорошее вино с годами становится лучшим, – его губы мимолетно касаются ручищи, что одиозная госпожа с готовностью ему тянет. Савиньяк закатывает глаза. Марианне приходится прикусить губу. – В кости играют быстро! – соображает зеленоглазая пташка. Красавица совсем не против занять при Манрике место Марианны, и та с удовольствием его уступает. Уважаемый господин полковник должен чувствовать поддержку, когда начнет проигрывать. И охотней скидывать портки под восхищенным взглядом. Рокировка оказывается удачной: Леонард улыбается пташке почти расслабленно. Еще бы! Жулить в кости невероятно тяжело, для этого нужна сосредоточенность, ловкость и навык. А Алва за три минуты уже успел вылакать полный бокал “крови” и попросить добавки. Даже он не сможет подменить кубики на пьяную голову. Похоже, решать судьбу Леонарда из славного рода Манриков сегодня действительно будет Случай… – Кости так кости, – легко соглашается он, покачивая в руке ополовиненный фужер, и даже залихватски скалится противнику, – Рокэ, давайте поскорее уважим дам и займемся чем-нибудь более приятным! Что имеется в виду под “приятным”, понять несложно – зеленоглазка лукаво дергает бровью. Она же – на удачу – дует в расписной деревянный конус с парочкой игральных костей, когда слуга подносит его к столу. Манрик переворачивает конус, елозит им по сукну, и в затихшем зале отчетливо слышится гулкий перестук кубиков о стенки. – Ах, это так волнительно! – взвывает “госпожа Контрерас”. На случай, если ей вздумается лишиться чувств, граф Килеан стремительно покидает гипотетическую зону поражения. Вот стук прекращается, конус взмывает вверх… Шестерка и тройка, девять! Недурно, но и не идеально. Толпа не издает ни звука, потому что за кости берется Рокэ. Марианне очень не хочется делить с публикой ни исполосованную спину, ни три маленькие родинки под ключицей. Они с Лионелем не оставляли следов, но если Алве было хоть вполовину так же хорошо, как ей самой, то он должен все еще чувствовать горячие прикосновения к коже. Ворон не церемонится: пара резких движений – и конус снова взлетает вверх. Две четверки. Зала наполняется жидкими мужскими шепотками и довольным женским смехом: – Просим, маршал, просим! – Долой оковы, Ворону пристало летать в натуральном оперении! – Только не кольца: украшения не считаются! На тонких губах играет снисходительная полуулыбка. Будто Алва и правда пресыщен таким навязчивым и недвусмысленным вниманием, бесцеремонным любопытством, чужой жадностью и полным презрением к его собственным желаниям. Будто это он здесь – главная куртизанка Талига. Марианне становится неприятно и мерзко. Странно, себя она обычно не жалеет. У Савиньяка очень черные глаза и крепко сжатые челюсти. А Рокэ неторопливо распускает белый шейный платок под разочарованные стоны. Где он успел его взять? В спальне платка не было… О. Ворот Лионеля небрежно распущен, а камзол расстегнут – захмелевший гость немного расслабился, и не вдруг поймешь, что чего-то не хватает в наряде. Расписной конус снова в руках Манрика, и нарисованные астэры быстро кружатся над кипучими волнами, подчиняясь хаотичным движениям руки. Пятерка и шестерка! Рокэ выпадают тройка и четверка. Марианне вся эта затея с игрой и загадочной местью кажется совершенно низкопробной и пошлой, когда ошалевшие дамочки хватают равнодушно брошенный им синий жилет, когда глаза наблюдателей становятся странно блестящими. Примятый хлопок сорочки кипенно-бел даже в рыжем пламени свечей и так тонок… От сальности чужих взглядов он не защищает уже сейчас. Еще не поздно все остановить. Расхохотаться или расфыркаться, объявить развлечение глупым, устыдить молчащих мужчин, намекнуть на имперские их замашки, разогнать игроков по углам. Марианна с мольбой глядит на Лионеля. Тот только раздраженно ведет челюстью. Ему все это тоже не нравится, но он верит своему Росио. Даже если тот безрассудно просит еще вина. Треск игральных костей прерывает веселый трёп публики. Леонард Манрик не торопится: везти постоянно не может, но на нем, в отличие от Ворона, еще есть достаточное количество тряпок, чтобы можно было безопасно проиграть раза два-три. Единица и тройка. Марианна переводит дух, а танцовщица с зелеными глазами довольно хихикает. Действительно, сплоховать в ответ при таких шансах будет трудно. Алве выпадают пятерки. Дамочки с притворным разочарованием стонут и журят Манрика за то, что он скверно постарался. Будто в оправдание уважаемый господин полковник щедро снимает с себя сразу камзол вместе с перевязью: шикарная яблочно-зеленая парча расшита розовыми лентами и перламутровыми бусинами. Если бы за этим столом все же играли на деньги, и кошель Леонарда бы опустел, одного камзола хватило бы, чтоб перекрыть все долги. – Я постерегу, – мурлыкает зеленоглазая прелестница, и Манрик сам укутывает хрупкие плечи своим вопиющим великолепием. Вновь стучат кости, вновь публика затаила дыхание. Двойка и шестерка. Еще есть шанс… Марианне кажется, будто сердце ее совсем не бьется. Рано или поздно Рокэ должен начать выигрывать по-крупному! Иначе что это за план такой? Соберись Алва посрамить противника длиной своего клинка, достал бы стальной, а не… Беспокойство мимолетной любовницы никак не трогает его объект. Рокэ Алва лениво разглядывает узор на конусе и, ссыпав внутрь кости, подносит “госпоже Контрерас”. – На удачу, сударыня, – обворожительно улыбается он. Матрона рдеет совершенно девически и исправно принимается дуть, да так, что флюиды чесночно-сырной закуски изгоняют подальше тех зрительниц, что практически висят на спинке враньего стула. Приходится незаметно прикрыть носик надушенным веером. У Савиньяка слезится левый глаз. “Хлоп” – конус переворачивается на стол, коротко стучат кости. Четверка и шестерка. Воздух кажется сладким и чистым, Марианна с удовольствием глотает его, пока недовольно всхрапнувший Манрик расправляется с поросячье-розовым жилетом. Густо изукрашенное вышивкой чудовище отправляется на сохранение все той же лебёдушке. Теперь противники в равном положении: на обоих остались рубашки, бриджи, обувь, чулки и панталоны. На лице Рокэ не отражается ни радости, ни печали: он все с той же спокойной полуулыбкой собирает под оживленный гомон толпы кубики в конус и протягивает его Манрику. Марианна больше не замечает ни маслянных глаз, ни двусмысленных комментариев – их не становится меньше, скорее, наоборот: чем ближе развязка, тем более откровенные предположения витают над столом. Все это – фон, обязательный вал кипящих волн позади гордого стана Озгуры-ар-Дениз. Курлыканье всполошенных вороном кур. Леонард выбрасывает кости: четверка и тройка. Росио забирает конус, на его стороне весов оказываются тройка и пятерка. За кривоватой ухмылкой Манрик прячет мягкое биение тревоги. Он снимает туфли. “Ах, какие пряжечки!” – вздыхает кто-то, но верная пташка некуртуазно цыкает на товарку и приосанивается, забирая новую добычу. Снова перестук, снова на темном сукне белеют отполированные кубики. На верхушках обоих – по единственной злосчастной червоточине. Негромкий хохоток расползается по зале, Манрика хлопают по плечу – “Ну что ж вы так, сударь…” Алва выбрасывает двойку и тройку, но это мало кому интересно: Леонард долго возится под столом с бриджами, неловко ерзает и, наконец, выбрасывает на пол длинные белые чулки с зелеными тесемками подвязок. Под аккуратно завитой рыжей прядью Марианна различает капельку пота. Босые ноги неловко перебирают удивительно волосатыми пальцами, пытаются зарыться ими в истоптаное полотно ковра. Девицы с любопытством заглядывают вниз и делают большие глаза, перешептываются без прежнего кокетства. Ну да. Когти давно стоило подрезать… На лице Савиньяка выражение добросовестного палача. Алва по-прежнему равнодушен: он ведет устало шеей и глотает свое вино. Негромкого ворчания Килеана о том, что непотребство пора бы и прекратить, он решительно не слышит. Три проигрыша подряд – страшное невезение. Четвертый заставит Манрика сомневаться в честности игры. Но как смухлюешь в кости? Да еще и при такой толпе… Леонард гулко сглатывает и тянет конус своей избраннице: удача ему сейчас точно не помешает. Девицу когтистые лапы не смущают нисколько – она ободряюще улыбается и дует. Пятерочки! Прекрасный ход. Улыбка Манрика перестает напоминать кривую маску… …ровно до того момента, как Рокэ выбрасывает пять и шесть. – Да быть такого не может! – взвивается на ноги неудачник, позабыв обо всем. – Что вы имеете в виду, полковник? – елейный тон Савиньяка, к сожалению, живо усаживает его обратно. Только заикнись о том, что Алва каким-то образом умудряется шулерить – и в тебя немедленно прилетит перчатка. Лионель с удовольствием одолжит Росио свою, раз уж тот явился с голыми руками. Манрик дергает роскошный отложной кружевной ворот рубашки, будто задыхаясь: – Удача… сегодня крайне непостоянна… – бормочет он. Выбор у него невелик… В жертву несчастный приносит бриджи. В руках белокурой лебедушки собирается потрясающий комплект в тон ее глазам. Толпа, пересмеиваясь, придирчиво инспектирует исподнее Леонарда на предмет пятен. К его чести, ничего подлежащего осуждению, не находится – и подрагивающая, совершенно малиновая от напряжения ладонь судорожно елозит костями в конусе по сукну под холодным пристальным взглядом Алвы. Тот даже не трудится уже улыбаться, просто безучастно ждет окончания казни. Тройка и пятерка. Рокэ не глядит на кости, подняв конус в свою очередь. Ему все объявляют зрители неверящими охами и визгливым смехом. Шестерки, обе. – Это рафианское кружево, не так ли? – надменно растягивая гласные, интересуется он. Оборки муслиновой сорочки дрожат. Манрик путается в них совершенно беспомощно. Показавшая кожа и впрямь усыпана веснушками, а нервная краснота расползлась от корней волос до самой груди, на которой нет ни одного шрама. Не тронуты ни плечи, ни спина, ни живот. Леонард Манрик выглядел бы весьма приятно со своей широкой грудью и красивыми мышцами, с подтянутым животом – но он чего-то страшно боится, и потому ёжится, пытается сбиться в комок, спрятаться сам в себе. Он вызывает жалость. Еще один тур – и сбудется ночной кошмар, известный всем и каждому: нагой беззащитный ты перед смеющейся толпой. Ходуном ходит породистая челюсть – это нервно стучат зубы. Откинувшись вольготно на спинку стула, Алва мерно поглаживает большим пальцем деревянный расписанный конус и изучает Манрика долгим, ничего не выражающим взглядом. И Манрик ёжится все больше. Настала его очередь бросать кости, но Рокэ не торопится передать ход. Все глядит и глядит, и пауза неприятно затягивается. Стихают разговоры, замолкает смех. Воздух, похоже, не колеблется даже чужим дыханием. В полной тишине торопливый перебор деревянных каблуков кажется оглушительно громким. Вбежавший в залу мальчишка-посыльный с объемным тюком неловко замирает, когда все взгляды обращаются к нему. Уголок губ Савиньяка едва заметно приподнимается. – С вас хватит на сегодня, – Алва бросает конус на стол и легко поднимается с места, – Одевайтесь. Со шумным выдохом помилованного в последний момент висельника Леонард отлетает от стола, будто отброшенный выстрелом, оборачивается к своей пассии… И не находит её. Светлые глаза в панике перебегают с одного недоуменного лица на другое: где же? где? где эта пигалица, собравшая все его тряпки?! – Я сказал, одевайтесь, Манрик, – за хищным взрыком Алвы следует глухой грузный шлепок – по сукну игрального стола расползается тот самый тюк, а из него лезет знакомая парадная военная форма. Мундир с начищенными пуговицами, колет, чулки, бриджи, сапоги, простая нательная рубаха. Идеальных, правильных черно-белых цветов. Отчаянно порыскав взглядом еще – вдруг эта дура все же здесь, вдруг просто бегала до отхожего места?! – Манрик бессильно зажмуривается. Притихшая публика не издает ни звука. Все осознают: происходит что-то серьезней обыкновенной расплаты за проигрыш. Те, кто часто бывает при дворе, понимающе хмыкают. Трясущейся рукой Манрик гребет к себе черно-белые портки, стискивает в непослушных пальцах грубую ткань. Отступает на шаг – уйти сейчас, натянуть на себя свой позор в одиночестве… Справа “госпожа Контрерас”, отбросив всякое жеманство, неслышно похлопывает веером по раскрытой ладони, словно дубинкой. А слева дорогу заступает Савиньяк. Ему не нужно ничего говорить. Достаточно одного тяжелого взгляда. Бежать некуда. И Леонард, выругавшись сквозь зубы, одевается. Долго и унизительно натягивает чулки, шатко переваливается с ноги на ногу, пытаясь попасть в штанину, путается в рубахе. От него остро и кисло пахнет потом, крупные капли, срываются со лба и падают на пол, стоит только наклониться. Он омерзителен и жалок, и напяленная второпях форма сидит на нем криво и нелепо. Он вздрагивает всем телом, когда Алва, приблизившись, грубо одергивает кособоко натянутый мундир. Пальцы в перстнях несколькими четкими движениями приводят одежду в надлежащий вид, расправляют складки, сбивают невидимые пылинки. А потом Рокэ отходит на шаг, откидывает голову и оценивающе разглядывает получившийся шарж на тему офицера. Растягивает губы в широком хищном оскале: – Глядите-ка, это не полковник уже, это истый генерал! Толпа молчит. Вино с журчанием льется из початой бутылки в бокал. Ворон чокается алатским хрусталем с начищенной медной пуговицей на мундире Манрика, что бесконечно трясется от гнева и страха. – Самое то для Варасты.

***

Самые беззаботные из гостей еще доигрывают в Карточной зале, когда рассвет зыбкой персиковой дымкой поднимается над сереющими крышами города. Иногда Марианна скучает по яркому рыжему венцу у самой кромки черного горизонта, на который они с подружками ходили глядеть за околицу родной деревни. Иногда. Намного чаще ей нравится встречать рассветы вот так, как сейчас: утомленной шумной ночью, с бокалом полнотелой “крови” в руке, среди бархатных подушек и очень странных новых друзей в полутемной гостиной. “Госпожа Контрерас”, стянув тяжелый парик, лениво почесывает давно не мытую голову и вытаскивает из-за корсажа скомканные тряпки, необратимо становясь Раймоном Салиганом. Деликатно прикрывая рот, позевывает Коко: он давно и откровенно клюет носом. На его плече сном праведника спит Фабьен – длинные густые ресницы изредка подрагивают. Из приоткрытой двери веет прохладой: Лионель Савиньяк слишком высок для того, чтобы уместно смотреться на кокетливом балкончике с витыми балясинами, но графа это мало волнует. Рокэ Алва задумчиво глядит на темно-красную спину и молчит. – Да признайся уже, Росио! – хлопает его по коленке Салиган. Он гаденько ухмыляется, заметив непривычное, растерянное выражение слишком резко обернувшегося к нему лица, – Как ты обставил Манрика? Ни за что не поверю, что тебе просто повезло. Булавочные головки зрачков медленно, расслабленно расплываются по синеве. Раймону нравится балансировать на грани и заигрывать со смертью. Или он правда ничего не знает. Алва встряхивает рукавом, и в подол Марианне выскальзывает две пары игральных костей. Кубики очень похожи на те, что остались на сукне стола в Карточной зале. Вот только на одной паре сплошь единицы, двойки и тройки, а на другой – четверки, пятерки и шестерки. Марианна с любопытством их разглядывает, вертит в руках: – Но как никто не заметил? – С какой стороны бы ни глядел наблюдатель, он всегда будет видеть не больше трех поверхностей кубика, – Алва откидывается на спинку софы и возвращает взгляд туда, где мягкий весенний ветерок играет светлыми прядями волос. Раймон восхищенно присвистывает: – Умно! А тебе они очень нужны? Я бы одолжил… – Забирай. Похоже, почивать на лаврах великого шулера Алве не интересно. Он не слушает о грандиозных планах по воцарению пройдохи-Салигана во Дворе Висельников и даже не пытается его образумить. Поднимается и неслышным шагом уходит на балкон. Кости коротко стучат в липковатой ладони об ободки женских колец. Раймон хмыкает: два человека за стеклянной дверью не касаются друг друга, но составляют единое целое, и больше в их мире никого нет. – Не к добру это… – тянет Салиган. – Не понимаю, о чем вы, – говорит Марианна и сама удивляется жесткости и воинственности своего тона. Как, оказывается, мало нужно, чтобы всей душой проникнуться чужим чувством. Раймон тяжко вздыхает: – Все ты понимаешь, душечка моя, и даже лучше меня. Что будет, если… когда Алва от него устанет? Пассии надоедают ему быстрей обожаемых колечек. – А вам-то откуда знать? – если бы не накатывающая сонливость, Марианна выдумала бы ответ остроумней и тоньше, чем попросту непримиримо насупиться. Салиган только глядит на нее неожиданно долго и печально, с каждым мгновением все больше напоминая побитую собаку. Внутри болезненно, жалостливо ёкает сердце. Звезда Олларии выпускает на волю птичницу: совсем ненадолго, ровно настолько, чтобы крепко сжать тонкими пальцами крупную мужскую ладонь. – Савиньяк не из тех, с кем можно ругаться. Такого раскола наша партия при дворе не переживет, – словно смутившись, Раймон звучно чмокает изящную ручку и испускает полный притворной кручины вздох, – Впрочем, это Савиньяк. Возможно, у него хватит ума не ввязываться в это гиблое дело… Марианна отводит глаза. Ладони на балконных перилах почти переплетаются пальцами. – Не хватит, – совсем тихо произносит она. Над Олларией встает новый день: все ярче разгорается солнце, все крепче стягиваются узы. От таких, как эти, не отказываются. Ради них рискуют даже без крапленых карт и подложных костей. Тем более, что свои Росио с готовностью оставил, честно шагнув навстречу рассвету уязвимо безоружным.