Часть 3
23 апреля 2026 г., 07:59
Восход солнца, увы, метафорические тучи над особняком Алва не разогнал. Бледный, как мел, Ричард утопал в подушках и бинтах – он, всё-таки, постарался высадить дверь посреди ночи, даже умудрился проломить ногой нижнюю деревянную панель, но коварная дверь оказалась не так проста, и глубоко вонзилась Окделлу в икру зазубренными обломками. Ричард прожигал собственного эра взглядом, полным ненависти. Эра это не волновало: Рокэ вообще выглядел, как обычно. И Лионель выглядел, как обычно. Оба они выглядели, как обычно: как обычно холодно, как обычно отрешённо, как обычно высокомерно. А ведь Марсель уже почти поверил, что они – живые люди, так ведь по-человечески друг друга наглаживали всю неделю. Эмиль тоже пребывал не в духе: ни погулять вчера не дали, ни позавтракать сегодня – что-то с аппетитом есть в этом склепе мог только Валмон. Валмон и ел, причем, весьма торопливо, потому как чуял грозу. Воображаемые тучи так и потрескивали молниями над столом в давящей тишине.
– Честное слово, лучше было, когда вы друг друга облизывали, – высказал Эмиль то, что крутилось у Марселя на языке.
– Могу облизать тебя. Хочешь? – недобро улыбнулся Алва, и Эмиль состроил на это такую рожу, словно ему снова было тринадцать.
Больше никто высказываться не рискнул. Марсель чисто из исследовательского интереса, возможно бы и вызвался быть следующим кандидатом на облизывание, но что-то подсказывало ему, что в таком случае до ночи он бы не дожил – не следует испытывать терпение третьего клинка королевства даже в шутку.
Первым свой завтрак прикончил Алва. Задерживаться за столом он не стал, а пожелал всем хорошего дня и, сославшись на дела, поспешил удалиться. Лионель и бровью не повел: как намазывал булку маслом, так и продолжил. И мазал бы, наверное, еще минут двадцать к ряду, если бы Ричард не засопел, пытаясь подняться с места:
– Он… Эр Рокэ пошел отменить мою свадьбу? Я должен этому помешать… Росита… Я люблю Роситу! Я хочу, чтобы она осталась моей женой!
Огромные серые глаза вероломно наполнились слезами, и Лионель опешил: мужчины перед ним никогда не плакали. Почему Окделл решил искать понимания именно у него, Ли тоже не понял:
– Вам следовало говорить это все вашему сюзерену, а не мне.
– Но вы же… Эр Рокэ ведь… Вы же вместе! – мучительно выдавил Ричард.
– Юноша, “эр Рокэ” – отдельная самостоятельная личность. Я не отвечаю за его действия и решения, – Лионель поискал глазами вино, но к завтраку его, увы, не подали. Он тихо вздохнул, – Точно так же, как он не отвечает за ваши. При всем желании он не сможет объявить ваш с Роситой брак недействительным без вашего согласия – Алва вам даже не отец, – внутри неприятно кольнуло. Ли поднялся, намасленная булка осталась нетронутой, – Отправьте кого-нибудь к Руисам с вестью о вашей… травме и пригласите жену сюда, иначе она может посчитать, что вы от нее отступились.
– Я не отступился! – новая попытка встать на ноги окончилась болезненным писком, Ричард повалился обратно на подушки, – Я отправлю… Хуан! Кончита! Кто-нибудь!
Эмиль сцапал булку с тарелки брата и проследил, как за Лионелем закрывается дверь:
– Я ведь говорил, что это плохая идея… Теперь мне придется вызвать Росио на дуэль и красиво помереть, – сахарная булка была вкусной, но даже она не развеяла сгустившихся туч.
– А они давно… друг с другом? – полюбопытствовал Валме.
– Мне кажется, с детства. Но на самом деле, около года. Не знаю уж, у кого мозгов хватило поговорить начистоту.
“Вряд ли у Рокэ, – решил Марсель, – Устоявшиеся отношения – это не в чужое окно влезть. Сам в такое ввязываться Алва бы никогда не решился.”
Разлад, настолько явственный, настолько ощутимый, Валме видел между Савиньяком и Рокэ впервые. Показательное равнодушие обоих больше всего, кажется, ранило окружающих: Эмиль, конечно, жевал, но жевал тревожно, да и сам Марсель чувствовал себя неуютно, будто где-то в одежде организовалась прореха, и теперь в нее отчаянно задувало.
– Эр Рокэ и маршал Савиньяк… они поссорились из-за меня? – на бедного Ричарда было страшно смотреть – в нем ни кровиночки не осталось.
– Стой на своем до последнего, – хлопнул Окделла по плечу Эмиль, собираясь уйти вслед за братом, – Ты – повелитель Скал, никто не вправе тебе указывать. Тем более, в выборе ба… любимой женщины!
– Я бы повременил на твоем месте, – поправляя пояс, поднялся Марсель, – Рокэ ничего не делает просто так. Наверняка, у его неодобрения есть серьезные причины, – он опрокинул в себя чашку шадди и поспешил выйти в ту дверь, за которой исчез Алва.
***
– Хочешь, я его убью? – Не хочу. К тому же, у тебя не получится. – Уверен, что не хочешь? Я могу попробовать. Лионель сбавил шаг, позволяя Эмилю себя нагнать. Тот, как в детстве, остановился вровень и ударил брата стопой о стопу. – Я не хочу видеть мертвым ни Росио, ни, тем более, тебя. Поэтому давай отложим смертоубийство до лучших времен. Займись пока чем-нибудь более приятным, – Ли вернул несильный удар, – Мы уже неделю в Алвасете. Не верю, что ты не нашел себе любовницы. Эмиль загадочно улыбнулся: – Я слишком молод и горяч, чтобы ограничивать себя всего лишь одной кэналлийской розой. – То есть, ты продолжаешь сидеть бобылем. – …Ага. Лионель рассмеялся, негромко и беззлобно. – Значит, Селина Арамона. – Селина, – согласился Эмиль с придыханием, достойным Окделла. Даже голову мечтательно уложил братцу на плечо. – Похоже, Савиньяки – однолюбы, – Ли взъерошил ему волосы, – Селина – хорошая девушка, но тебе придется постараться, чтобы завоевать ее расположение. – Ради такой стоит стараться, – в своих мечтаньях Эмиль был бесконечно счастлив, поэтому Ли не стал отвечать. Сам он не видел в девушке совершенно ничего интересного, кроме хорошенького личика, но он, будучи влюбленным в Росио с тринадцати лет, вряд ли мог считаться хоть сколько-нибудь толковым советчиком брату, – Она ответила на мое письмо. – О, да ты везунчик… – Осенью я к ней посватаюсь. Лионель повернулся, чтобы увидеть – брат абсолютно серьезен. Счастливый – столь уверенный, столь твердо определившийся. Такой не может не достичь успеха. Они шли и шли, улицы покорно разливались у них под ногами. Алвасете жил своей обыкновенной жизнью, как любой другой крупный город: кто-то торговал, кого-то грабили, где-то тайком целовались, где-то – жаловались на тяжелую работу. Смуглокожие, одетые в яркие ткани люди спешили по своим делам, пестовали детей, распекали нерасторопных рабочих, потораливали скотину, двигались, говорили, жили. Алвасете был прекрасным местом, здесь исповедовали жизнь как религию. Ты мог быть кем угодно, говорить на каком угодно языке, в кого угодно верить, любить кого угодно. Единственное условие – живи и не мешай жить другим. Лионель бы хотел назвать Алвасете вторым домом. Но это зависело не от него. Портовая улица мягко шла под уклон, у причалов не было видно воды – только пузатые торговые корабли, рыбацкие лодки, сотни мачт, парусов, флагов, канатных бухт и сушащихся весел. Дальше сливалось с небом море – совсем не такое, как в Гаре, искрящееся, глубокое, почти черное. – Я в детстве думал, отсюда можно углядеть Дигаду через про… – договорить Эмилю не дали. Что-то живое, отчаянно тощее и грязное кинулось под ноги! Уцепилось Ли за сапог, ринулось влево-вправо, дернулось скуляще… Поскользнулось и едва успело выставить руку, чтобы не шмякнуться о мостовую носом – и тут беглеца настигла волна отборной кэналлийской брани. – …кошачий потрох, чтоб тебя ызарги сожрали! Держи вора!.. Хватай его скорее, господин! – пузатый пекарь, весь перепачканный мукой и жиром, в горку бежал совсем медленно, зато орал на всю улицу. Впрочем, это было излишне: Лионель уже поднял вора за шкирку. “Кошачий потрох”, чумазый, как трубочист, рычал, шипел и скалился хуже дикого. Из-за пазухи у него рассыпались по пыльным камням нежные пышные булочки, еще теплые, с блестящей сахарной глазурью. Мальчишке было теперь не до них – он руками и ногами пытался отбиться от Лионеля, вполне успешно оставляя на чистой одежде грязные следы. Сунулся вывернуться из тех обносков, за которые его ухватили, но не тут-то было – тряпки оказались слишком тесными, ребенок просто повис, спутанный собственными рукавами. – Пусти, собака белобрысая! Аааа, убью! Всех убью! – пинка досталось и Эмилю, да прямо в грудь – будь мальчишка постарше, вышиб бы дух. На вид ему было лет семь, Савиньякам он как раз до подвздошья едва-едва доставал. По хорошему, встряхнуть бы паршивца так, чтобы позвоночник в пятки ссыпался! Но Ли с братом игнорировали тычки и молча глядели в перекошенное яростью детское лицо. В дочерна загорелое перепачканное лицо с синими-синими глазами. Первым опомнился Лионель: – Сколько он должен тебе, уважаемый? – булочник как раз подоспел для накопившихся вопросов, – Мы заплатим за него. – Да если бы он просто хлеб украл! Нет ведь, переколотил мне все горшки! Сверчков в глазурь набросал, варенье все перепортил, опару по земле раскатал! А изюм? А миндаль?! Кур, кур пустил в кладовую! Столько трудов насмарку! Как я теперь поспею к Летнему Излому! Что мне соберано на стол подавать? По его же заказу уже три дня готовимся! – Так ему и надо, этому ублюдку! – голос мальчишки болезненно звенел, давно не стриженные ногти остро впились в предплечье Лионеля, – Ненавижу вашего соберано! Убью его! Отравлю! Зарежу! – Да ты что несешь такое, лэйе Астрапе... – отшатнулся булочник – Убью-убью-убью!!! Пускай проваливает в свою крысячую Олларию! Ааааа!!! Тут случилось что-то совсем уж невероятное: малолетний разбойник будто бы оттолкнулся босой пяткой от воздуха и влетел с размаху головой прямо под подбородок Лионелю. В глазах мгновенно потемнело, казалось, зазвенели зубы и острой болью прошило прикушенный язык. Руку Ли разжал, и шипящий проклятия клубок укатился куда-то вниз по склону, Эмиль даже не успел ухватить его за ногу – в лицо ему откуда ни возьмись прилетела щедрая горсть песка. – Ох, рэй, ох, что же делается! – булочник размахивал руками и бестолково метался рядом. – Ты как? – Эмиль по-кэналлийски ни слова не понимал и, отплевавшись, к брату обратился на талиг, а тому понадобились несколько мгновений, чтобы проморгаться, разобрать слова и ощупать собственную челюсть. – В порядке… – выглядел Лионель так, будто не пару минут с беспризорником провел, а только что вывалился из затяжного рукопашного сражения. Столичным лоском теперь и рядом не пахло. Мальчишка умудрился оборвать ему один рукав и располосовать другой, выпачкать с ног до головы и оставить на память о себе легкое головокружение и медленно распухающий во рту язык. – Покажите нам, что гадёныш натворил – мы оплатим всё, – Ли решил разобраться в ситуации прежде, чем говорить станет совсем невозможно, – Заодно и расскажете, кто он таков, и за что так сильно не любит соберано.***
В Кэналлоа на Рокэ Алву молились вровень с Абвениями, если не больше: любимый соберано появлялся редко, брал мало, дарил щедро, наказывал быстро, целовал страстно, ни с кем внешним не считался, ценил толковых людей, пил, как в последний раз, приносил работу, деньги и бесконечную славу. Весь остальной мир мог поражаться Алве, мог его обожать, мог ненавидеть – в Кэналлоа он был безраздельно, полностью своим, вместе с тяжелыми цацками, задранным носом и чрезмерной самостоятельностью, он был частью Кэналлоа, такой же неотъемлемой, как гранаты, гвоздики или соленый морской воздух. Лионель догадывался, что Алве простят даже его – любовника, мужчину. Не простят только отсутствие наследника. Впрочем, именно из-за последнего Савиньяки сейчас и сидели под старой узловатой оливой во дворе булочника. Жена его суетно пыталась собрать на стол хоть что-то, уцелевшее от нападения беспризорника, и возражений не принимала: северные гости сполна расплатились золотом за бесчинства мальчишки и пообещали замолвить соберано словечко. Сам пекарь, “дядюшка Хорхе”, как он представился, уже разлил молодую “слезу” по бокалам. Эмилю это очень понравилось, он улыбался дору Хорхе, улыбался его дородной супруге, улыбался их малолетней дочери с тонкими косичками, даже косматой бурой собачонке улыбался – ничего другого он просто не мог, потому что с упоением жевал теплый еще хлеб, макая его в оливковое масло, заедая козьим сыром и сладким инжиром.. Лионель жевать не мог – болел язык – да и не до того было. – …Мамка у него, Исабель Овьедо, из лечузовских Овьедо была. Года полтора как померла. А и до того не шибко здоровая ходила: по хозяйству кое-как управлялась, шила что попроще на заказ, но в последние годы все больше головой мучилась, – разговор шел на талиг, пекарь говорил почти без акцента, – Соседи помогали, чем могли – родственников совсем не осталось, а мужа и не было никогда. От кого Карлоса родила – молчала, но люди говорили, к ней лет десять назад захаживал соберано… – взгляд дядюшки Хорхе стал вороватым, – Мальчишка, видать, наслушался людских россказней. – Где живет Карлос? И на что? Я слышал, в Кэналлоа не бывает чужих детей. Госпожа булочница тяжко вздохнула, пододвигая плошку с розовым вареньем поближе к Эмилю: – Не бывает, рэй. Да только этот не чужой, этот – свой собственный. Уж сколько к нему ходили, сколько предлагали… Каждый раз звереет, кидается. – И поэтому вы позволяете ему громить чужие лавки? – Лионель поднял брови и все-таки сделал глоток вина. Пусть и молодая, “слеза” была хороша – фруктовая, свежая, нежная… Матери бы пришлось по душе. Почему вдруг вспомнилась мать, Ли предпочел не думать. – Да что вы, что вы! – замахала на него руками женщина, – Не громит он ничего. Зарабатывает в порту – на посылках бегает, разгружаться помогает. Какая-никакая, а монетка. Это он… Соберано не любит. В драку лезет, как слышит про него. – Часто, небось, приходится, – хмыкнул Эмиль. – Часто, – дядюшка Хорхе подлил близнецам вина, – Поначалу ребятня им полы вытирала, да в последнее время все как-то по дуге обходят. – Карлос мал для десяти лет. – Так вряд ли досыта ел хоть раз. Бедный Эмиль аж поперхнулся и отодвинулся от стола. Лионель, в отличие от брата, чрезмерной сердобольностью не страдал: – Где живет? – Так в лачуге, у Старых Причалов. Я провожу…
