Ли, Росио, кошачий потрох и свадьба герцога Окделла, прекрасного и благородного

Процессия с нервным женихом во главе должна была выступить, как только полуденный жар ослабит хватку. Ричард десять раз порывался поменять лошадь, забыв, что поедет на козлах телеги – черная Сона казалась ему не такой эффектной, как отосланный сестре в Надор белый линарец, все камзолы и жилеты сдавливали ребра и были малы в плечах, волосы никак не хотели лежать аккуратно. В конце концов, Рокэ не выдержал метаний оруженосца. – Нет, никаких камзолов. И платок с шеи сними. Ты и так похож на мокрого воробья, от вида жены тебя вовсе тепловой удар хватит. Эмиль, у тебя есть красный жилет? Наш юноша растет под алвасетским солнцем, что твой сорняк… Жилет нашелся – темный, почти багряный – и сел, как влитой. Он выглядел будто нарочно сшитым под юбку Роситы, поэтому Окделл на краткое мгновение перестал бледнеть, краснеть и обливаться нервным потом. И совсем просиял, когда монсеньор приколол ему на грудь золотой, осыпанный карасами и гранатами цветок, отдаленно напоминающий гвоздику. – Какой видный жених, – пропела Кончита, мечтательно сложив руки на груди, – Какой красавец! Истиранивший за утро куафера Марсель едва не застонал от несправедливости: – Рокэ, мне тоже срочно нужна новая булавка! Нет, кольцо! Нет, я слыхал, в южной Йерне сейчас модно золотить усы… – неиссякаемый источник потрясающих идей по преображению внешности немедленно заткнулся, стоило Хуану показаться на пороге. – Все готово, монсеньор, – по видному жениху черные глаза кэналлийца скользнули без особого интереса, а вот на Валме остановились. Внимательно изучили пышный воротник с тесьменой оторочкой, задержались непристойно долго на пижонских тесных бриджах… Марсель, собравшись с духом, возблагодарил Создателя и иже с ним за то, что Валмоны не краснеют, и поднял на Хуана бровь. – Хорошо. Возьмешь маркиза в седло, – велел Алва. – Я виконт, – поправил Марсель, и голос предательски дал петуха на последнем слоге. – Маркиза Алвасете, – негромко пояснил Лионель в полной тишине. Это был первый и единственный случай в многовековой истории Талига, когда Валмон-таки залился краской. Вволю поржать над приятелем Эмилю не дали – пора было выходить. Залитый солнцем Алвасете встречал процессию одуряющим запахом цветущих апельсинов. Буйная, яркая зелень свешивалась из-за чужих оград, изливалась из распахнутых в честь Излома ворот и калиток, мела листвой по плечам. На все лады орали сумасшедшие птицы, все вокруг ликовало и пело. Вездесущая босоногая ребятня провожала бегом всадников и телегу, на лету хватала монеты, орешки, конфеты – соберано с друзьями были радостны и щедры, да и кто посмеет скупиться в такой день? Незнакомому жениху желали счастья, спрашивали о невесте, а тот, ни слова на кэналли не понимая, только и мог, что улыбаться до боли в щеках и повторять “Грасиас… Мольтос грасиас, дорэ!” Телега была прекрасна и монументальна: она важно катилась вслед за тройкой степенных смирных лошадок, изукрашенная цветочной вязью, щеголевато сверкающая свеженьким слоем лака. Тщательно смазанные колеса о восьми цветных спицах медленно вращались – на широком ободе сменяли друг друга фазы луны и солнца. Даже Карлос глядел сущим праведником: не ерзал и не дергался в седле Хуана, впервые, кажется, созерцая мир с высоты лошадиной спины. У распахнутых ворот Руисов уже толпились многочисленные гости – дальние родственники, друзья, подруги. Все они должны были проводить телегу к дому соберано и остаться там праздновать. От пестроты красок рябило в глазах: кэналлийцы надели все самое лучшее, женщины покрыли головы кружевными мантильями, девушки вплели в волосы крупные яркие цветы, мужчины, передававшие друг другу кружки с чем-то горячительным, громко смеялись, кто-то уже пел, кто сам высматривал себе невесту или жениха. Люди расступились, позволяя лошадям пройти во двор, и тут же вновь сомкнулись за телегой. Кто-то из стариков еще помнил, как эту самую телегу свозили по широким сходням с корабля, что привез невесту для соберано Алваро с Марикьяры. Нартисо Руис и четверо его сыновей выбрались из толпы, встали против запряженной тройки. Будущий тесть в огненно-рыжей рубахе упер увесистые черные от загара кулаки в бока и пророкотал так, что из-под свеса крыши сорвались перепуганные ласточки: – Это кто к нам пожаловал? Что принес?! Говорил он на талиг, иначе ни за что бы Ричарду не повторить заветного отклика. Юноша лучом света сорвался с козел, и не осталось в нем ничего нелепого, неловкого и потешного. Солнце вызолотило ему волосы, полыхнуло в ясных глазах. На Марикьяре полагалось отвечать, что пришла гроза, принесла дожди – дашь семечко, дождешься урожая. Но Ричард был из Надора. Он расправил плечи и крикнул не хуже Руиса: – Пришла Скала, принесла земли! Дашь семечко – дождешься всходов! Народ вокруг попритих, зашептался, но Руис довольно расхохотался. За него продолжил старший из сыновей, такой же кряжистый, как и отец: – На кой нам твоя земля? Своей полно! – могучая ручища указала на цветущие сады, и гости подхватили, заулюлюкали: мол, где найдешь землю плодородней, чем в благословенной Кэналлоа?! – Ваша черная, да рыхлая. Моя – серая, да крепкая! – не сдавался Окделл. Рокэ за его спиной весело переглянулся с Лионелем. – Крепкая – лопату не воткнешь, – подал голос смешливый второй сын, больше остальных похожий на Роситу. Толпа покатилась со смеху, звякнули кружки, кто-то ехидно затрещал кастаньетами. – Крепкая земля для крепкого дома! – гаркнул Ричард, и под азартный хохот и подбадривание гостей жених и четверо дружек горячо затопали, заколотили пятками по вымощенной дорожке. Эмиль даже умудрился, подпрыгнув повыше, вскинуть сапоги к небу, удариться о землю ладонями и заново приземлиться на ноги. Толпа радостно взревела. Но настала очередь третьего сына: – Дом крепкий, да подпол пустой, – пробасил он с наигранным сомнением. И к этому Ричард был готов: что-то ярко сверкнуло, щелчком отправленное в руки мнительного братца. Карас! Да какой большой! Восторженные охи полетели над людным двором. – У скалы в подполе пусто не бывает! Четвертая проверка обещала стать самой каверзной: заранее никто не знал, что будет спрашивать родня невесты, подготовиться к этому было невозможно. Все затаили дыхание. Младший из Руисов поглядел на камень в руке брата и подбоченился: – Карасы красивы, да ройи краше… Сторона жениха будто сомкнулась единым кулаком – все приблизились к Ричарду. Ли уже думал, не шепнуть ли на ухо подходящий ответ. Но Дикон справился сам. – Краше, – голос его был негромким, но все равно разнесся над любопытной затихшей толпой, – Потому я за самой красивой к вам и пришел. И прозвучало это оглушительней пушечного выстрела. Кэналлийцы хлопали, визжали, кричали, прославляя находчивого жениха – и будущей родне потрафил, и себя не посрамил. Кто-то хлопнул Окделла по плечу, кто-то всучил ему вина… Ударили яростно по струнам гитары: “Ай-яй-яй-яй!” Дикон же не видел никого, кроме дора Нартисо. Тот кивнул, удовлетворенный ответом. Земля, цветы, каменья – ничего дороже и краше дочери на свете не было. А коли жених это понимает, быть ему и в самом деле мужем. Скрипнула ступенька, когда массивная фигура Руиса поднялась на крыльцо. Отворилась дверь в дом. Глаза Роситы сверкали ярче звезд. Золотой ажур мантильи, белые рукава-крылья, простая черная юбка… Женщины на юге расшивали свадебные нижние одежды синей вышивкой – в честь Оставленной. Так это или нет, Ричарду только предстояло узнать. Он не думал об этом – он глядел и не мог отвести взгляд. Лучшая девушка на свете теперь взаправду станет его женой. Каждый день она будет обзывать его сахарным северянином на кэналли, а он станет слушать ее, целовать тонкие пальцы, расплетать черные косы. Каждый день он будет с ней засыпать и просыпаться. Он верит ей, а она – ему: это и есть дом, и неважно, в Алвасете он, в Олларии или в Надоре. Дикон шагнул ближе, протянул руку, и Росита вложила в нее узкую ладонь. Спорхнула с крыльца, невесомая, трепетная – капля росы на нежном лепестке. Не прижать к себе, не прильнуть поцелуем – целое испытание! Настоящее, жестокое, не то что возражения ее отца и братьев. Толпа почтительно расступилась перед молодоженами, уже заготовив охапки цветов. Ричард подхватил девушку на руки и усадил на обитую мягкой тканью скамеечку в телеге. Отошел на полшага, залюбовался рассветным румянцем на смуглых щеках… “Крррак!” – короткий треск ломаемого дерева оглушительно отразился от стен дома. Массивное заднее колесо медленно и тяжело отвалилось, шмякнулось на мощеный подъезд. Телегу перекосило, Росита едва удержалась на месте. Толстенная мощная ось, распиленная в самом центре почти до конца, выдержала дорогу порожняком, но от веса худенькой девушки просела, треснула и развалилась на две равные половины. Второе колесо еще стояло, но толку от него не было никакого. Народ стих, ошеломленный и растерянный. Им невдомек было, что телеге помогли развалиться. Дурной знак! Чужеземный жених не смог даже вывезти невесту за порог родного дома! Карлос крепко сжал губы – торжествующая ухмылка так и рвалась наружу. То-то же! Будет пентюх надорский знать, как сманивать кэналлийских девчонок! Жалко только, что у Роситы глаза теперь на мокром месте… Она не заплачет – она ведь никогда не плачет. Никогда, правда же?.. В девичьем кружке кто-то надменно фыркнул, зашептал презрительно. Фелипа, Соледад и Нив. “Кто бы сомневался! У этой вечно все наперекосяк!” У Роситы задрожали губы. Кустистые брови Нартисо сошлись к переносице. Ричард стоял дурак дураком и судорожно соображал, как чинятся телеги. Вдруг над шушукающейся толпой взвился насмешливый, с легкой хрипотцой голос: – Кто же дочь корсара в телеге возит? Скалы спорили с Молниями, да забыли про Волны. Унд рожденную морем так просто не отпустит, – соберано выступил вперед, глянул на Руисов, – Тащите лодку! Братья Роситы немедленно скрылись на заднем дворе. А среди самых добродушных гостей пронеслось с надеждой: “И правда, Нартисо ж полжизни в море… Унд рожденную морем просто так не отпустит! На лодке надо…” Алва меж тем незаметно пихнул оруженосца в спину, мол, помоги девушке сойти с телеги. На сына он тоже успел глянуть – недобро, тяжело. Карлос поежился. – На плечи? – Лионель, как всегда, понял Рокэ быстрее остальных. – На плечи. Лодку – старенькую, но добротную – приволокли быстро, и Ричард усадил в нее ничего не понимающую невесту. А потом четверо дружек жениха – соберано Кэналлоа, генерал талигойской армии, офицер для особых поручений при особе Первого Маршала и комендант Олларии – вознесли вчерашнюю цветочницу в старой лодке над толпой. И толпа возликовала. Ай да жених! Чего придумал! На лодке! Самого соберано запряг! Выше всех красавица Росита, маленькая розочка! Кэналлийцы, привыкшие спорить с ветром, морем, Талигом, морисками, эсператистами, олларианцами – да со всеми на свете привыкшие спорить и выигрывать – радовались новой победе. Ни один дурной знак не устоит против железной воли человека! Цветы хлынули через борта лодки, в миг устлав дно. Эномбрэдасоберано! Да здравствует любовь! Да здравствуют жених и невеста! Были и те, кто продолжал шептать гадости, но их было меньше, их голоса тонули во всеобщем торжестве. Четверо с лодкой на плечах неторопливо двинулись к воротам, вышли на улицу. Ричард шел рядом, держал Роситу за руку и думал, что любая преграда преодолима. Девушка смеялась, пораженная оборотом событий, и цветы продолжали сыпаться через борта.

***

Толпа хлынула в приветливо распахнутые ворота белого особняка под лихой гитарный перебор, смех и треск кастаньет. Пышные цветочные головы, успевшие горкой насыпаться на черные юбки Роситы, соскальзывали под ноги процессии, смятые лепестки сладко, дурманно пахли. Троица подколодных змеюк все шипела, мол, лодчонка мелкая совсем, потому и кажется, будто цветов много. Никто их не слушал, даже Карлос. Мальчишка был всерьез обеспокоен сохранностью собственной непоротой задницы, а потому, едва Хуан остановил лошадь, попытался сбежать. Неудачно – за шиворот был схвачен мигом позже. – Пусти, тварь ты закатная! – обвиснуть неподъемным мешком всегда помогало, но Суавес недаром свой хлеб у соберано ел, держал крепко – и Карлоса за богатую новенькую шкирку, и Моро – за повод. Красавец мориск ни шума, ни количества людей не пугался, стоял смирно. – Куда? – Поссать! Карлос мысленно воззвал к коню, напомнил ему, что они теперь повязаны общей проваленной диверсией, и что если достанется Карлосу, то и Моро окажется виноват: сохранил ведь в секрете авантюру с пилой! Услышал ли Моро чужие лихорадочные умозрительные угрозы, или просто устал смотреть на цветастую толпу, но мальчику он все-таки помог: дал ни с того, ни с сего молчаливую и будто бы ленивую лансаду. Заверещала рядом какая-то баба, шарахнулись в стороны гости, и Хуану пришлось обеими руками хвататься за сбрую. Тут-то Карлос и ускользнул – шмыгнул в ноги разномастной толпе, и поминай как звали! Взлетел птицей на старый каштан, спрятался в листве и принялся глядеть: сбежать домой он всегда успеет, а вот узнать, чем обернутся другие его задумки, требовалось во что бы то ни стало! Тихий, ленный сад особняка преобразился невероятно: от недавно сколоченного помоста расходились и заворачивались птичьими крыльями накрытые столы, в ветвях деревьев трепетали яркие ленты с колокольчиками, словно цветов и птиц было мало. Кругом были люди – любопытно разглядывали имение соберано, заходили в дом, спешили как следует все запомнить: какой сорт винограда увивает навес веранды, сколько эвро кружатся в фонтанной скульптуре, чем выложены полы в галерее… Карлос возмущенно завозился в своем убежище: этим простофилям лишь бы клумбы чужие топтать да красивые занавески грязными руками лапать! Молчаливая охрана, впрочем, распоясаться гостями не давала и благожелательно выпроваживала всех чрезмерно любознательных в дозволенные пределы. Обижаться тут было не на что – накрытые столы ломились от всевозможных закусок, нанятые музыканты не щадили струн, пальцев и глоток, а кухонные прислужники уже выкатили первые винные бочки в сад. Карлос пригляделся – среди них пока не было тех, над которыми он успел поколдовать, но то ли еще будет! Лодку с Роситой внесли к самому помосту. Улыбка девушки сияла ярче солнца. Под одобрительный свист и возгласы раздувшийся от гордости, еще больше теперь смахивающий на марикьярского широкогрудого бычару, папаша Руис помог дочери выбраться. На другом конце помоста разминали затекшие плечи Алва, Савиньяки и Валме, в нетерпении кусал губы Окделл. Карлос увидел, как скользнула рука отца по спине Лионеля, как тот в ответ бросил короткий взгляд. Не будь здесь толпы чужаков, непременно принялись бы мять друг другу отдавленные лодкой места – догадался мальчишка. К аналою в увитой цветочными гирляндами арке уже степенно подходил пузатый священник – сам алвасетский епископ, круглый, как калач, и такой же благостный. Зычным голосом он призвал паству прижать хвосты к расставленным скамьям. А паства и рада была – зажурчало вино, кто-то уже захрустел угощением – но вновь, перекрывая шум, разлился над садом трубный глас: – Добрые жители Алвасете, дорогие гости! Под чистым небом Кэналлоа сегодня собрались мы благословить новый союз! Подойдите ближе, дети мои… Пентюх торопливо оправил перекосившийся жилет, задергался, пытаясь прилизать волосы… Рокэ Алва положил тяжелую ладонь между его лопаток, шепнул что-то неслышное на ухо, и на Окделла, будто одеяло, опустилось спокойствие. Юноша шагнул к аналою – нет, не к нему! Он шагнул навстречу светящейся, парящей девушке – казалось, ее на месте удерживал только якорь в форме тяжеловесного и важно ступающего отца. Молодые оказались перед епископом одновременно, да так и замерли, разглядывая в глазах друг друга что-то, толпе неведомое. Пришлось священнику напомнить, что правые руки нужно возложить на страницы Книги Ожидания. Гости меж тем притихли, лишь легкий ветерок заставлял колокольчики на лентах хрустально звенеть, нарушая восторженное молчание. Обручальные браслеты уже блестели на запястьях молодоженов, но никого это не смутило, лишь епископу пришлось немного подправить давно заученный текст: – Герцог Ричард Окделл, верен ли ты своему слову? Ты поклялся перед лицом Создателя хранить и беречь, любить и уважать, не оставлять ни в беде, ни в радости, ни в болезни, ни в здравии Роситу Руис до самых рассветных врат! Верен ли ты клятве? – Верен! – голос у северянина не дрогнул, и Карлос досадливо скривил морду. – Росита Руис, – продолжил священник, – верна ли ты своему слову? Ты поклялась перед лицом Создателя хранить и беречь, любить и уважать, не оставлять ни в беде, ни в радости, ни в болезни, ни в здравии Ричарда Окделла до самых рассветных врат! Верна ли ты клятве? – Верна! – она не выдохнула, не прошептала, не спрятала смущенно лицо – выкрикнула гордо и звонко. От неудержимой улыбки Окделла у Карлоса разом заболели все зубы. – Ничего, – прошипел мальчишка, покрепче обхватывая толстую ветку, – Посмотрим, как ты будешь лыбиться, когда дело до панельетс дойдет… Никто его не услышал – люди внизу ждали последних слов ритуала: – Молодые сказали, Создатель услышал! Да благословит он и все святые ваш союз! Будьте мужем и женою, и да наполнится ваш брак светом, теплом и любовью! Толпа взорвалась овациями, криками, восторгами! Взмыли вверх наполненные бокалы, со всех сторон полетели пожелания счастья, смех и музыка разлились по зеленому саду. А Ричард заключил жену – теперь уж точно! – в объятья и поцеловал. Зазвенел серебристо алатский бубен-погремушка, ударили музыканты по струнам гитар, задули в гайты – развеселая музыка встретила молодых, спускающихся с помоста к столам. Но не тут-то было! Кончита, наряженная по случаю праздника в такое платье, что у всех окрестных мужчин перехватило дыхание, заступила им дорогу. – Молодые сказали, а Создатель услышал! – подбоченилась красавица. К ней заспешили другие служанки, разворачивая на ходу под улюлюканье толпы шикарную багряную юбку, – Услышал, да не увидел! – расшитое узорочье блестело под мягким предзакатным солнцем, – Невеста так невестой и останется, пока муж ей под юбку не заглянет! – Не хочет, знать, заглядывать! – подначил кто-то сбоку. Гости немедленно подхватили: – Дурят народ! – Свадьба свадьбой, а семья по-другому делается! – Одних слов мало! – Коли любишь, делом надо доказать! Опешивший Ричард зачем-то заслонил собой хихикающую раскрасневшуюся Роситу и гаркнул: – Люблю! Докажу! Народ покатился со смеху, повскакивал с мест и пошел теснить пару обратно на помост: – Так доказывай! Долой юбку! Снимай давай! Долой!!! Дружки жениха не сплоховали: встали стеной между веселящимися гостями и Окделлами. К ним присоединись вдруг и несколько девчонок из тех, с кем Росита водила дружбу. – Без вас разберутся! – полненькая девица с голубыми колокольчиками в волосах показала толпе язык и бросила за Марселя жаркий взгляд. Вотще! Завитый и овеянный лилейными мускусами столичный красавчик не мог отвести глаз от Кончиты, что уже махнула служанкам нести юбку на помост. – Молодые ж совсем! Не знают ничего! Мы подскажем! – хохотали напирающие зрители. Братья Савиньяки стояли перед ними двумя гальтарскими колоннами – незыблемыми, высокими и светлыми. Эмиль смеялся, что-то пытался сочинять на ошметках кэналли, которые успел выучить. Лионель же отстегнул перекинутый через одно плечо плащ и развернул позади себя непроницаемым занавесом. Ему подстать девушки рястянули подолы платьев и юбок, а Рокэ Алва и вовсе выступил на шаг вперед: – Любовь в подсказках и наставленьях не нуждается, вам ли не знать! А, дядюшка Хорхе? – окликнул он вдруг булочника, что в первых рядах наседал на молодых. Гордый тем, что сам соберано его по имени знает, тот хлопнул себя по коленкам, разразился довольным смехом, – Или вы, дорэа Соль? – мужчина легко поймал унизанную дешевыми кольцами ручку молодящейся тетки и коснулся ее губами, – Разве кто-то учил вас кружить благородным господам головы? Польщенная тетка замахала на соберано в притворном смущении, а за спинами верных друзей дрожащими руками Ричард пытался развязать непослушные тесемки на черной юбке. Народ полез на помост, обступил тесно сбившийся кружок со всех сторон, каждый пытался заглянуть за плащи и оборки платьев, каждому было интересно, как справляется новоявленный супруг со своею задачей. На лбу Дикона выступила нервная испарина, он вцепился короткими ногтями в неподатливый узел. Росита осторожно коснулась его плеча, ткнулась губами в щеку. Ни дать, ни взять – как ведьма колдовство сотворила: черная ткань скользнула по нежному белому исподнему вниз, осела воздушным колоколом. Девушке осталось только вышагнуть из ненужной больше тряпки. Карлос намертво вцепился в узловатую кору, вытянул шею, чтобы рассмотреть хоть что-нибудь. Да куда там! Издалека да сверху он мог видеть больше остальных, но синей вышивки по подолу, что предназначалась только супругу да Оставленной, он так и не разглядел. Черная юбка гигантской птицей взлетела над головами под восторженные крики гостей, кто-то из неженатых парней поймал ее – то была хорошая примета, быть до следующего лета и этому счастливчику женихом! Парень вмялся в ткань лицом, шумно втянул носом воздух: – Насквозь розами пропахла! И снова затрещали кастаньеты, закричали радостно отзывчивые кэналлийцы, и молодых поздравляя, и удачливого соседа. Багряный веер новой, свадебной юбки под визг и свист скрылся за спинами намертво вставших друзей. Взметнулись вверх тонкие ручки Роситы, и через несколько мгновений Ричард вывел ее, немного взъерошенную, но счастливую и смеющуюся, из-за верного заслона. Новая юбка сидела на ней, как влитая, широкий пояс плотно обхватывал изящную талию, крупные, отороченные золотой тесьмой воланы благородно раскрылись полным, пышным цветком. Расцвел маленький шипастый бутон роскошной шелковой розой, и не было на свете другой такой же красивой невесты, как Росита.

***

Праздник шел своим чередом: пустели и тут же наполнялись бокалы, обильные блюда сменяли друг друга, гости шумели, пили, плясали под несущуюся вскачь кэналлийскую музыку. Дикон неумело, но очень радостно кружил Роситу – то, что воздушным танцором надорскому вепрю не бывать никогда, не тяготило ни его самого, ни, тем более, молодую супругу. – Где Карлос? – Лионель поставил на стол бокал и попытался найти взглядом неугомонного мальчишку. Рокэ вместо ответа кивнул в сторону каштана – негодяй висел в гуще листвы, ногами и руками обняв толстую ветку. – Надо снять его оттуда. Не будет же он там торчать до самой ночи, – Ли попытался встать, но на колено ему опустилась ладонь. – Пускай висит. Рано или поздно захочет есть и спустится сам. У Росио был такой расслабленный вид, что стороннему человеку могло показаться, будто соберано уже пьян. Его нисколько не заботили вытоптанные гостями цветы, разбитые ненароком чашки и тарелки, он взирал на разгулявшийся народ со снисходительностью флегматичного родителя. На левой мочке темнела точка прокола – она скоро зарастет, если не вставить сережки. Ли подумал, что для этого стоит купить небольшое золотое колечко, тонкое и неброское. Мимо стола под лихой взвизг гайты промчались цветным ворохом пестрые букеты женских юбок – музыканты зазывали людей на новый танец. Будет ли Росио носить колечко в ухе? Браслеты им все равно не светят. – Уплываешь, – ладонь Алвы крепче сжалась на колене, – Возвращайся. Сейчас будет забавно… Музыканты как раз завершили композицию, Дикон поставил жену на ноги, народ стал постепенно расходиться по местам – после танцев неплохо было бы и подкрепиться. Так решила и Кончита – эта замечательная во всех отношениях женщина взяла на себя не только подготовку праздника, но и его проведение. – Заплати ей как следует в этом месяце, – Лионель вместе с восторженной толпой следил за тем, как служанка под серебряное дребезжание бубенцов на алатском бубне выносила в самый центр широкое блюдо с горкой сладких печеных шариков из муки и миндаля. – Уже, – Рокэ отчего-то расплылся в чересчур довольной ухмылочке – ничего хорошего это обычно не предвещало. – В чем дело? – Сейчас мы будем наблюдать вероломное отравление герцога Окделла, – убирать руку с колена Ли он, похоже, не планировал, и это ощутимо отвлекало от всего вокруг. В том числе и от грядущего отравления. Росио подался ближе и мурчащим от нарочитой сдержанности голосом принялся торопливо объяснять любовнику в самое ухо, – На сцене главные действующие лица: Жених и Шкодник. Первый – в центре, у него есть Миссия! Пока звучит короткая песенка, он должен съесть – целиком съесть, прожевать и проглотить – как можно больше этих румяных кругляшей, панельетов. Сколько успеет, столько и будет в новом семействе детей… Похоже, Ричарду как раз объясняли все то же самое, что и Лионелю. Он глядел то на блюдо, то на жену и счастливо, беззаботно улыбался – обо всем позабыл, будто и не рассказывал ему эр накануне о готовящейся диверсии с нарианским листом! Толпа подначивала, толстяки, на едальных ристалищах ни разу не проигравшие, выкрикивали советы: мол, глотай, не жуя – потом разберешься! Сосредоточиться на происходящем было чрезвычайно трудно: реальность ускользала, растворялась в теплом выдохе на чувствительной коже, щекотно стекала медовыми каплями в медленно тлеющее нутро вместе с тихими словами. – Наш Шкодник же выглядывает из-за Кулис и злорадно потирает явно уже заляпанные чем-то ручонки… – Росио, если ты продолжишь так шептать, мне станет не до представления. Зря он это сказал. Собственную ошибку Ли осознал в следующее же мгновение, когда вместо объяснений Росио кончиком языка скользнул по краю ушной раковины. Продрало, кажется, до самого копчика. А закатная тварь с человеческим лицом удовлетворенно коснулась дыбом вставших волосков на предплечье Лионеля и как ни в чем не бывало продолжила: – Шкодник выглядывает из-за Кулис и потирает ручонки – он заранее подготовился и поколдовал над тестом для панельетов! Он в труху измельчил и тщательно вмешал в него целый коробок того, что счел нарианским листом… Как же сильно он не любит Жениха: от такого количества слабительного бедняга просидел бы в отхожем месте до самого рассвета! Лионель велел себе как следует вглядеться в блюдо с печеньем и сосчитать все до одного кругляши. Помогало слабо, но, по крайней мере, он смог разглядеть и поднесенный Окделлу кубок с вином, и изготовившихся исполнять песенку музыкантов. – Но Шкодник напутал с орудием мести, – Савиньяк сам продолжил рассказ Рокэ, – Что он взял? – Найолев лист. – Гоганскую огненную траву?! – только и успел ужаснуться Ли, как взвыла скрипучая гайта. – А-а-алва-а-асетский рыжий кочет На любую куру вскочет! Все молодушки-несушки Страсть хотят к нему в подружки! – горластый певец не щадил ни собственных голосовых связок, ни барабанных перепонок слушателей. Те ничуть не возражали – кто-то орал простенькую всем известную песенку вместе с ним, другие же считали съеденные Диконом панельеты, подбадривая от души. Юноша старательно хрустел рассыпчатым тестом, челюсти у него работали с упорством и остервенением, щеки раздувались, как у голодного хомяка… – То-о-олько-о-о наш хохлатый кочет Всех подряд топтать не хочет! Выбрал птичку он по нраву – Замахнулся аж на паву! Пару печеньиц Окделл, похоже, проглотил, не отдавая себе отчета во вкусе. Но язык не обманешь – серые глазищи выкатились монетами по пять таллов, Ричард судорожно хапнул ртом воздух. Испарина выступила на лбу, щеки заметно порозовели. То, как жегся найолев лист, невозможно было воспроизвести никаким перцем. Гоганы добавляли его в жирную баранину, подавали с большим количеством ледяной сметаны и всегда трижды предупреждали достопочтенного гостя о том, что блюдо распалит не только сердце. Ничего подобного Ричард не знал, он даже не понимал, что с печеньем что-то не то! Росита тревожно поднялась на своем месте, прянула уж было из-за стола к любимому, но тот остановил ее жестом, сморгнул выступившие слезы и под очередное завывание певца мужественно закинул в рот еще один панельет. – Ка-а-ак си-и-илен наш бравый кочет, Разогнал павлинов прочь он! Он красотке полюбился И на павушке женился! Тут и до других гостей стало доходить, что с печеньем не все ладно. Тем более, что Дикон попытался охладиться быстрым глотком вина – и едва не взвыл! Рокэ подозвал мимохожую служанку: – Молока принеси жениху. Бегом. Четвертый панельет Ричард грыз с видом воинственным и упорным, несмотря на то, что был уже целиком в цвет собственного праздничного жилета и невестиной юбки. Уши его грозили вот-вот засветиться. – Та-а-ак же-е-ених влюбленный, кочет, Заявился к паве ночью, Сделал дело добрый птиц И уселся ждать яиц… Предчувствуя финал, Дикон, не жуя, заглотил очередное печеньице. – …Как пропел он на шесте, Сколько он нашел в гнезде?! – Пять! Пятерых нашел! Пятеро! – радостно взревела толпа. Руки потянулись к кочету-Ричарду, захлопали его по плечам, со всех сторон полетели поздравления с грядущим потомством. Оставшиеся панельеты быстро расхватали мужчины, мечтающие о прибавлении в собственных семействах. Росита спорхнула-таки к мужу, обеспокоенно заглянула в раскрасневшееся лицо, но вопроса задать так и не успела. Ответ посыпался отовсюду разом: – Остро! Ай-яй, жжется, воды дайте! Это кто ж такие панельеты-то делает… Росита пальцами собрала крошки с опустевшего блюда, отправила в рот. Черные брови изумленно взлетели. Любимый Рикардо, все еще дышавший, как загнанная лошадь, оказался немедленно заключен в крепчайшие объятья: бедненький, это же есть невозможно! А он! Целых пять штучек! Чтобы только у них были детки! Миндальное печенье ничего общего с деторождением не имело, но кэналлийцы любили счастливые приметы и уважали стойкость, а потому молодоженов обратно к столу унесли на руках, громогласно прославляя великую силу любви. А там и молоко подоспело. Физиономия Ричарда, взмокшего и лучащегося неприкрытой шалой радостью, постепенно стала приобретать нормальную расцветку. – Ты же знал, чем все обернется, – Лионель поглядел на Алву, – Мог бы не мучать парня. – Я не был уверен до конца, – Росио пригубил вино, – О том, что “отравлены” панельеты, я догадался, только когда их вынесли – Карлос от волнения чуть не сверзился в фонтан.

***

Как же так! Нарианский лист не сработал?! У надорца и живот, что ли, твердый и незыблемый? Карлос зашевелился в своем убежище, вытягивая шею, пытаясь разглядеть и расслышать, что происходило в саду. С панельетами что-то явно было не так, но Окделл вовсе не торопился удобрять кусты, только много пил и зачем-то махал руками возле рта. Как от острого. Неужели Карлос напутал со снадобьем? – Долго ты висеть тут собираешься? – донеслось снизу. Задрав голову, мальчишке улыбался Савиньяк. Открыто улыбался, светло – значит, Эмиль, – Пошли, а то я без тебя все булки съем. – Не пойду я никуда, – обнаруженный и оттого смутившийся, тайный маэстро всех свадебных невзгод насупился, почесал нос липкой от смолы рукой, – Я не голодный. – Не потому ли не голодный, что сам в еду гадости напихал? Карлос стиснул зубы и решительно полез вверх по стволу: объяснять что-то чужаку или, хуже того, оправдываться перед ним он не собирался. Ногу на остаток обломанного сука, рукой дотянуться до развилки ветвей – еще крепких, но уже тонковатых… Теперь приходилось обнимать сузившийся ствол и неудобно стоять враскоряку, пригнув голову, но возвращаться гордый мальчишка не стал бы ни за что! По крайней мере до тех пор, пока Эмиль не уйдет. Савиньяк внизу вздохнул: – Малыш у нас такой же упрямый… Что за малыш, Карлосу не было интересно ни капельки. Вот совсем ничуть! Даже если это сын Эмиля. Или Лионеля! Даже если он ровесник самого Карлоса. Даже если он тоже любит лазить по деревьям и никому не уступает… Белобрысый, наверное. Такой же, как эти… – Тебя не прогонят. И сильно не накажут. Поверь, лучше выволочка, чем сломанная нога. Карлос не ответил, зато неловко уцепился за ветку и случайно сбил зеленый колючий шарик каштана. Тот с гулким стуком ударился обо что-то внизу. – Ай! Драться то зачем? Я же по-хорошему… Ладно, понял. Ухожу. Стало одновременно немножечко смешно и очень стыдно. Кидаться каштанами в Эмиля Карлос не хотел – улыбчивый и бесхитростный, младший Савиньяк невольно к себе располагал, с ним было даже легче, чем с Марчелло. Мальчишка пообещал себе, что когда соберано выгонит его прочь за проделки на свадьбе, он обязательно подбросит на прощание Эмилю что-нибудь красивое. Витую раковину или высохшую морскую звезду. Вместе с каштанами, чтобы знал, от кого. Только сперва надо всем живыми вернуться из игорного дома Ардорца Тукки. Взрослые, впрочем, совершенно забыли о предстоящих серьезных делах: сквозь медово-рыжий закат лилась и лилась музыка, кричались тосты, взлетали в танце юбки и пышные рукава. И соберано ловко скакал среди лавочников и пекарей, и Лионель вежливо вел в круге сарабанды рдеющую от восторга совсем юную девицу. Толстая подружка Роситы, та самая, что с колокольчиками в волосах, завладела, наконец, Валме – и тот на время пляски даже позабыл про свою ненаглядную Кончиту: булочка отдавалась танцу с истинной кэналлийской страстью, удивительно быстро и четко отбивали ритм деревянные каблучки, пухлые ручки взмывали птичьими крыльями, изящно изгибались, трепетали полуопущенные ресницы… Марчелло за ней не поспевал – он то и дело отфыркивался, пружинки тщательно уложенных кудрей постоянно падали ему на лицо, он путался в ногах, руках, и порывался невпопад обхватывать богатую грацию партнерши. В конце концов, незадачливого танцора напористо оттеснил старший из руисовых отпрысков: на фоне его внушительной смуглой фигуры девушка выглядела очаровательно нежной и даже немного сдобной, а еще завертелась в сильных руках и того быстрее. Валме не возражал: сдул с физиономии повисший локон и отошел к столу, чтобы выпить и перевести дух. Но отдохнуть никому не дали – отдыхать кэналлийцы будут дождливой промозглой зимой. В Летний Излом да на чужой свадьбе надо стаптывать до дыр праздничную обувку, есть и пить от души, смеяться и петь во всю глотку, зазывая как можно больше счастья и солнца, чтобы точно их хватило до следующего тепла. Гитарный перебор, бой барабанов, однако, стихли. А все потому, что в сад вышел Хуан Суавес с большой, накрытой тканью клеткой. – Гавьота! – догадались гости, – Птичку принесли! Сейчас узнаем, кто в доме хозяин! Лицо Хуана закаменело больше обычного. Он встретился глазами с сюзереном и не мигал, кажется, целую вечность. Рокэ, несмотря на все свои таланты, мысли читать пока не научился. – Чайка сдохла? – предположил невесть как оказавшийся поблизости Марсель. – Тогда бы Хуан вообще ее не вынес, – Ли как раз усадил юную партнершу на скамью к родителям, учтиво поклонился и присоединился к друзьям. Эмиль подбросил на ладони каштан: – Это Карлос что-то натворил. Спускаться он отказался, так что вряд ли фокус последний… – Возблагодарим Создателя за то, что вести огонь из рогатки по жениху моему сыну показалось чересчур просто, а как пользоваться пистолетом, он еще не знает. Упомянутый жених же, ни сном ни духом не ведавший о тихом разговоре друзей, взял Роситу за руку и вывел в центр образованного гостями круга. Красавица Кончита немедля предстала перед ними – и снова с большущим подносом в руках. На сей раз на левой половине его были разложены всевозможные булки, ломти пышного белого хлеба, краюшки в кунжутном и подсолнечном семени, маковые завитки и сладкие мягкие отрезы сдобы, справа тускло блестели жирными спинками копченые и вяленые рыбешки, паром исходились едва запеченные куски белого и красного мяса, на деревянные шпажки были надеты политые глянцевым соусом на костре зажареные морские гады… – Настоящий хозяин знает, чем приманить в дом удачу! Настоящая хозяйка знает, чем прикормить счастье, чтобы пришло и осталось навсегда! Глядите внимательно, выбирайте угощение со всем тщанием… Кончита еще продолжала что-то говорить, а деятельная толпа, особенно из женатых, уже принялась раздавать советы. Бери, Роситочка, с семечками – тетка твоя так чайку к себе подозвала! Не тушуйся, парень, хватай кусок пожирнее: гавьота – не дура, что ей какие-то булки, она мясо любит! Сладенького, сладенького лучше – птичка тихо сидит, стало быть, девочка, а девчонки на сладкое падки! Пфе, была бы девчонка – уже испищалась бы вся, когда ж это бабы молча сидели? Дораду бери! Мужики пожрать любят! Да кого ты слушаешь, чайки шелупонь одну едят – моллюсков надо… Молодожены хлопали глазами, с открытыми ртами слушали нескончаемые наставления, хватали то одно, то другое… В конце концов, Росита разломила обыкновенную пшеничную лепешку, а Ричард взял квадратный отрез горячего еще угря. Они присели на корточки в трех шагах друг от друга, и Хуан, наконец, опустил клетку на земь. Слетела ткань, откинулась в пыль дощатая дверца… Ошалелая от внезапного солнца и криков, наружу выбралась, быстро перебирая перепончатыми лапами, сплошь зеленая чайка. Она была яркая, сочно-изумрудная, и ни единого белого пятнышка на птичке не осталось – даже желтые прежде лапы да клюв теперь были глубокого малахитового цвета. Только бусины глаз по-прежнему чернели по обе стороны головы. Соберано неслышно вздохнул и выскользнул из опешившей от такого представления толпы. Чайка развернула подрезанные крылья, хлопнула безуспешно пару раз, подпрыгнула, порываясь взлететь. Ей не мешали – слишком велик был шок – однако то тут, то там уже начали раздаваться первые смешки. – Это кто такой, парень? Или у вас на севере все чайки такие? – с сомнением протянул дор Нартисо, разглядывая несчастную птицу. – Нет! У нас нет чаек… – попробовал оправдаться Ричард. – Так ты удодия приволок, что ли? Смех усилился, кто-то из стариков фыркнул, махнул рукой: мол, чего еще ждать от чужака! Но тут Росита бестрепетно вытянула вперед руку с лепешкой: – Ходить сюда, моя хорошая, моя красивая, – заворковала нежно девушка. Она оторвала кусочек хлеба и бросила поближе к заинтересовавшейся птице. Белая гавьота была или зеленая – да хоть серо-буро-малиновая! Своей победы новоявленная герцогиня упускать не желала. Тем более, что чайка как раз сделала первый шаг к протянутому лакомству. Дикон немедленно присоединился к жене – он стал трясти куском рыбы и посвистывать, будто подзывает собаку… Потом попробовал причмокнуть, будто пускает коня с места. Странные звуки и интенсивная тряска и без того измученной Карлосом чайке не нравились, но есть, очевидно, хотелось, и пернатая, забавно переваливаясь на крашенных перепонках, поспешила к Росите с ее хлебом. Ричард замотал угрем активнее – надежда еще теплилась в нем. Хозяином в семье должен быть мужчина, а не то получится… как дома. Изъеденные молью занавески, худосочные говяжьи мощи на ужин, вареная морковка – на завтрак и обед, выстывшие комнаты… Росита, конечно, не похожа на матушку, но вдруг и она примется экономить? Кусок рыбы бесполезно мотылялся в воздухе, зеленая птица уверенно ковыляла к свежему хлебушку, и сомнений в победе Роситы ни у кого уже не оставалось, как вдруг с небес с хищным воплем спикировало что-то светлое, голодное и невероятно отчаянное! Чайка – другая, белоснежная – выхватила из рук Окделла угря ровно в тот самый момент, когда клюв ее раскрашенной товарки сомкнулся на ломте лепешки. Не ожидавший нападения сверху, Ричард шлепнулся на задницу, да так и остался сидеть под хохот и свист изумленной публики. Вот уж точно, эту свадьбу в Алвасете еще долго станут обсуждать, и вовсе не потому, что соберано открыл ворота своего особняка для простолюдинов, а потому что такого количества неожиданностей прежде ни на чьем торжестве не случалось. – Я видал: белая гавьота вперед зеленой была! Парняге хозяином быть! – Да где же вперед! Белая вообще не считается – с зеленой начинали, а зеленая Роситочку выбрала! – Зеленая – и не чайка вовсе, попугай! – Сам ты попугай! Народ зашумел снова, заспорил, засмеялся. Зазвучала заново музыка, прислуга понесла новые подносы с кушаньями, покатились новые винные бочки взамен опустевшим. Чета Окделлов так и не разобралась, кому из них в семье верховодить. Похоже, их это устраивало: Дикон обнял Роситу за хрупкую талию, а девушка, смеясь, вскинула ему руки на плечи.

***

– Слезай оттуда. Отец привалился спиной к дереву – на Карлоса он даже не поднял взгляда. Мальчишка тоже демонстративно сощурился, глубокомысленно уставившись в закат. Рядом больше никого не было, только шумела от легкого ветерка листва. Так и подмывало непреклонно сложить руки на груди, но для этого пришлось бы отлепиться от спасительного ствола и балансировать на тонкой ветке без опоры. – Вот еще! – Слезай, или я застрелю чайку. – Чего?! Чайку-то за что?! – возмущение вышло слишком громким, потому что на крикливый каштан стали оборачиваться гости. Карлос прикусил губу, – Не застрелишь. Вместо ответа внизу что-то отчетливо щелкнуло. Чтобы разглядеть, мальчик осторожно нашарил ногой спуск на следующую ветку и медленно сполз. В руке соберано был готовый пистолет. Гладкий изгиб деревянного корпуса привычно, даже небрежно лежал в длиннопалой ладони. Столько колец, чистые аккуратные ногти, узкая кисть – и все равно женской эту руку не назовешь. Карлосу стало не по себе. Говорят, Рокэ Алва не промахивается. – Чайку-то за что, – пробубнил виновный снова, – Это я ее покрасил, она не сама. – Предлагаешь мне застрелить тебя? Другого наследника у меня нет. А вот чаек в Алвасете полно. К тому же, этой все равно не жить – почему бы не избавить несчастную от мучений? – Она не мучается! Локао не ядовитое, я спрашивал! Перья подрезанные отрастит и улетит! – Локао не смывается водой, – Ворон, наконец, поднял голову и безошибочно нашел взглядом перепуганную физиономию сына, – Пока птица будет отращивать перья, ее здесь, конечно, прокормят. Но что с ней станет, когда она, вот такая зеленая, улетит? Ее ведь за хорну видно: ни поохотиться, ни от хищника спрятаться, ни пару себе найти. Полностью перелиняет чайка только через год: за это она время просто сдохнет от голода, если ее свои же не заклюют. Или какие-нибудь особенно суеверные дураки камнями не закидают. Об этом Карлос не подумал. Несчастная птица доверчиво хватала уже без разбору и хлеб, и рыбу из рук потешающися людей, громко кричала, выпрашивая добавки, забавно переваливалась и хлопала бесполезными пока крыльями. Она совсем не знала о своей ужасной судьбе. Внутри все сжалось – бедная! – Так что не вижу смысла длить издевательства… – рука с пистолетом вытянулась, металлическое дуло указало прямо на пернатое зеленое пятно. Время от времени его заслоняли чьи-то ноги, но для соберано не составит труда подгадать нужный момент, – … если ты не хочешь слезть с дерева и принять на себя ответственность за то, что натворил. – Я слезу! – Мальчишка торопливо зашарил руками по стволу, выискивая зацепы и сучья, чтобы поскорее спуститься к отцу. Каштан вдруг показался таким огромным и неудобным, босые пятки то и дело оскальзывались, ветки опасно трещали. Когда Карлос, наконец, приземлился в траву рядом с Алвой, тот критически оглядел всю его взъерошенную, перепачканную, помятую фигуру. – Где обувь? Красивые туфли с пряжками, а с ними и белые чулки Карлос зашвырнул в раскрытое окно на втором этаже. Что это была за комната, он не знал, поэтому оставалось только угрюмо пожать плечами. Никак это комментировать отец не стал. Он снял пистолет со взвода и сунул за пояс: – Забирай чайку. Пока на ней ни единого зеленого пятна не останется, ты за ней следишь. Советую найти место где-нибудь на скотном дворе, потому что если она нагадит в доме, убирать за ней тоже будешь ты. Все ясно? – Да. – Выполняй. Про телегу я с тобой завтра поговорю. Карлос сорвался с места так быстро, как только мог. Бесцеремонно распихал гостей, сгреб в охапку истошно орущее зеленое чудовище. Острый клюв так и норовил ухватить то за ухо, то за волосы – пришлось сжать его ладонью. Своего спасителя едва избегнувшая смерти птичка явно не ценила. – О, Овьедо! – Ты куда гавьоту потащил, малой? – Ее есть нельзя, бросай! – народ все продолжал смеяться. Людям было плевать на чужие беды. А может, никто, как и Карлос, не подумал о том, что ждет крашеную птицу на воле. В любом случае, отсюда пора было уносить ноги: несколько слуг выкатывали те самые бочки с вином, куда накануне отправилось закатное варево из забродивших фруктов и горы неизвестных порошков из кухонных запасов.

***

– Зачем ты тыкал пистолетом в глубокоуважаемых земляков, о, буйный и непостижимый соберано? – Валме изобразил руками кастаньеты и сделал стойку на манер той, в которой замирали под чувственный гитарный перебор вышедшие танцевать девушки. Даже зад отклячил соответствующе. Вышло бы весьма волнующе, если бы танцор хоть на мгновение перестал жевать. – Не в земляков, – буйный и непостижимый соберано подле Марселя выпрямил спину, подтянул ногу на носок и, продолжая танец приятеля, захлопал в такт музыке одной ладонью по основанию другой. Валме взметнул несуществующие юбки воланным каскадом, тряхнул строптиво непокорной гривой и, горделиво задрав нос, поплыл вкруг Рокэ. Плыл бы и дальше – Эмиль ему даже залихватски свистнул – но на пути вдруг выросло непреодолимое препятствие. Хуан неуловимо переместился сперва вправо, затем влево, раз за разом блокируя Марселю возможность его обойти. Это сошло бы за случайность, если б Валме ни разу не видел, как Суавес фехтует. Не предугадать, куда шатнет подвыпившего гостя, было невозможно: кэналлиец натыкался на него исключительно по собственному желанию. Марсель поднял на Хуана глаза, сочиняя на ходу проникновенную и невероятно остроумную тираду про упрямые стенки, возомнившие, будто все мечтают на них залезть, но тут с тихим оханьем словно бы случайно прижалось к спине что-то мягкое, пахнуло ванилью, сдобой и травяным соком. – Прошу прощения, рэй Марчелло, – Кончита отстранилась к вящему неудовольствию Валме, – Устала – ноги совсем не держат. Позади пролетела пара танцующих: чужая юбка едва задела подол Кончиты, но этого хватило для того, чтобы женщина с готовностью навалилась на Марселя еще раз, подталкивая его вперед. Мгновение – и виконт оказался в тисках. Твердая мужская грудь впереди, мягкая женская – сзади. – Ох, я такая неловкая! – пропел нежный ротик практически в ухо Марселю. В другое немедленно хмыкнули низким баритоном: – Будьте осторожней, сударыня. О, Хуан умел быть галантным, когда хотел! Он принялся помогать подруге принять устойчивое положение: бережно подхватил ее под локти, скользнул ладонями по мягким плечам, поправил выбившийся из прически локон… И все это – с Марселем, едва не уткнувшимся носом ему в кадык! Алвасетские вечера еще не бывали такими знойными. Вот уж действительно – пламенный закат! Валме изнутри полыхал не меньше, чем небо – снаружи. И никаких тебе седоземельских амбр и мускусных лилий. Хуан Суавес пах мужиком. От запаха не воротило. Только сердце колотилось, словно после стремительной скачки, да нервно дернулись пальцы, когда излет женского дыхания лег на щеку. – Через три дня он нужен мне способным усидеть в седле, – Рокэ Алва глядел на Хуана. – О чем ты? – Валме заозирался, попытался поймать взгляд Ворона, – Уж за три-то дня я точно протрезвею! Или мы планируем опустошать твои погреба всерьез?.. Естественно, отвечать ему не стали. Хуан кивнул хозяину и сделал полшага назад. Свежий воздух, наконец, хлынул в необычайно широко развернувшиеся легкие. Не так уж и жарко было сегодня в Алвасете. Вполне терпимо. Даже немного прохладно… Что поделаешь, скоро осень! Пронзительная трель гайты завихрилась-завилась, вокруг нее соткалась гитарная мелодия, музыканты ударили в барабаны.

***

Краснощекий дядюшка Хорхе узрел бочки с собственной “слезой” и охотно самопровозгласился виночерпием. Щедро разливал он направо и налево прозрачную, почти зеленоватую жидкость – молодое вино должно было иметь характерный фруктовый отзвук в аромате, неразделимый на ноты, и гармоничную кислинку, но отчего-то столпившиеся вокруг бочки знатоки шумно обсуждали “сладкий грушак, инжирный лист и пикантную остроту”. Пришлось и самому виноделу глотнуть своего напитка, а как глотнул – бежать со всех ног к хозяину дома. – Соберано! Соберано Алва! – Я вас внимательно слушаю, дор Хорхе. Где-то пожар? Кому-то плохо? Кто-то утонул в фонтане? – он как раз закончил расправлять воротник на рубашке Лионеля и повернулся к булочнику. – Я признаю свои бочки, соберано – на них мое клеймо – но не признаю своего вина! Что сталось с молодой “слезой”, которую я поставил не далее как позавчера? Неужели она оказалась настолько дурной, что вы ее подменили?.. – пузатый и румяный, дядюшка Хорхе выглядел трогательно перепуганным, словно юный художник, ожидающий критики своего первого настоящего творения. Росио не хотелось разбираться больше ни с чьими творениями, будь то подложное вино, крашеные чайки или внезапные тройственные союзы. Понять это можно было разве что по наклону головы. Ли пожал плечами вместо любовника: – У вас замечательное вино, дор, нам ни к чему было его менять. – Но в моем вине уж точно никогда не бывало ни яблок, ни корицы! – под нос благородным господам был незамедлительно предъявлен бокал с мутноватой жидкостью янтарного цвета. От напитка отчетливо пахло специями и фруктами. – Неплохо, – Рокэ, недолго думая, глотнул предложенное, и по спине Лионеля побежали гадкие дурнотные мурашки – он едва не отобрал бокал. Один из детских кошмаров: сперва Росио точно так же бесстрашно и зло опрокидывает в себя Леворукий знает что, а потом худенькая скрюченная фигурка едва слышно скулит на полу, схватившись за живот; “Работа с ядами” – объясняет соберано Алваро и с тех пор плотнее закрывает двери. – Но на ваше вино действительно похоже очень слабо… Подозреваю, кто-то… из поваров решился на эксперимент. Людям нравится. Гости действительно подливали нового напитка в кувшины, относили к столам и устраивались там группками, чтобы не мешать танцующим двигаться, а себе – получать удовольствие. – Но как же мне быть, когда люди придут в пекарню купить еще такого же вина?! – Вы сперва дадите им попробовать собственной “слезы”, а уж потом предложите рецепт для создания нового варианта. Его я пришлю вам завтра с Карлосом… – Овьедо? – Посмотрим.

***

Рыжее шафранное солнце плескалось прямо в воздухе, вихрилось вместе с музыкой. Пары расходились, встречались под скорый кэналлийский ритм, сливались с другими парами, образуя сложный переменчивый узор, и заново обретали друг друга в толпе лихорадочно краснеющих щек, взлетающих рукавов и блестящих улыбок. Марсель танцевал с Кончитой. Кончита танцевала с Хуаном. Хуан танцевал с Марселем. Голова упоительно кружилась, плясать было намного легче, чем спокойно стоять на ногах. Валме чувствовал себя камнем в стремительно раскручивающейся праще: еще немного – и он неудержимо сорвется, понесется стремглав сквозь время и пространство. Движения не хватало все равно, от напряжения внутри все гудело и будто бы чесалось, хотелось бежать… Хотелось втиснуться, влипнуть с размаху, врезаться, почувствовать кожей горячее тело, смять его обеими ладонями, оказаться притертым, прижатым, раскалиться еще сильней. Очередной виток танца вынес тройку на самый край людского варева. Они промахнулись с шагами, Кончита оказалась слишком далеко для того, чтобы Марсель смог ухватить ее за руку. Грудь женщины высоко, часто вздымалась, растрепалась затейливая прическа, темная прядь легла на плечо откровенно постельным росчерком. Розовый кончик языка быстро скользнул в уголке рта. Кончита, не отводя взгляда, спиной вперед шагнула к распахнутым дверям в дом. Из-за плеча Марселя двинулась высокая темная фигура – Хуан тоже тяжело дышал, закат превратил его лицо в черный угольный профиль. Кончита отступила еще – лисьи глаза перебегали с одного мужчины на другого, глядели цепко и жарко, в улыбке блеснули ровные зубы – а потом развернулась и бросилась в галерею, деревянные каблучки гулко стучали по мраморному полу. – Ун, – тихо произнес Хуан. Он весь подобрался, как гончая, учуявшая зверя, – Дос… Тре… Вамос! Сильная рука схватила Марселя за запястье, потащила… Туда, в дом, вслед за сбежавшей дичью, за играющей женщиной. И Марсель побежал, полетел бок о бок с Хуаном, и сердце зашлось восторгом – от погони, от молодости, от шалой страсти.

***

Карлос посмотрел на новую жительницу курятника с тем же сомнением, с которым на нее пялились старые жительницы. Смел двигаться только петух – мохнолапый, он медленно обходил зеленую чайку, время от времени уворачиваясь от здоровенного крашенного клюва. Чайка была крупнее куриц раза в полтора, постоянно орала и хлопала подрезанными крыльями. Несушки скромно толпились по краям загона и не рисковали подходить ни к кормушке, ни к поилке. – Нет, так дело не пойдет, – вздохнул Карлос, привычным жестом сунул орущую птицу под мышку и вышел во двор. Солнце уже почти село, приглушенный шум праздника остался за спиной. Возвращаться туда не хотелось. Отец был на Карлоса зол, ни одна из диверсий не достигла своей цели, еще и безвинную птицу чуть не угробили из-за него. Завтра заставят виниться во всем перед Окделлом, сладкого не дадут, зато спросят за потерянные туфли. Велят заново их напялить и ходить так… Еще и перед Моро стыдно – обругал доброго коня за просто так. Мальчик нашарил в кармане кусок чего-то съестного и побрел к конюшне, намереваясь загладить свою вину перед жеребцом. Внутри оказалось слишком людно – слуги привели оставленных у Руисов лошадей и теперь споро начищали гладкие холеные бока. Карлос замер в дверях, посмотрел на смирного серого в яблоках мориска, что загораживал ему подход к стойлу Моро, и улизнул до того, как конюхи его заметили. Лучше всего сейчас было дома. Никаких людей, никакой разудалой музыки, никакой самодовольной надорской морды. Никто не ругается, не стреляет в чаек и не обещает завтра насчет телеги поговорить. Там можно сунуть притихшую чайку в пустую собачью будку, сходить за водой и заварить себе мелиссы, свернуться потом, зевая, в гнезде из старого одеяла и смотреть, как медленно гаснут угли в очаге. Может, про Карлоса забудут к завтрему – он ведь не появится с утра, не будет повода вспомнить. Надо будет сбегать к Кеварро, спросить, не нужен ли им работник в гранатовые сады – вот-вот настанет пора собирать урожай… Он столько отдал за локао! Теперь придется крепко постараться, чтобы накопить на не слишком голодную зимовку. А еще надо законопатить щели в доме: зимние шторма в Устричном море в Астраповы Врата почти не суются, но все равно будет промозгло и холодно. Удобней всего, конечно, было уйти уже знакомым собачьим лазом в саду, но с птицей этого не провернуть. Поэтому Карлос поплелся к главным воротам: стража не станет его задерживать, им не до босого мальчишки с раскрашенной чайкой. К сумеркам гостей поубавилось: расходились семейные да мастеровые, веселых от выпитого стариков тянули домой их старухи. Дважды уже менялись уставшие музыканты. Оставалась молодежь – сильные ноги без устали отбивали такт, кружились юбки, лился смех, звенели бокалы, загорались первые свечи и лампы… Карлос замер на мгновение, пытаясь в полумраке разглядеть отца. – Ты куда-то собрался? – Савиньяк, похоже, ходил кошачьими тропами – его было не засечь и не услышать. – Домой. Противная Зеленка раскрыла клюв и громко закричала – Карлос стиснул ее слишком сильно и, похоже, разбудил. – Это в ту сторону, – Лионель указал прямехонько на белеющую громаду особняка. Ответить на это можно было в красках, но у мальчишки весь запал кончился, еще когда отец взвел курок пистолета. Он молча пожал плечами. – Давно ты ел? – Утром. Совсем рядом на столе зажгли лампу, и рыжее пламя, разгоревшись, отразилось от светлых волос Савиньяка, раскрасило их золотом. – Я голоден, – без зазрения совести соврал недавно вставший из-за стола Лионель и положил руку на худенькое плечо мальчика, – Идем, составишь мне компанию. Чужая ладонь была осторожной, но твердой, и что-то подсказывало: молча вывернуться не выйдет. Савиньяк отпустит, если Карлос всерьез захочет уйти и скажет об этом. Но хочет ли он? Или просто боится, что завтра его выставят? – А что, оте… соберано не может? – пробурчал опальный маркиз Алвасете. – Твой отец будет занят, а я не люблю есть в одиночестве. Для сонной чайки, отныне зовущейся не иначе как Зеленкой, Савиньяк подобрал забытую в углу клетку. Птицу устроили под столом да вдобавок накрыли камзолом Эмиля. Близнец, завидев брата с Карлосом, галантно раскланялся и слинял от трех осаждающих его дам: – А, слез-таки! Молодец, давно бы так, – он растрепал мальчишке волосы и оперся вполоборота на стол, – Ли, ты решил поесть раз и навсегда? Отцовский муж тем временем нагреб в тарелку всего, до чего только можно было дотянуться на столе: сыр вперемешку с фруктами, холодное мясо, большая омарова клешня, узкие блюдца мидий с соусными шапками, три творожных колечка, печеная перчина с рубленой телятиной… Тарелка опустилась прямо перед Карлосом, и в носу защипало. Он ведь и телегу сломал, и вино отравил, и чайку покрасил! Он столько ругался и дрался, даже укусил Лионеля за руку! Он говорил, что убьет соберано! А Ли все равно… Неудержимо поплыли вниз уголки губ. – Жуй давай. Неплохой пунш у тебя, кстати, вышел, – Лионель покачал в бокале пряное вино и сделал глоток, глядя куда-то вперед. Карлос вцепился обеими руками в заветрившуюся булочку и откусил немного. Булочка оказалась очень вкусной. Музыка стихла, а потом снова зазвучала – ровнехонько оттуда, куда глядели Савиньяки. Рокэ Алва тронул струны, и шумные гости стали понемногу замолкать. Вскоре гитарному перебору вторил только стрекот одинокой цикады да легкий шелест листвы. – Я тебя повстречал И не ведал сначала, Что увяз, что пропал, что погиб. Море шумно вскипало, Паруса трепетали, Берег стерся в далекую зыбь. Черных глаз, полных боли, Я не смог против воли Ни отринуть и ни позабыть – Ты вернуться велела, Но смертям нету дела, Как же сильно мне хочется жить! Из закатных ворот, Из рассветных высот Я вернусь, исполняя приказ. Пусть раздор и война, Пусть дорога длинна, Я вернусь ради чернильных глаз. Ласково мерцали лампы, в бархатных сумерках сладкий розовый запах сплетался с горечью морского бриза. Белели воздушные рукава женских сорочек, парни осторожно обнимали девушек. Песню Иниго Скитальца в Алвасете почитали особенным образом: петь ее полагалось влюбленным мужчинам для их избранниц в качестве клятвы. Ни одна свадьба без этого не обходилась. Голос соберано ожесточился, Алва почти рычал, и гитара вслед за ним взрезала воздух острыми грубыми звуками. – Страшен промысел божий – Абордажная кошка В борт вгрызается – щепки летят. Сталь взлетает упрямо, В ней – закатное пламя, Порох жжется и пули свистят. Смерть оскалилась сыто – Я один неубитым Вдруг остался в окружьи врагов. Их вожак крикнул “Хватит! На удачу оставьте… Подойдет он для рабских торгов.” Из закатных ворот, Из рассветных высот Я вернусь, исполняя приказ. Ни мушкет, ни клинок Не заступят дорог, Я вернусь ради чернильных глаз. Карлос подобрался весь – перед глазами у него вставали картины ожесточенной схватки на просоленной палубе, скрежет оружия, умирающие под чужеземным клинком друзья… – Взвилась жгучая плеть – Не успело стемнеть, Как продали меня в рудники. Тяжек был рабский труд, Но и с этим живут, Люди ж гибнут от слез и тоски. Снег сменила жара, И я понял – пора, Пускай цепь моя станет оружьем! Так я смерти на откуп Надзирателя глотку Задавил – тот свалился удушен… В Кэналлоа редко почитали святых, но охотно любили героев. Иниго Скиталец был из таких. Говорили, он был бастардом Чезаре Марикьяре – на чью еще долю могло выпасть столько приключений? Глупый Окделл ни слова не понимал, но у него достало мозгов сидеть тихо и не мешать Росите. Девушка слушала соберано, затаив дыхание, вся подавшись вперед. Все девчонки думали, что песня Скитальца про любовь, а не про приключения. Может, в этом и была доля правды. В конце концов, в Кэналлоа чернильных глаз было предостаточно – каждая могла представить, что это ради нее храбрец Иниго борется с судьбой. Хотя, черноглазые рождались не только на полуострове – Карлос покосился на Лионеля. Отец пел как кричал, рвали тишину дерзкие струны, а вкруг стола вскипало злое, непокорное море! Наивные гости ничего не понимали: они влюбленно жались друг ко другу или мечтательно вздыхали, кто-то вторил песне одними губами. Но Карлос наверняка знал, что Иниго в шторм было не до объятий – тут бы выжить! – Так я канул во мрак, Но светил мне очаг В твоем доме за тысячи хорн. Плот слизнула волна – Видела лишь луна, Что я правлю бестрепетно в шторм. Буря шла вкруговерть, Хищно щерилась смерть, Била солью, швыряла на вал. Я сражался всю ночь, Но снесло с курса прочь – Я на утро земель не узнал. Из закатных ворот, Из рассветных высот Я вернусь, исполняя приказ. Ни шторма, ни моря, Нет, не перехитрят, Я вернусь ради чернильных глаз. Но вот закончился припев, и новый куплет начался так мягко и ласково, что впору было поверить в спасение… – Девы милой ладонь Изможденный мой сон Прогнала, и я, полнясь надеждой, Встретил взгляд серых глаз И повел свой рассказ, Но, доверившись, был я поспешен… Чары дева плела, Мне испить поднесла Чарку всклень приворотного зелья. Я же – отдан иной. Колдовское вино Выплеснул да и вышел за дверь я… …но были в этой обманчивой мягкости ядовитые змеиные нотки. Девчонки вечно говорили, будто этот куплет – самый красивый, будто самый главный подвиг Скитальца в том, чтобы перевернуть чашку с невкусным пойлом. Вот еще! Тот, кто сложил эту песню, самое лучшее оставил на конец! – Перепутье дорог Мне стелилось у ног, С каждым шагом к тебе я все ближе. Вот и город родной, Но знакомый дом твой Пуст и заперт. Но вдруг я услышал, Что на площади шум. Там один толстосум Свадьбу правил – весь град пригласили. Злые слезы в глазах – В чужих грубых руках К алтарю тебя силой тащили. Рокэ Алва больше не рычал, не кричал о помощи, не шептал – в его голосе звенела стальная ненависть, священная ярость клокотала внутри, и пальцы били по струнам, словно пел металл встречающихся клинков! – Из закатных ворот, Из рассветных высот Я вернулся, исполнив приказ. Меч из ножен рванул – Так закат в нем блеснул – Я шагнул к алтарю, не таясь, И обрушил свой гнев, Никого не жалев – Смерть ждала у меня за плечом. Крови вылакав всласть, Она щерила пасть – Я вскормил ее верным мечом. Я разил наповал, И последний враг пал, Тогда смерть тихо вдруг отступила. Словно в лучшем из снов Ты шагнула без слов И в объятья меня заключила. Путь был очень тяжел, Но я все же дошел. Я тебя никому не отдам. Из закатных ворот, Из рассветных высот Я вернулся к чернильным глазам! Тишина, пронзительная и гулкая, воцарилась в саду с последним словом песни. Прерывисто, шумно вздохнула толстушка с увядшими колокольчиками в волосах, и старший из братьев Роситы привлек ее к себе, будто мог так защитить распереживавшееся сердечко. А потом сад взорвался восторгами. Какая песня! Какая любовь! Какой соберано! Росита, очнувшись, торопливо пересказывала на талиг содержание Ричарду на ухо – ей намного больше хотелось целоваться, чем объяснять тонкости злоключений героя прошлых лет. Ее Рикардо тоже был почти как Иниго Скиталец. Он тоже защитил ее от врагов – от Фелипы, Соледад и Нив. Он храбро вскопал целых десять круэ земли! Он у нее самый лучший, самый замечательный… От избытка чувств девушка обняла ладонями ставшее таким родным, таким любимым бледное веснушчатое лицо. – Чернильные глаза, – прошептал Дикон, хмуря выгоревшие брови – он очень хотел запомнить, – Охос де тинта… – Охос де тинта, – искристо улыбнулась Росита. Кэналли у мужа выходил плохо: грубо и резко, но за одно старание его хотелось прижать к себе и никогда не отпускать. Девичьи губы коснулись складки между густыми бровями. – У тебя охос де тинта! – Ричард просиял, – Мне нужно выучить эту песню! И каждый день тебе петь! Сердце мягко, плюшево бухнуло в ребра. День кончился – ночь стояла на дворе. Ночь их свадьбы, первая ночь их брака. Дрогнули ресницы – горячая твердая ладонь в мозолях от шпаги и лопаты невыразимо нежно коснулась тонких пальцев. – Пойдем? – тихо-тихо спросила Росита. Глаза напротив тоже стали почти чернильными – огромный зрачок поглотил радужку. Ричард поднялся из-за стола, помог выйти жене. Толпа была слишком занята рукоплесканием, восторгами, новой музыкой, и никто не заметил, как они ускользнули в дом.