Грех в аккордах.

Элиас. Я сижу за столом у окна. В комнате тихо, слышен только мягкий скрип карандаша по бумаге и редкий шум машин где-то за стеклом. Лампа освещает половину стола, остальное тонет в тёплой тени. Пыль в луче света медленно кружится, будто время здесь течёт медленнее. Я рисую. Сам не заметил, как снова начал рисовать человека с гитарой. Сначала просто очертил корпус, потом добавил гриф, струны.. теперь пытаюсь изобразить пальцы, прижатые к ладам. Я стираю линию ластиком и провожу её заново, аккуратнее. Иногда мне кажется, что если рисовать что-то достаточно долго, можно понять, как это работает и звучит. Я наклоняюсь ближе к листу, почти касаясь бумаги волосами, когда в дверь стучат. Три коротких удара. Я замираю. — Элиас. — послышался приглушённый голос отца. В груди сразу становится тяжело, будто кто-то положил туда камень. — Да, отец, — отвечаю я тихо. — Открой дверь. Я откладываю карандаш. Он катится по столу и тихо стукается о лампу. Я поднимаюсь и иду к двери, стараясь не спешить. Когда открываю, отец уже стоит прямо напротив. Высокий, строгий, как всегда идеально собранный. Рубашка выглажена, воротник застёгнут. Его взгляд сразу скользит по комнате — по столу, по рисунку, по разбросанным листам, будто он проверяет, не прячется ли здесь что-то неправильное. — Чем ты занят? — Рисую, — тихо говорю я. Он проходит внутрь без приглашения. Его шаги тяжёлые, размеренные. Пол под ногами едва слышно скрипит. — Я слышал, — начинает он спокойно, — что тебя снова видели возле гаражей. Моё сердце делает неприятный толчок. — Я просто гулял неподалёку. Он останавливается посреди комнаты и медленно поворачивается ко мне. — Не лги мне. Я опускаю взгляд, голос начинает дрожать. — Я.. иногда.. слушаю их музыку. Тишина становится густой, дыхание сперло. — С теми мальчишками, — говорит отец, — которые проводят ночи в грязных гаражах, шумят, пьют и живут без правил. Я пытаюсь говорить спокойно, хотя внутри всё начинает сжиматься. — Они просто играют музыку. Она красивая. — Они живут в грехе. — его голос всё ещё тихий, но в нём появляется жёсткость. — И ты идёшь к ним. — Но ведь я ничего плохого не делаю, — быстро говорю я. Он смотрит прямо мне в глаза. Долго. Слишком долго. — Ты уже согрешил, Элиас. — Нет, отец! — И сейчас ты совершаешь ещё один грех. Я чувствую, как внутри всё холодеет. — Ложь. Прекрати лгать мне, Элиас! Он подходит к шкафу и достаёт длинную тонкую палку — ту самую, что всегда стоит там. От одного её вида внутри становится пусто. — Подойди. — подзывает он меня. Я делаю шаг вперёд. — На колени. Я медленно опускаюсь перед ним. Колени касаются пола. — Руки. — его голос лишён всяких эмоций. Я вытягиваю ладони вперёд. Пальцы слегка дрожат, но я стараюсь держать их ровно. Отец смотрит на меня несколько секунд. — Господь учит нас дисциплине, — говорит он спокойно. — И иногда боль помогает душе вспомнить правильный путь. Палка поднимается и быстро опускается. Удар. Я вздрагиваю, но стараюсь не издать ни звука. — Ты не должен покидать дом ночью. Ещё удар. Жгучая боль растекается по ладоням. Слезы медленно текут по моим щекам. — Ты не должен общаться с теми, кто ведёт тебя к греху. Ещё. Я крепче сжимаю зубы. — Ты должен помнить, кто ты. Удар. Пальцы начинает неприятно покалывать. — Сын пастора не должен шляться по гаражам. Вокруг тихо. Слышен только его голос и короткие удары палки. Я смотрю в пол, стараясь дышать ровно, но все мое тело предательски дрожит. — И самое главное, — говорит он наконец, — ты не должен лгать мне. Он опускает палку. Несколько секунд мы просто молчим. Мои руки всё ещё вытянуты передо мной, кожа горит. — Встань, — говорит он. Я медленно поднимаюсь. Он смотрит на меня долго, изучающе, будто пытается понять, дошли ли его слова до меня. — Я надеюсь, ты сделaешь правильный выбор, Элиас. Он разворачивается и выходит из комнаты. Его шаги удаляются по коридору. Дверь тихо закрывается. Я остаюсь один. Несколько секунд просто стою, глядя на свои ладони. Потом медленно возвращаюсь к столу и сажусь, смотря на рисунок. Линии гитары расплываются перед глазами. Я долго смотрю на свои ладони. Кожа на них покраснела, местами уже начинает темнеть. Я осторожно сгибаю пальцы — неприятное жжение сразу отзывается в руках. Я опускаюсь на стул. Снова тишина, только часы где-то внизу в гостиной отбивают секунды. Я провожу пальцем по краю стола и медленно выдыхаю. Наверное, я это заслужил. Мысли приходят сами собой, тяжёлые и липкие. Отец всегда говорил, что за грех приходит наказание. Что душа должна помнить границы. А я.. я их нарушил. Я закрываю глаза. Передо мной сразу всплывает вчерашний вечер. Гараж, тёплый свет ламп, музыка. И Райан. Его голос. Его руки. Я резко открываю глаза, будто от этого можно избавиться от воспоминаний. Но становится только хуже. Потому что внутри, под этим чувством вины, есть другое чувство. Я скучаю. Мы виделись совсем недавно, но сейчас кажется, будто прошла вечность. Я вспоминаю, как он смеялся с ребятами. Как смотрел на меня через весь гараж. Как легко рядом с ним становилось дышать. Словно мир вдруг переставал быть таким тяжёлым. Я сжимаю пальцы, и боль в ладонях возвращает меня в реальность. Наверное, отец прав. Мне нельзя туда. Нельзя к ним. Нельзя к нему. Но от этой мысли внутри становится так пусто, что хочется согнуться пополам. Я опускаю голову на руки. Плечи начинают дрожать сами собой. Сначала тихо. Почти незаметно. Потом сильнее. Слёзы падают на стол, на бумагу, размывая линии карандаша. Гитара на рисунке расплывается серыми пятнами. Я пытаюсь дышать тише, чтобы никто не услышал. Но остановиться не получается. Потому что я думаю о Райане. О том, как он смотрел на меня. И о том, что, возможно, мне придётся перестать видеть этот взгляд. И от одной только этой мысли сердце начинает болеть сильнее, чем ладони.