Крашеный

**Так прошло несколько дней. Матвей и Владимир не разговаривали и не подкалывали... ну почти. Вот обычная пятница, шестой урок — физкультура. Матвей — закомплексованный человек, поэтому он сказал физруку, мол, так вот так, забыл форму. Виктор Анатольевич отмахнулся от него, типа: «Сиди тогда на скамейке». Матвей посидел пару минут, а потом ушёл в уборную. Стоя там перед зеркалом, он вздохнул: круги под глазами от недосыпа, худенькое личико и тело — ему это не нравилось. Фыркнув, он достал из заднего кармана рюкзака сигареты, взяв одну штучку и зажигалку. Зайдя в кабинку и закрывшись, чтобы его никто не увидел, он закурил. Облокотившись спиной к стенке кабинки, он сделал одну затяжку и медленно скатился по стене на пол, поджав к груди колени. Синеволосый хотел закрутить хотя бы одну прядку волос на палец, но увидел, что одна прядка волос стала кудрявой. Он вздохнул: придётся ходить как чмошник, у которого половина волос прямые, а другая половина кудрявая. Вдруг раздался звук открывающейся двери в уборную. Матвей затих и прислушался. Это точно не учитель, ведь в основном у них преподаватели женщины. Ежели мужчины, из них только физрук и трудовик. Но если бы это был Виктор Анатольевич, он бы не молчал, а спрашивал хотя бы типа: «Матвей, ты тут?» — или что-то в этом духе. Решив проверить, синеволосый затушил сигарету и, достав из кармана черничную жвачку, вытащил оттуда две подушечки, засунул себе в рот, чтобы не пахло сигаретами. Выйдя из кабинки, он увидел русского. Тот выглядел довольно помято, кажется, он подрался? У Матвея была куча вопросов: где он успел подраться, если сейчас идут уроки, тем более физкультура? Либо он подрался с одноклассниками, пока физрука не было, либо упал во время бега. Матвей подошёл ближе и спросил: — Ты где уже подраться успел, а? Владимир отмахнулся, мол, отвали. На этот жест Матвей фыркнул, выключил кран с водой. Русый выпрямился и хотел возмутиться, но Крименов ему не дал этого сделать. Он взял его лицо в свои руки и, осмотрев губу с носом, почувствовал, что у него ёкнуло в сердце: жалость? Или даже беспокойство? Он сказал: — Так иди сядь, я сейчас промою тебе рану на губе, чтоб инфекцию не занёс. Третьяков молча направился в первую кабинку и, сев на крышку унитаза, стал ждать. Он сам не понимал, почему он не грубит Матвею, не хамит, не возражает. Он не понимал, просто молча делал то, что ему говорил синеволосый. Матвей зашёл к нему с мокрой салфеткой, которую намочил водой из-под крана. Подойдя ближе, он поднял пальцами подбородок Володи, чтоб получше разглядеть губу. Он быстро промыл ранку, нос вытер от крови и аккуратно сунул сухую салфетку, чтобы остановить кровь. Всё это время Владимир молчал, а синеволосый, посмотрев на свою работу, сказал: — Посиди спокойно, пожалуйста. Я сейчас взгляну, если у меня перекись водорода... если она ещё осталась, конечно. Он ушёл в последнюю кабинку, а русый сидел и ждал. Сам не знал чего. Он такой... послушный? Может, просто не хотел сам обрабатывать, или же просто хотелось заботы? Кто его знает. Вот Матвей принёс бутылёк маленький и, намочив салфетку, сказал: — Будет больно, так что терпи. Это не был указ, а скорее просьба. Когда салфетка дотронулась до ранки, то щипало немного, но чувствительно. После всего этого Матвей закончил свою работу и хотел уйти, как Володя его остановил: — Подожди... ты у меня два вопроса. Во-первых, почему ты мне помог? А во-вторых, откуда у тебя перекись водорода? Матвей помолчал, но всё же через пару секунд сказал: — Перекись водорода у меня всегда с собой. Я на заброшки часто хожу, там тихо и спокойно. А на первый твой вопрос я не отвечу. И синеволосый ушёл. В любом случае звонок прозвенел, а у них сегодня сокращённые уроки, так что он идёт домой. А Третьяков так и остался сидеть, пытаясь понять, что сейчас произошло. Сердце стучало как бешеное, а щёки немного покраснели. Но он закрыл лицо руками и прошипел: — Боже мой... этот мальчишка...