"Росио". Холст, масло.

Арлетта целует его в обе щеки, глядит тепло и лукаво. Рокэ привычно касается губами хрупкой ухоженной кисти и отвешивает комплименты. Искренние, потому что Арлетта всегда хорошо выглядит; пустые, потому что мысли витают где-то совсем в другом месте. В галерее аншлаг. Струнный квартет на подиуме наигрывает что-то непритязательно элегантное, музыка мягкими приливными волнами струится сквозь негромкие разговоры, медленный перестук каблуков и редкий звон бокалов. Официанты бесшумно и ловко лавируют в толпе, разносят игристый “смех” и комично маленькие закуски. Открытие сезона, весь цвет Олларии здесь. Рокэ ловит на себе взгляд Катарины Оллар, долгий и будто бы горький. В этом освещении глаза ее кажутся серебристо-серыми, в цвет обманчиво строгого платья с воротом под горло. Струящаяся ткань, сложные драпировки… Умопомрачительно уязвимая, голая до самого крестца спина. Завтра она будет во всех таблоидах, во всех модных блогах. “Первая леди Талига на закрытом мероприятии появилась в скандальном наряде!”, “Святая или блудница – двуликая Катари! Подробности в нашей эксклюзивной статье…” Как обычно. Рядом с ней трется Окделл и отводит стыдливо глаза. В этом тоже нет ничего нового. Арлетта мягко берет Рокэ под руку и обещает на ухо, что специально для него официанты принесут “крови”, если он пожелает. Но ему не до вина. Еще месяц – и завод в Кампораисес встанет: “Манрикс-групп” перекупила едва ли не втридорога у дриксов партию электроники, что должна была встать в новые спорткары. Зимний Излом на носу, Алва потеряет очень много денег, если не уложится в заявленные сроки… Ему нужны Ли, Марсель и прямая линия с Фельсенбургом завтра в пять утра. – Дитя мое, чем ты озабочен? – Арлетта не заглядывает обеспокоенно в лицо, не изламывает взволнованно брови. Она умело скрывает тревогу за бокалом игристого и легко касается пальцами сапфировой запонки на рубашке Рокэ. – Прошу меня простить, я просто не выспался, – улыбка выходит хорошая, широкая, с искрой. Графиню, однако, так легко не провести: она не верит. Крепко сжимает его ладонь, прежде чем отпустить, но больше не задает вопросов. Леонард Манрик тоже здесь. Скалится, салютует бокалом. Какая прелесть – лососево-розовый пиджак, салатовые брюки. Рядом хлопочет Коко, похоже, поздравляя с покупкой. Рокэ мельком глядит на картину, у которой разворачивается сцена. Феминистский пост-модерн: голая женская грудь с крупными кровоточащими сосками, кровь с нее струями стекает в высокий бокал, который держит волосатая мужская лапа с дорогими часами на широком запястье. Часы подозрительно похожи на те, что чаще всего носит Рокэ. Кисть Айрис Окделл, не иначе. Обидно, что Манрик и здесь его опередил. Возможно, даже обидней, чем с дриксенской электроникой. Было бы очень забавно поглядеть в глаза воинствующей художнице, переводя на ее счет сумму, на которую будет питаться весь надорский выводок еще пару лет. Ну ничего, Айрис вдохновенна и плодовита. У Рокэ еще будет такая возможность. Над головами цветистого истеблишмента мелькает льняная макушка, и Алва невольно прикипает к ней взглядом. Впрочем, всколыхнувшаяся надежда гаснет почти сразу – Эмиль. Эмиль улыбается широко и совершенно панически. Он всегда так улыбается, когда в одном помещении встречаются его жены. Текущая и бывшая, огонь и лед, Франческа и Урфрида. Рокэ готов поспорить, что Ми хочет сбежать отсюда со всех ног и одновременно пригласить обеих разом в постель на афтер-пати. Он ерошит и без того растрепанный ежик светлых волос и напряженно вслушивается в безукоризненно вежливый разговор женщин, периодически застревая взглядом то в одном декольте, то в другом. Появление матери и Рокэ он встречает со смущенно-облегченным вздохом. – Потрясающая коллекция, Арлетта, – в словах Франчески до сих пор слышится неуловимый фельпский акцент, он идет ей так сильно, что услышь его Рокэ лет пять назад, пропал бы совершенно безбожно. Сейчас Алва лишь вежливо приветствует компанию и за обязательным обменом восхищениями разглядывает узкое длинное полотно на противоположной стене. Импрессионистские разрозненные мазки всех оттенков янтаря и пламени на отдалении складываются в тонкий девичий, почти детский силуэт, по-маньеристски вытянутый, ирреально выгнутый, будто изломленный. Воздетые руки, ореолом взметнувшиеся огненные волосы, все тянется высоко в черное грозовое небо. “Недостойная”, цена не указана. Красиво. Рокэ снимает бокал с подноса услужливо материализовавшегося поблизости официанта и протягивает руку Урфриде: – Позвольте украсть вас, сударыня. Без удовольствия, но она соглашается. Высокие каблуки возносят ее почти на полголовы над макушкой Рокэ. Урфрида пахнет дорогим табаком, цитрусом, можжевельником, черными ягодами и не тешит себя иллюзиями насчет того, с какой целью ее позвали: – Маркграф сделает все возможное, Рокэ, – свет богатой волной стекает по идеально гладким медовым прядям, – Таможня не пропустит груз, если у вас не выйдет договориться с Фельсенбургом. Если бы Урфида хотела, действительно хотела оставить Эмиля при себе, у него не было бы ни шанса. – Благодарю. Надеюсь, вы нашли ваш новый автомобиль достаточно комфортным. Мало кто в жизни глядит на Рокэ сверху вниз, и дело вовсе не в росте. Урфриде это удается. Она изучает внимательным холодным взглядом его лицо. Если бы Урфрида действительно хотела Эмиля… Но она не хочет Эмиля. Рокэ, впрочем, она тоже не хочет: – Более чем. Однако, я у меня уже есть машина, и не одна. Боюсь, мне придется вернуть ваш подарок. У большого металлического панно с десятком вяло изогнутых клинков под громким названием “Собрание Совета Министров Назначено на Полшестого” оживленно переговаривается целая толпа отъявленных ценителей квази-искусства за авторством Сузы-Музы. Безусловно, Арлетта позже даст комментарий в прессу о том, что панно оказалось в галерее совершенно непостижимым образом, и что подобному бесталанному троллингу место в клоаке интернета, но никак не среди шедевров современности… А потом спокойно заберет свои диллерские тридцать процентов из кошелька какого-нибудь радостного профана, остальные семьдесят отправив на счет Салигана. Рокэ бы посмеялся, но Рокэ не до этого. Он не любит оставаться в долгу, тем более, у таких людей, как Урфрида Ноймаринен: – Какой подарок мог бы вас порадовать? Они неспешно прогуливаются бок о бок вдоль целой серии небольших классических марин. Картины были бы слишком просты для этой галереи, но то, как художник пишет игру света на воде, невольно притягивает даже искушенный глаз. “О.К.” – одинаковые ровные буквы стыдливо прячутся в самых уголках полотен. Работники выставки торопливо крепят под рамками таблички “Приобретено”. – Я хочу портрет, – Урфрида улыбается, и в этой улыбке нет ни толики тепла, – Ваш. – Мой? С Рокэ никогда не писали портретов, он даже фотографируется неохотно. – Для тира вам достаточно будет распечатки с новостного портала. Сливочно-коричные, безукоризненно ровно накрашенные губы растягиваются еще шире. Рокэ делает глоток, “смех” щекочет нёбо и язык. – Вы поймете, когда увидите. Она уходит, острые стрелки на ее брюках режут толпу ледоколом. Наверняка, в гардеробе ей выдадут песцовое манто. Марсель выныривает из ниоткуда, и руки его заняты бокалами. Похоже, из обоих он пьет по очереди и ни капли не проливает, умудряясь покачиваться под низкий бит контрабаса: – Я – лучшее, что с тобой случалось в этой жизни, Алва! – довольно скалится он. – Сомнительное утверждение, но допустим, – даже раздумывая над странным запросом Урфриды, Рокэ не может не заразиться чужим энтузиазмом. Его бокал звенит дважды, потому что Валме чокается с ним сперва левым своим напитком, затем правым. Ни один из них не похож на игристое, что здесь предлагают, – Говори. – Бакраны, детка! Ты не поверишь, но бакраны! Голова работает быстро и ясно. Нищая Бакрия, талантливая Бакрия, Бакрия-золотая-жила, скрытая глубоко под толщей козлиного навоза. Любимый питомец Валме, компьютерный гений, умница и фитоняшка Жакна, похоже, наконец, окупился. – Бакраны – это твой ответ на любой вопрос, – терпеливо говорит Рокэ, наблюдая за тем, как снимают со стены и уносят в неизвестном направлении огромный рогатый козлиный череп, расписанный синими цветами, увешанный лентами, колокольчиками и узорчатыми плетеными поясками. Скорее всего, висеть ему отныне в гостиной Валме. Жакна порадуется, Этери закупит проекторы в какую-нибудь сельскую школу. – Танцуй, говорю тебе! Жакна нашел розовые перышки в офшорах Газареи! – Большие? – Огромные! Как только информация докатится до Фердинанда, Леопольд вылетит со своего места. Министр финансов, отмывающий деньги в северных водах Газареи, немедленно потянет ко дну и сына с его концернами. Акции упадут, Рокэ заберет их по дешевке. На убытки под Зимний Излом можно будет наплевать, прибыль от расширения довольно быстро закроет прореху. Но нужно быть очень, очень осторожным. Нужны железные, цельнометаллические доказательства, нужны деньги, нужны… автоматы. Верность Газареи, спонсирующей переворот в Кир-Риаке, можно купить оружием. А это уже игра в долгую и на совсем другом уровне. Нет, поступиться доходами от “Моро-моторс” сейчас нельзя. Придется все-таки сперва договориться с Фельсенбургом и обставить Манриков на родном поле. Рокэ нужен Лионель. – Хорошо, Марсель. Очень хорошо. Купи Жакне бассейн. Или тренажерку… А где Ли? – Да Леворукий его знает, – Валме жмет плечами, чокается сам с собой и дохлебывает остатки из бокалов. Изысканная публика сложным узором вальсирует по паркету галереи. Волнами набегает на постаменты минималистских скульптур, стекается к оп-артовым инсталляциям в затемненных комнатах, соперничает за титул произведения искусства с вырезками уличных фресок. Множество светлых голов, даже парочка правильно-льняных: Эмиль клонится к Франческе, Арно спит с открытыми глазами, слушая пространную лекцию юного Придда перед рваным ташистским гобеленом. – Сбросил на всех бомбу своего каминг-аута, даже не удосужившись появиться. Думайте, мол, что хотите. Ли как есть, – фыркает Марсель, выискивая взглядом поднос с игристым. – Что? Рокэ всем корпусом разворачивается к Валме. Вцепился бы в плечи, да привычка себя держать и тут не дала сбоя: – О чем ты? – Ты еще не видел? – у Марселя по-детски пушистые выгоревшие ресницы, они хлопают совершенно невинно, – Картина же. Вон там! Вино едва не выплескивается из подхваченного неизвестно где бокала, указывая в самую дальнюю часть зала. Там висит непримечательная серая рамка, и издалека не разобрать написанного. – Там ничего такого, правда! Да и вообще, если наверняка не знать, то и не поймешь… Слова Валме гаснут по мере того, как Рокэ идет к полотну. Рядом никого – кругом масса более интересных, более ярких и притягательных объектов, более ясных, более провокационных… Рокэ смотрит на то, что с первого взгляда кажется хаотичным вихрем широких серых мазков. В игре света и тени проступают пыльно-лиловые и бледно-голубые линии, скрученные в странной беспорядочной спирали. Прозрачно-водянистый сливочно-золотой луч разрезает смутно знакомую энтропию сизых лессировок по диагонали, рассеиваясь сверху вниз, и будто выхватывает из дымчатого углубления в самом центре смятения несколько едва заметных перламутровых капель. “Росио”. Холст, масло. Л. Савиньяк. Какая тонкая вдохновенная вульгарщина. Плевок варвара, хулиганство в идеальной обертке претенциозности. Признание в любви. Действительно, Ли как есть. – Ты улыбаешься, милый, – Арлетта вряд ли умеет бесшумно ходить. Скорее всего, Рокэ просто засмотрелся. Она снова берет его под руку и глядит на полотно, отчего становится несколько неловко, – Тебе нравится? – Я заберу картину. – Она не для продажи, но не думаю, что Ли будет возражать… – Арлетта склоняет голову к плечу. Ей давным давно исправили зрение, но она все равно щурится по привычке, – Как по-твоему, что он написал? “Он написал собственную постель. После того, как оттрахал мне в ней недавно по утру.” – Понятия не имею. Это же Ли, кто его разберет… – улыбка все никак не хочет сходить с лица. Рокэ осторожно освобождается и мягко сжимает ладонь Арлетты в своей, теперь уже на прощание, – Велите снять картину и отправить ее ко мне завтра утром. А сейчас мне пора.

***

Он отпирает квартиру своим ключом, и Лионель даже не поднимает головы от компьютера, лишь охотно подставляет шею под долгий поцелуй. – Оружие Газарее поставит Кагета: Баата у тебя в долгу. – Жакна скинул тебе все? – Рокэ цепляет зубами мочку чужого уха, внутри нарастает нетерпеливый зуд, толкает прочесать коротко стриженный затылок ногтями, влезть рукой в расстегнутый ворот рубашки. Ли невольно ёжится, но не отталкивает, только вздрагивает забавно ресницами, выдыхает шумно: – Ты холодный. – А ты должен мне портрет. Настоящий портрет, потому что этот я Фриде не отдам.