Продюсер

– Два шадди: черный и со специями, пожалуйста! – девица оставляет на стойке фирменный стаканчик и синюю термокружку, давит зевок и улыбается во всю мощь своего недосыпа. К вечеру улыбка эта еще сильней потеряет в люменах, и потому Лионель опускает хрустящую купюру в банку для чаевых, прежде чем уйти. Погода отвратительная. Олларию пробрало стылым предзимьем в одну ночь: все еще зеленая трава скована изморозью, дыхание клубится белесым паром, и пальцы моментально замерзают даже на горячем стаканчике. Ли оставляет термокружку в машине, натягивает кожаные перчатки и высовывается обратно, чтобы спокойно выкурить сигарету и выпить свой шадди. 07:00. На экране телефона уже висит с десяток уведомлений. Серый “Грато” сливается цветом с сизыми рассветными сумерками, медленно кружатся в воздухе первые снежинки. Колючие, упорные – цепляются неровными гранями за шерсть пальто. Табачный вдох сухо горчит на языке, ярко рыжеет огонек сигареты. Шадди курится, стремительно остывая на холоде, но пока на вкус он тоже горек и все еще обжигает. Тепло прокатывается по горлу, приятно расходится в груди. Сонные, медленные, катятся по улицам редкие машины. Окраина столицы, самый спальный из всех районов: в выходные спозаранку люди здесь никуда не спешат. Лионель крепко затягивается, глядя, как раструбы фарного света неторопливо расчерчивает серым падающий снег, и слышит кошачий телефонный звонок. Первый за сегодня. – Да. – Господин Савиньяк, доброе утро. Мне очень неловко вас тревожить в такой час… – девочка в трубке запинается и обмирает от страха. Наверняка, новенькая. Будь на ее месте кто-нибудь повнушительней, оборвал бы Лионелю провода еще час назад. – Он не приехал? – Д-да… Мы записали все, что было возможно сделать без него, но теперь его присутствие просто необходимо, а телефон недоступен… – Его не будет сегодня. Я сам поговорю с вашей начальницей. С той стороны слышится облегченный вздох. Лионель отключается на этапе торопливых благодарностей. Попытка спокойно докурить удовлетворения больше не приносит: хрустальная хрупкость дремотного утра безвовратно утрачена. Фильтр отправляется в урну, стаканчик от допитого одним глотком шадди – туда же. Машина ждет, мягко урча. Ли смахивает с лобового стекла налипший снег, садится в салон и набирает Валме. – Ммм… – Он с тобой? – Ммм… Чего? Кто это, разрубленный змей?.. Марсель скрипит, как несмазанные петли. Когда, интересно, он лег? Час назад, полчаса? Алкогольное амбре, кажется, можно ощутить даже сквозь хорны расстояния. – Я спрашиваю, он с тобой? – А, Ли…Твою кавалерию, зачем ты задаешь мне такие сложные вопросы… Сейчас, погоди, посмотрю… Лионель представляет, как Марсель поднимается на локте над гигантской кроватью и пытается найти среди моделей, подкошенных касерой и полуночным рейвом на дому, нужный темный загривок. Впрочем, если Валме приходится искать, то Рокэ рядом с ним нет и не было. – Не вижу… Потерялся опять? Вопрос Ли бессовестно игнорирует: – Марсель, одолжи мне своих мальчиков на пару дней. В накладе не останешься. В трубке что-то шуршит. Валме отвечает все еще лениво, но уже куда более прохладно: – Так я дела не веду, Савиньяк. Лионель терпеливо ждет, пока грузовик с усатым пекарем на замызганной бочине не выедет из переулка. “Может, стоило прихватить чего-нибудь съестного. У него в холодильнике вечно шаром покати”. – Ты не выспался? – милостивый шанс откатить назад невысказанное оскорбление. Марсель булькает на том конце провода, видимо, минералкой и соображает слишком долго. Впрочем, винить его не за что: сам Валме может вести насколько угодно разгульный образ жизни, но своих “барашка и козленка” бережет, как зеницу ока. Приватные концерты дуэта “Early Bird” действительно остаются лишь концертами, как бы много ни предложили заказчики. – Мне нужно, чтобы они съездили к Юлианне, почитали книжки вместо Рокэ. Грузовик, наконец, освобождает путь, и Ли выводит машину на проезжую часть. Запоздало жмет кнопку на торпеде – по ногам начинает тянуть теплом, дорогой освежитель, подаренный Марианной когда-то в прошлой жизни, пахнет амброй и бергамотом. – А, ты об этом… Прости, привычка, – Валме зевает, – Ли, я не против, но ты уверен, что аудитория будет рада? Рекламу-то делали с Алвой. – Алва отчитает свою часть, просто не сейчас. Я хочу бросить твоих ребят на амбразуру и утихомирить Вейзель. Орать на Герарда она не сможет, – трубка негромко пиликает, оповещая о новом звонке, но Ли продолжает разговор, – Для них наверняка найдутся роли. Вот уже целый год гремящий на все Золотые Земли скандальный роман З. Гастаки о пиратах, мушкетах и неземной любви, в котором твердые клинки чаще нежно полировались ласковыми ручками, чем обагрялись кровью, наконец, экранизировали к безудержному восторгу миллионов читательниц. В преддверии этого эпохального события решено было книжку переозвучить голосами популярных исполнителей и актеров. Начитывать вдохновенные монологи главного героя в духе “взгляд ее аквамариново-лазурных глаз пронзал меня столь же дерзновенно, сколь я готов был сию же секунду пронзить ее” Рокэ согласился исключительно из уважения к недавно почившему супругу Юлианны Вейзель, управляющей издательством, а также велел свой гонорар отправить на благотворительность. И вот теперь не явился на первый день записи. – Ммм… Ладно, – раскачивается, наконец, Марсель, – У нас как раз отменился корпоратив… Они обговаривают детали, пока Лионель правит вон из города. Телефон еще несколько раз пиликает входящими вызовами. Незнакомый номер упорно пытается добраться до Савиньяка. Хорошо бы перезвонить, но сперва нужно уладить дела с издательством. Прижав трубку к уху плечом, Ли держит руль левой рукой и зубами стягивает с правой перчатку: салон нагрелся достаточно. Именно в этот момент, где-то между шепелявым “Эрэа, у Жакны потрясающий голос, идеальный для озвучки того юноши с фермы… Конечно, я читал роман, очень атмосферная вещь…” и уверенным “Завтра в семь утра Рокэ будет на месте, я сам его привезу,” на обочине взмахивает жезлом полис-гвардеец. Ему явно холодно, он втягивает голову в форменной кепке в широкий ворот черно-белой куртки: – Капитан Давенпорт, олларианское отделение полис-гвардии. Доброе утро, эр, – вид у него кислый: лощеный хмырь в кашемировом пальто за рулем идеально чистого “Грато” ему не нравится, – Вы же в курсе, что не рекомендуется вести машину и одновременно говорить по телефону? Опасно это, создаете аварийную ситуацию на дороге. Лионель уже готовится отстегнуть добросовестному служителю правопорядка пару купюр за беспокойство о сохранности его жизни, но тот лишь проверяет документы и заставляет при нем подключить смартфон к системе автомобиля: – Предупреждение вам на первый раз, – ежится капитан и кивает, – Хорошего дня, поезжайте аккуратно. Приятное удивление не успевает осесть внутри, когда сигнал нового звонка раскатывается противным колокольчиком на всю машину. “Ах да, – вспоминает Ли, – Вот почему я не пользуюсь этой функцией…” Мимо проносится огромный билборд с афишей: влажные золотые кудри, приоткрытый призывно рот, жемчужная сережка и капли воды, стекающие по рельефному торсу в полурасстегнутой мокрой рубашке. “Goldenboy: мировое турне!” Какая невыносимая прелесть. Звонит все тот же незнакомый номер, и на сей раз приходится ответить: – Да. – Слушай сюда, шестерка! Ты, видно, нихрена не понял, с кем связался… О, вспомнил закатную тварь на свою голову… На вид Золотой Мальчик Альдо намного приятней, чем на слух, ибо в разговоре с продюсером главного конкурента мигом теряет всю свою сладкоголосость. – …понятно, блядь?! Лионель отключается, не проронив ни слова, и велит автомобилю набрать другой номер. Когда с той стороны провода удивленно отвечают, Ли настоятельно просит: – Эпинэ, уймите своего подопечного сейчас, иначе потом вам заново придется унимать Инголса. Типовую многоэтажную застройку окраинных районов сменяют новенькие таун-хаусы, все, как под копирку, блестящие красной чешуей черепицы. На пригорке виднеется массивное здание элитной школы “Лаик”. Интересно, как дела у Арно? Они давно не виделись. Динамики автомобиля гундят недовольным голосом Робера: – Мы уже внесли часть средств за аренду Дворцовой площади, вы влезли… – Вам вернули деньги, не вижу проблемы. – Это был наш слот и наше выступление! Афиши по всему городу! Мы в рекламу столько вложи… – Рехаб обошелся бы дешевле. Безусловно, история с Раканом вышла грязная – Лионель сделал все, чтобы Золотой Мальчик не отмылся никогда. Прошлый год целиком прошел в досудебных разбирательствах, на Рокэ словно бы из ниоткуда сыпались обвинения во всех смертных грехах, от неуплаты налогов до совращения несовершеннолетних. Когда Савиньяк, наконец, выяснил, кто именно пытался сжить Алву со свету, над Альдо разверзлись хляби небесные, да не просто так, а с громом и молнией, каких амбициозный нахал и представить себе не мог. Приоткрытые, казалось бы, двери отныне запирались на ключ прямо перед его идеально ровным носом, а в сети пачками гуляли фотографии, содержание которых даже у самых отъявленных любителей NSFW-контента вызывали рвотный рефлекс. – Он не употребляет и никогда не употреблял!!! – рычит Эпинэ на весь салон. Лионель дергает краем губ и левой рукой отправляет машину в поворот: – Вы уверены? В динамики бьет раздраженным щелчком: связь прервалась. Перезванивать никто не собирается. По обеим сторонам дороги уныло сереют подмороженные голые осины, а меж них пробивается сквозь набрякшие тучи нежный персиковый рассвет. Хорошо бы развиднелось. Зима в этом году торопится, это скверно. Может, есть смысл пораньше отправить Рокэ в тур на юг. В Кэналлоа зацветут лимоны и миндаль, будет шуметь штормовое море, в полутемные маленькие бары прибрежных городков под завязку набьется притихшая молодежь поглядеть на невиданное: рок-звезда мирового масштаба на высоком стуле, прикрыв глаза и обняв гитару, негромко и проникновенно поет о любви будто для тебя одного. Никаких афиш, никаких промо-кампаний. Старики, что протирают за стойками стаканы, даже не будут знать, кто именно попросил у них час у микрофона. Рокэ любит Кэналлоа. Там он становится Росио. “Надо заказать съестного”, – вспоминает Ли и уже открывает рот, чтобы велеть голосовому помощнику набрать номер ресторана, как динамики взрываются визжащим рифом электрогитары. Лэйе Астрапэ… Никогда не оставляйте Ротгера Вальдеса наедине с вашим телефоном. – Д… – ЛИ!!! Я так больше не могу, Ли! Клянусь, я повешу этого ублюдка!!! – Доброе утро, Ротгер. – Серьезно, Ли, этот мудак снова на него наехал! Ты не представляешь, мы всего-навсего отошли в угол поболтать, а этот придурок накатал организаторам заяву, что… О, бесконечная история. “Бешеный и The Kätzchen” уже месяц сражаются в Эйнрехте за честь Талига в “Голденвидении”, и каждый день Лионель слушает новую серию мыльной оперы о том, как неутомимый Вальдес окучивает стойкого начальника местной охраны. Главный антагонист сериала – господин под немыслимым сценическим псевдонимом “Сияющий Граф” – не только по голосам аудитории идет с талигойцами голова в голову, но и всячески старается испортить карьеру ледяной зазнобе Ротгера. Честное слово, если все увенчается свадьбой, Лионель лично напишет письмо одиозной З. Гастаки с предложением издать роман по мотивам. – …короче, я набил ему морду! – Молодец. Когда вас ждать домой? – Да если бы этот хмырь пожаловался на меня! Я уж честно готовился отпираться, ждал выдворения за разбой! Но ты только представь, что этот умник сделал! Он выпустил бьюти-влог, где замазывает синяки консилером собственного производства! Ли, он, кошки его раздери, пропиарил свою змеиную косметику за мой счет!!! Инфлюэнсер гребаный… Савиньяк беззвучно смеется под взрывы ротгеровского негодования. В победе “Бешеного и The Kätzchen” он не сомневается и, если будет нужно, бессовестно приблизит её соразмерными финансовыми вливаниями, но не поддеть друга не может: – О, это плохо. Кстати, разве твой Олаф одобряет рукоприкладство? – Олаф… Интонация, с которой произносится это имя, предвещает выход целого альбома душераздирающих любовных баллад. Интересно, с кем из “The Kätzchen” на сей раз фанатки сведут Рогера в своем безудержно порнографическом творчестве? На экране торпедо высвечиваются несколько сообщений: Кончита, кажется, никогда не спит – отчеты о подготовленных договорах и запросах на рекламу в грядущих концертах сыпятся градом. На железнодорожном переезде приходится остановить машину, чтобы пропустить грохочущий поезд. Ли готовится в очередной раз осадить Ротгера: “Нет, бывший дриксенский морпех не оценит жемчужное ожерелье в десяток бье длиной, подари его лучше девочкам”, – но Вальдес уже, как обычно, забыв отключиться, предлагает кому-то невидимому с той стороны провода “чашечку тизана – буквально вчера доставили из Багряных земель!”. Лионель еще несколько секунд слушает непривычно мурлыкающее воркование и благоразумно сбрасывает вызов. Товарняк тянется и тянется, медленно проплывают грязно-желтые цистерны с маркировкой “Огнеопасно!”. В новом сообщении от Кончиты ссылка на видеохостинг, и Ли рассеянно тыкает в нее пальцем. Под знакомый гитарный перебор на экране сменяются кадры любительского клипа: фотографии и обрезки концертных видео. Рокэ поет, Рокэ глядит на кого-то за кадром с мягкой полуулыбкой, Рокэ в интервью двусмысленно поводит бровью на вопрос о любви в его жизни – их сменяет изображение фигуры в неизменном черном пальто, и Лионель узнает себя. Разрубленный Змей. Снимки с ним – нечеткие, случайные, размытые. Он никогда не позировал перед прессой, но публику не удержать. Все, что хоть как-то касается возлюбленного идола, будет предано огласке. Вот теперь добрались и до него. “...Густая ночь в твоих глазах Стекает в моем горле мёдом. С выдохом резким, как гроза, Останься между моих бёдер...” Он говорил Рокэ, что текст ужасен. Что толковать его можно как угодно, только не в пользу образа томного и загадочного любовника, что скрупулёзно выстраивали целым пиар-отделом. Кто-то умудрился снять их на заднем сидении автомобиля: Лионель, сжав губы в тонкую линию, якобы властно держит Рокэ за загривок, а тот, прикрыв глаза, бесстыдно ластится к жесткой руке. Скорее всего, Ли в тот момент поправлял ему перекрутившийся воротник, а Алва просто вымотался, отыграв концерт, но разве это донесешь до оголтелых фанатов? Давя нахлынувшее раздражение от пронзительного точного попадания чьего-то случайного выстрела прямо в цель, Лионель отматывает страницу и выдыхает. Всего триста просмотров и жалкий десяток лайков за целый месяц. Никому не интересен такой “пейринг”. Куда занятнее придумывать Рокэ романы с попсовыми певичками или молоденькими тусовщиками. Слава Октавии. Сзади сигналят: поезд уехал, шлагбаумы подняты, а “Грато” все стоит на месте, и собравшейся позади веренице машин это не нравится. Лионель смахивает видео с экрана и давит на газ. Машина тяжело переваливается через рельсы и с мягким шуршанием выкатывается на дорогу. Осталось минут пятнадцать пути. Может, он даже покажет это видео Рокэ. Может, тот даже усмехнется и сам вплетется пальцами в волосы на его загривке. Если все-таки окажется дома. В стороне остается далекая линия взлетки, широкие трезубцы хвостов на самолетном поле чаще выкрашены голубым. “Борраска-эйр”, имя хозяина знают лишь налоговики. Лионель все-таки звонит в ресторан и делает заказ для этого хозяина “как обычно”. Мелькают унылые коробки заводов и складов, уплывают куда-то в свое режимное безвременье, и дорогу снова обступает лес: почти обсыпавшийся, но местами еще желтый, с прогалинами стойкой зеленой травы и пятнами грязного подтаявшего снега, полумертвый, болезненный. Рокэ нужно увозить отсюда как можно скорее, пусть даже и в город. Тихо пиликает пульт, ворота распахиваются неторопливо, но послушно. Черный “Моро” сиротливо брошен там же, где Ли видел его в последний раз – у крыльца, на котором уже собралась внушительная гора коробок. Все вскрыты и проверены: Суавес свое дело знает. Лионель выходит из машины и сперва закатывает мотоцикл под крышу навеса, только потом забирает синюю термокружку и поднимается к двери. Стучать или звонить нет смысла – не откроют. Да этого и не требуется, дом впускает его по отпечатку пальца на сканере. Внутри чисто и тихо. Кожаная куртка валяется на пуфе, на который с самого его появления в этом доме, кажется, никто ни разу не садился. Тут же брошены ботинки – один в десятке бье от другого. Ли идет по следам. Смятая тряпка посреди гостиной – это брендовая футболка по цене прожиточного минимума семьи из пяти человек. Носки комком торчат из драконьей пасти наградной статуэтки “Octavia Music Awards”. В арке перехода – штопор, в паре шагов от него – винная пробка. Перекрученная резинка для волос у самого порога комнаты, по которой гуляет ветер. Множество лихорадочно исписанных листков бумаги, резкие жалящие выпады почерка, сокращения аккордов и безжалостные росчерки черной ручки – все это трепещет и вздыхает с каждым дуновением. Бутылки – одна, вторая… третья пуста лишь наполовину. Синтезатор стащен со стойки и утоплен в мягком толстом ковре. Гитару он так и не выпустил – уснул, зажав в ладони ремень. Красивые тонкие руки с четкими реками-ветками вен и острыми косточками запястий, руки, о которых влажно мечтают тысячи фанатов, безнадежно изуродованы жесткими мозолями на самых кончиках пальцев. Летний загар почти сошел, темная полоска волос на бледном животе выделяется особенно ярко. Буйная неопрятная грива разметалась по светлому ворсу зловещим нимбом, но лицо спокойно, и грудь медленно и высоко вздымается в такт глубокому дыханию. Ли бесшумно ставит шадди на пол, потом проходит вглубь, чтобы закрыть окно, отсечь едва слышный отзвук чужого звонка на забытый в машине телефон. Воздух холоден, хрустален, напоен грядущей зимой, выхолощен от запахов до прозрачной чистоты. Лионель снимает пальто и опускает его, теплое и тяжелое, алым подбоем на голую грудь. Медленно опускается рядом сам, глухо стукается затылком о мягкий пол и прикрывает глаза. В шею лениво тычется жарким, под расстегнутый ворот рубашки мурашками проникает раскаленный выдох. Ли накрепко прижимает к себе изможденное тело, шепчет в горячий висок: – Ты заболел. – Я дописал, – отвечает Росио.