Любовь в стиле рок.

— Ну пойдём, — брюнет нависает над юношей, припирает его к холодной уличной стене, перекрывая своей широкой фигурой свет от мигающего фонаря. Пиздец. Ликс влип. — Я не хочу с тобой идти, Хван. Сколько можно повторять? Ты глухой или обдолбанный? — Феликс пихает парня в грудь, пытается выбраться, но с каждой секундой этого хочется всё меньше. Такое страшит не на шутку. От Хёнджина за километр пасёт мятными сигаретами и яблочным сидром. И после концерта он выглядит как грёбаная секс-машина: мокрый, растрёпанный, с огромными зрачками и шальной улыбкой. Дофаминовый наркоман. Ликс принюхивается и сглатывает чересчур громко, слабея на глазах. Дерзость, обуявшая накануне юную душу, выветривается вместе с клубными ароматами, а под косухой к напряжённой спине противно липнет сбившаяся майка. В бедро упирается чужой внушительный стояк. Горячее дыхание щекочет шею. Хёнджин, как дикий кот, отрезает притихшей «мышке» пути отхода своими жилистыми, невероятно красивыми руками. Жажда присвоить, укрыть от посторонних глаз и запретить любому живому существу приближаться к его человеку велика. Она вытесняет здравый смысл из охмелевшей башки. По телу покрывалом стелется возбуждение, взвинчивая каждую клетку организма. «Он не твой и никогда твоим не станет», — внутренний голос нашёптывает полный бред. Феликс его и только его. Одержимость? Быть может. Но Хван точно знает, что они вдвоём ведут взаимоуничтожающую игру. — Ты мой, — шипит брюнет, озвучивая ровно то, о чём перманентно думает. Жмётся, игнорируя ленивый протест. У внутренних демонов сегодня променад. Под таким напором Феликса трусит, словно от холода. Желудок складывается в кораблик. Хищный взгляд и узловатые пальцы в волосах выбивают из прокуренных лёгких остатки воздуха. Пухлые губы с привкусом химозной мяты оказываются на его — искусанных от нервов — слишком быстро. Не целуют — жалят, клеймят, уничтожают. Ликс снова предпринимает вялую попытку оттолкнуть Хёнджина от себя. В приоткрывшийся рот проникает шершавый язык — металлический прохладный шарик контрастом поддразнивает нервы. Мычание, скрип кожаной куртки, бряцанье цепей и украшений, отдалённая мозгодробилка из клубных басов и выкриков толпы — Феликсовы триггеры. Жадный Хван, пора признать, — Феликсова яркая искра. Он сдаётся и отвечает на поцелуй, обхватывая впалые щёки брюнета замёрзшими ладонями. Будь что будет. Полноценно потрахаться в полумраке узкой подворотни они всё равно не смогут. Хёнджин глухо стонет, пару раз от накативших эмоций ударяя в кирпичную стену ребром кулака. Губы Феликса мягкие и сладкие, их вкус оседает на слизистых и тает на языке. Волосы Феликса обрамляют непослушными чёрными завитушками его точёные скулы и поблёскивающую от испарины тонкую шею. Феликс — наркотик. Самая красивая и вместе с тем самая страшная зависимость. В Хване умирает личность. Он готов скулить и ползать в ногах у этого прекрасного создания, лишь бы перетянуть всё внимание на себя. Себе и только себе забрать Ликса насовсем. Происходящее развязывает руки. Языки гладят друг друга, зубы сталкиваются. Хёнджина заносит так, что в моменте он начинает стягивать с Феликса косуху, позабыв о холоде и о том, где они находятся. Юноша дёргается, звучно разрывая поцелуй и растягивая между их губами тонкую ниточку слюны. — Что ты делаешь? — понимание приходит не сразу. Зачем он позволяет Хёнджину всё это? — Хочу тебя, — незамысловатый ответ вылетает сам собой. Хван снова наклоняется, желая прилипнуть с новым поцелуем. Ликс сползает по стене вниз и ловко подныривает ему под руку, высвобождаясь из плена. Бежать-бежать-бежать. Пока точка невозврата не пройдена — бежать! От Хёнджина нужно сваливать подальше и больше не появляться в этом проклятом месте как минимум сегодня. Будь неладен тот день, когда Феликс решился на эксперименты и пришёл в группу Хвана на роль вокалиста. С тех пор прошло уже два года. А кажется, только вчера они отыграли в новом составе свой первый концерт, только вчера оба поняли, что пропали. Друг в друге или в музыке и бесконечном драйве — кто теперь разберёт? Сердце лупит где-то в горле. Феликс вылетает из подворотни и несётся в сторону пустой остановки, на ходу пробуя набрать номер брата. Уставшие ноги подкашиваются, ночной ветер забирается под расстёгнутую куртку и свободную майку, холодя молочную кожу. Хёнджин сбивает костяшки о красные потресканные кирпичи. — Блядство! Сука! Какое же блядство! Ненавижу! — вопль не перебивает какофонию звуков, доносящихся из клуба, но помогает выплеснуть часть разочарования и обид. На себя и на этот уёбищный мир. Как же Хвану всё и все дóроги. — Сэми? Ты чего тут? Я тебя обыскалась. — Отстань, Ёнхи, у меня нет настроения на твои игры, — Хёнджин нервно подкуривает последнюю сигарету в пачке и глубоко затягивается, откидываясь затылком на стену. Девушка, не обращая внимания на взведённое состояние брюнета, подходит ближе, ластится, поглаживая тонкими пальчиками его живот. — Что с тобой такое, дорогой? — Я сказал, отъебись от меня! Не трогай! — Хван слабо отталкивает от себя хрупкое тело и выходит из проулка, бросая растерянную Хи одну. — Это всё из-за него, да?! Из-за этого обмудка Ликса?! Поэтому ты на меня даже не смотришь?! Плевать Хёнджин хотел на девчонку и её постоянные подкаты. Он игнорирует очередную истерику Ёнхи, ибо не может и не хочет отвечать ей взаимностью. Да, всё из-за «обмудка Ликса», который мечется из угла в угол, как испуганная мышь, и не может совладать даже со своей собственной бедовой головой. Хван не понимает, какого хера происходит. И от тщетных попыток разобраться уже устал, если честно. Сегодня Феликс смотрит на него, словно изголодавшийся зверёк, искрясь желанием и эмоциями, с улыбкой отвечает на пошловатые шутки, а завтра — уничтожает взглядами и словами, не подпуская к себе ни на шаг. Сколько это длится? Года полтора? За это время Хёнджин спокойно мог бы найти себе кого-нибудь и перестать париться по херне, но нет. Не мог. Предательское сердце выбрало шумного, несносного и неопределившегося Ликса. И член, видимо, в нём же «увидел» своего главного фаворита. Смешно, в общем. Интересно.

***

— Ты лажаешь. — Я в курсе. — Фел сегодня придёт? — Я не его личный секретарь, Крис. Хочешь узнать — напиши, позвони. Мне он не отчитывается, — Хёнджин отправляет гитару на подставку и плюхается на замызганный диван. — Слушай, я понимаю, у вас там траблы какие-то свои и все дела, но у нас репетиции. Мы скоро выступаем на фесте, если ты не забыл, и без вокалиста и нелажающего гитариста наша группа разве что в «классики» с пиздюками на площадке сможет сыграть, потому что в ней останусь только я. Уладьте всё между собой, умоляю, — Крис недовольно пыхтит, выбираясь из-за барабанной установки, и цепляет на плечо потрёпанный джинсовый рюкзак. — Сегодня отдыхаем. Бывай. Чтобы к субботе явились сюда полным составом, иначе я вас двоих выгоню нахуй и найду нормальных музыкантов. — Вообще-то это моя группа, — удивлённо выдыхает Хёнджин, во все глаза пялясь на друга. — А станет моей. Bye, bro, — барабанщик салютует, улыбаясь и тем самым демонстрируя забавные ямочки на щеках, и выходит из студии, оставляя возмущённого Хвана один на один с собой. Какова наглость! Феликс не появляется уже на третьей репетиции кряду. Хёнджин более к нему не лезет, решив, что пора с этим завязывать. Хватит вариться в дерьме. Если Ликсу не нужны чувства Хвана, то и ему самому они тоже нахер не сдались. Переживёт как-нибудь. Запихнёт в задницу и свои хотелки, и свою любовь, и воспоминания о чужих пухлых губах... Или не запихнёт. Хёнджин — слабейший воин человечества — он вообще не способен адекватно функционировать после их колючего, сладко-табачного поцелуя. Впервые попробовать губы Феликса — это словно обрести ещё одну зависимость, коих и без того уже накопилось вагон и маленькая тележка. Ни одна наркота не способна перебить или сгладить эту ломку по единственному желанному человеку. Хван закуривает, прикрывая глаза и расползаясь по дивану. Табак горчит на языке, оседая мятным послевкусием. И мята эта больше не успокаивает. После неё снова хочется вылизать кое-чей рот, чтобы перебить надоевшие смолы приятной сладостью. Малиной, наверное. Ликс тоже курит ароматизированные сигареты, но этот вкус неописуемый, манящий, а с его губами — особенно. Как избавляться от больной влюблённости? Вырвать бы себе глаза и лишиться к хренам слуха. Жаль, не поможет. Феликс уже под кожей. Когда-то давно безусловной любовью Хёнджина была исключительно музыка. Он горел ей, как сгорают погибающие звёзды в далёком космосе. Он грезил большой рок-сценой и всеобщим признанием, окружая себя такими же целеустремлёнными людьми с похожими мечтами. Во втором классе старшей школы Хёнджин подружился с Крисом и смог с его помощью собрать небольшой музыкальный коллектив из пяти человек. Репали они в убитом гараже Хвана-старшего, там же сочиняли песни и проводили первые тусовки с кучей дешёвого алкоголя и неизвестных ребят. После выпуска из всей компании их осталось только двое — Крис и сам Хёнджин, которого позже в универе почему-то прозвали Сэмом. Кто-то ляпнул, и кличка прилипла — стала чем-то вроде сценического псевдонима. Мечту они не бросили. Совершенствовались, карабкались, но взлететь не могли. Помимо гитары и барабанов нужен был голос. Хотелось чего-то необычного, глубокого и местами грубого, чтоб дух захватывало и подходило под концепт группы. Когда на клич Хёнджина отозвался невысокий черноволосый пацан-школьник со смазливой мордахой в веснушках, стало откровенно смешно. Однако недоверчивые переглядки с Крисом длились ровно до тех пор, пока представившийся в переписке Ликсом не открыл рот и не сказал своё первое: «Привет, я Ли Феликс, и я хочу быть вокалистом в вашей группе». У Хвана тогда от восторга перед глазами аж мушки заплясали, а мозги отъебнуло напрочь. Восхитительный глубочайший бас с томной хрипотцой точно в ошмётки разнёс его уши. Это было настолько уникально и чарующе, что Хёнджин не выпускал Феликса из студии до самого вечера. Вскоре они снова начали рваться к цели и сиять. Правда, пока только в малоизвестных клубах и на мелких фестивалях, но это уже было похоже на то, к чему все трое стремились. Хвану кружило голову лишь первые пару месяцев. Дальше это стало чем-то обыденным и тяжёлым. Он понял, что даже такая незначительная слава требует огромных усилий. А чтобы удержаться на плаву, нужно непрерывно впахивать. Универ безбожно прогуливался, сон Хёнджину даже не снился — просто исчез из его жизни. Новые песни шли с трудом. И в этом угасающем пламени, среди отсутствующего вдохновения и кипы скомканных бумажек с нотами и неживыми текстами, Феликс стал тем, кто вдохнул в брюнета вторую жизнь. Своей солнечной улыбкой, искренней поддержкой и внутренней красотой. Он не отвернулся, не сбежал от сложностей. Он вывернул душу наизнанку, написав три прекрасных песни и подбодрив коллектив, разделяя с ними всю горечь тёмных времен. Хван силится вспомнить, как именно он влюбился. Вернее, когда осознал свою влюблённость. Но ту самую ниточку, ведущую к началу, отыскать попросту не может. Создаётся ощущение, будто он всегда испытывал к Феликсу столько всего. К яркому, по-детски открытому Феликсу. Всё пошло наперекосяк в тот момент, когда Хёнджин перестал скрывать свои чувства. Брюнет хмурится, делая затяжку, и выдыхает дым через нос. Больше не хочется вспоминать. Непреодолимо хочется к Ликсу.

***

Каким же трусом чувствует себя Феликс. После случившегося он закрылся в своей мрачной квартире и перестал выходить на связь со всеми, кроме родителей и брата. «Ли Феликс, девятнадцать годиков, взрослый ребёнок и трус» — так и есть. Ликс даже отрицать не станет. Он рефлексирует десятые сутки, выживает на доставках и забивает на репетиции, хотя и знает, что получит от Криса космических пиздюлей. Вина гложет, конечно, но не так сильно, как происходящие в жизни события и Хван Хёнджин, которого эти самые события касаются напрямую. Больно, обидно, досадно и… Очень кайфово. Феликс каждые полминуты трогает губы, раз за разом вспоминая клубный поцелуй и ни с чем не сравнимый табачно-мятный аромат. Проживает эти ощущения заново. — Как я влип-то, ну вашу же… — сон совсем не идёт. Глаза закрываются — и мозг начинает развивать шальную мысль-продолжение. Провокационно так, с нюансами, настраивая Феликса на что-то очевидно сомнительное. Юноша подхватывается, выпутываясь из чёрного кроватного гнезда, и сердито несётся в душ. На полную выкручивает холодную воду, параллельно стаскивая с себя шмотки. Никаких рукоблудств тут не будет. Он слишком гордый для того, чтобы начать позорно дрочить на фантазии. Да ещё и с Хваном. Колом стоящий член приветливо дёргается. Нет. Дабы отвлечься, Феликс начинает напевать несложную детскую песенку, но минут через пять неосознанно скатывается в тленную тьму — написанную собственными руками «Deep end». Отрицание, злость, торг… Что там следующее? Депрессия, кажется? Пришла её пора (зато, справедливости ради сказать, возбуждение сошло). Хёнджин настолько сильно нравится Ликсу, что хочется высунуться в окно и завыть на луну. Брюнет какой-то невероятный весь. Сказочный, что ли. И что он такого необычного нашёл в совершенно неприметном Феликсе? В замыкающемся и сбегающем, когда страшно. В тоскующем, когда вокруг веселье. В почти не пьющем и курящем тонкие «бабские» сигареты с ягодным вкусом. Феликс боится разочаровать Хёнджина, как разочаровывал прошлых своих партнёров. Ведь Хван… идеальный? Да, именно такой. Заводной, энергичный, романтичный и немного с придурью. Много с придурью, раз из кожи вон лезет ради того, чтобы что-то Ликсу доказать. Вроде радостно должно быть, но не идёт. Вот вообще ни в какую. А если Хёнджин сбежит, попробовав себя в этих отношениях? Если поймёт, что не его это — водиться со странным, только-только вышедшим из подросткового пубертата пацаном? Феликс столько раз целенаправленно пытался оттолкнуть брюнета своей откровенной грубостью. Однако тот лишь единожды позволил себе психануть и повысить голос. И то — на Криса. Боже правый. Феликс резко выныривает из своих дум и вздрагивает, услышав сквозь шум воды странный грохот, доносящийся, предположительно, из-за стены. Первая спасительная мысль: соседи. Только вот сбоку — кухня и спальня его собственной квартиры, сверху никто не живёт. А ниже разве что подвал и преисподняя. Первый этаж, чтоб их всех! Грабители? Маньяки? Призраки? Юноша быстро выключает воду и наспех вытирается. Пулей влетает в домашнюю одежду, хватая с полки у зеркала первое, что попадается под руку. Незавидна его скорая участь — с бритвой-то. «Молодец, Феликс. Так держать. В случае чего, побреешь нападающего. Придурок». У страха глаза велики. У тупости — ещё больше. Прав был отец, когда всё детство гонял Ликса на кружок самообороны. Толком неясно, как кулаки и пятки помогут в случае чего отбиться от ножа или пистолета, но уверенности хоть отбавляй. Грохочущий звук повторяется. Феликс зажимает рот ладонью и, колотясь от испуга, аки загнанная в угол лань, приоткрывает дверь ванной, высовываясь на жалкие полмиллиметра. В коридоре темно и звеняще тихо. Никаких странностей не обнаруживается. Ликс по стеночке ползёт к гостиной, путаясь в своих же ногах и длиннющих спортивках, старается лишний раз даже не дышать. Из спальни доносится противный скрежет и глухой стук, словно… — Блять… Блять, я же окно не закрыл, твою мать… — Феликса выворачивает от ужаса. По спине катится холодный пот. Помнится, мама когда-то вслух читала перед сном разные молитвы. Кажется, стоит начать их вспоминать. На зашкаливающем адреналине он добирается до своей комнаты, но прежде, чем заглянуть туда, посильнее стискивает бритву и выставляет её перед собой на вытянутой руке. Раз, два, три… Пусто. Порывистый ветер проникает в помещение, своей силой заставляя створку распахнутого настежь окна хлестаться о боковой откос. Жалюзи дребезжат и бьются в стекло. Ликса окатывает волной облегчения. Эмоции выходят вместе с тяжёлым выдохом и жалобным полустоном. Однако не успевает бешеное сердце утихомириться, как на подоконник падает что-то похожее на камешек, секунд через пять — второй. С улицы слышится подозрительно знакомый голос: — Фел! — о нет. От безвылазного сидения дома совсем с ума сошёл. Уже и до галлюцинаций докатился. Феликс кидает бритву на письменный стол и в два шага преодолевает расстояние от двери до окна, воровато выглядывая наружу. — Ага! Заметил! Покажись, Ликс! — Хёнджин радостно машет рукой. В голове Феликса рождается тысяча и одна противоречивая мысль вперемежку с глупыми вопросами и, чего уж таить, почти детским восторгом. Хван стоит у него под окнами такой красивый и, на удивление, довольный. Щурит свои лисьи глаза, пока порывы ветра мечут его волосы из стороны в сторону, путая непослушные прядки. Слабый свет фонаря рассеивается по пустому тротуару и касается профиля Хёнджина, отбрасывая причудливые тени и создавая поистине завораживающую картину. Феликс ёжится от проникающего под сырую футболку холода и складывает руки на груди, показываясь из окна. Кривит лицо в притворном недовольстве. — Привет, — брюнет убирает прилипшие к губам и лбу взлохмаченные локоны. — Пустишь к себе? У Ликса аж в районе сердца простреливает, когда этот хитрожопый подходит ближе и смотрит так грустно-умоляюще снизу вверх, обхватывая себя за плечи — виртуозно играет на чувстве жалости. Браво! — Тебя домой не пускают, я не пойму? Два часа ночи, Хван. Если ты ебланишь двадцать четыре на семь, это не значит, что у остальных тоже нет дел. Мне утром на пары так-то. Вали, откуда пришёл, — Феликс безбожно врёт и по привычке вновь обрастает колючками. Сам себя за это мысленно бранит. Как хорошо, что у Хёнджина уже выработался иммунитет на подобные выпады. Его не останавливают ни гневная тирада, ни уничтожающий взгляд. Он подпрыгивает, ловко цепляясь пальцами за нижнюю часть рамы, и уже через пару секунд оказывается в комнате, прикрывая за собой окно. Ликс меняется в лице и шокированно отшатывается, словно обожжённый языками пламени. — Считай, ты меня уже впустил. — Совсем больной?! Да кто вообще… — Феликс замолкает, потому что Хёнджин улыбается и достаёт из нагрудного кармана своей кожаной жилетки маленькую ромашку, расправляя смятые лепестки, а после протягивая цветок ему. И как тут можно не размякнуть и не растечься лужей? Как можно злиться на этого придурковатого романтика? — На тебя похожа, да? Можешь на ней погадать. Или сделать, например, так, — Хван подходит вплотную к Ликсу и вместе с непослушной чёрной кучеряшкой заправляет ромашку за ушко. — Красиво. И правда красиво. Глаза Хёнджина блестят во мраке. Тёплое дыхание обдаёт Феликсову зардевшую щёку, мураша кожу. Сдаться? — Ты мне пиздец как нравишься, Фел, — тихо выдыхает брюнет, вмиг делаясь серьёзным. — Мне никогда в жизни никто так не нравился. Я дурею от тебя. Воздух в комнате сгущается, наполняясь почти осязаемым электрическим напряжением. Искрит. Феликс замирает, ощущая, как горячие пальцы касаются его мочки и ласково поправляют стебелёк ромашки в волосах. Этот совсем простой жест контрастирует с той оголённой, проникновенной искренностью, что звучит в словах Хвана. «Никто так не нравился». Фраза режет прямо по-живому без ножа, полосуя внутренности. Она ломает хрупкую защитную стену, которую Ликс так тщательно возводил в своей голове последние несколько месяцев. Сердце предательски ускоряет ритм, отдаваясь гулким эхом в ушах, заглушая шум ветра за окном и дребезжание тонкого металла жалюзи. Феликс хочет сказать что-то колкое, очередное «отвали» или «ты сумасшедший», — язык прилипает к нёбу. Вместо этого он лишь судорожно вдыхает, улавливая знакомый, сводящий с ума коктейль из запахов мяты, табака и холодного ночного воздуха. Прямо как тогда. Хёнджин медленно опускает руку, но не отступает ни на шаг. Заворожённо наблюдает, как густые реснички юноши едва заметно трепещут, а зрачки расширяются, поглощая ночную тьму. — Я не прошу тебя отвечать прямо сейчас, — голос превращается в шёпот. Стелется бархатом, лаская слух. — Я просто хочу, чтобы ты знал и перестал уже прятаться. Феликс сглатывает сухой ком, застрявший в горле. Взглядом скользит по лицу Хёнджина: по острой линии скулы, по обветренным губам, по глазам, в которых нет лукавства и есть пугающая своей бездонностью глубина. Хёнджин усмехается, и эта улыбка, кривая и немного виноватая, оголяет его истинную уязвимость и страх перед ответом. Ликс чувствует, как ноги становятся ватными — знакомые ощущения. Подсознание сигналит об опасности, о том, что сам Феликс — это хаос, что с ним невозможно построить никакой стабильности, что он слишком сложен и прост одновременно. Слишком непонятен даже сам для себя. Воспоминания размывают границы. Мягкость чужих губ, жар, исходящий от взмокшего после концерта тела, срывающийся голос. Всё это — ничто иное, как слабости, поделённые на двоих. — Если ты думаешь, что можешь так бессовестно врываться в мою квартиру и делать тут, что тебе вздумается... — начинает Феликс, но голос хрипит и ломается. Мысль лопается, будто гелиевый шарик, и теряется в вихре эмоций. Юноша смолкает, опуская взгляд, и неуверенно, непривычно робко тянет руку вперёд, касаясь лацкана кожаной жилетки Хёнджина. Ткань под подушечками холодная и скрипучая. А под ней бьётся горячее, частое сердце — ладошкой чувствуется. Хван обмирает, боясь рассеять магию момента. Смотрит на пальцы Феликса, нервно теребящие металлический шип возле молнии. Переводит взгляд на красивое лицо. — Холодно, — выпаливает Ликс. Хёнджин не заставляет повторять дважды. Он аккуратно, словно обращаясь с чем-то бесконечно ценным и хрупким, обнимает Феликса за талию, притягивая к себе. Тепло его тела мгновенно прогоняет ночной озноб. Феликс утыкается носом ему в плечо, зажмуриваясь. Запах кожи и сигарет заполняет лёгкие, вытесняя страх. — Так лучше? — шепчет Хёнджин ему в макушку, подбородком касаясь слегка влажных волос. — Ты такой тощенький. Конечно, будет холодно. Феликс хочет рассмеяться, хочет возмутиться и надавать Хвану по шапке, но топит свои порывы и расслабляется в сильных руках, впервые принимая совершенно новое для себя чувство безопасности и комфорта. Хёнджин гладит его поясницу, ведёт руками выше и прижимает к себе так сильно, что грудная клетка трещит по швам от соприкосновений с чужой. Нет. Хёнджин Феликсу не просто нравится. Хёнджина Феликс любит. Той больной и зависимой любовью, которая многих ломает впоследствии. Этого он и боится. Потому сбегает постоянно, изворачиваясь, словно уж на сковородке. Они же совсем друг друга не знают. Правда, Феликс о Хёнджине может сказать практически всё. Вспомнить даже фирму трусов, которую тот любит носить. И кофе сильно сладкий Хван не пьёт. У него по венам вместо крови уже яблочный сидр течёт. А ещё он в списках на отчисление в универе. Чудо, что дотянул до последнего курса. И струны на гитаре регулярно рвутся. Ликс готов поспорить, что, если сейчас он засунет руку в задний карман его драных джинсов, то обязательно нащупает там бумажную квадратную упаковку с запасками — «на всякий случай». Хван в это же время не думает ни о чём. Вернее, ни о чём плохом. Он просто восхищается Феликсом, тихо впадая в экстаз. И решает не пугать своими истинными чувствами хотя бы сейчас. Потому что простым «нравишься» тут не обойтись. Люблю, хочу, завишу, слетаю с катушек — что угодно, но не это пресловутое «нравишься». — И что дальше? — Феликс отстраняется, смотрит в поблёскивающие глаза и ждёт, что Хёнджин за двоих решит их дальнейшую судьбу, будто он хиромант какой или ясновидящий. — Можем не торопиться и просто… — Хван подписывает себе приговор. Он жаждет торопиться. Узнавать, целовать, обнимать, не отпускать, но, если Ликсу будет комфортнее иначе, он готов ждать. — Наслаждаться жизнью. — Ты меня засосал возле клуба, как пылесос, и сейчас говоришь про «не торопиться»? Что ты сделал с Хёнджином? Где настоящий?! — Феликсу становится дурно. Хван затыкает его жадными губами, забирая свои слова обратно. Наслаждаться жизнью они точно будут. И начнут прямо в эту же секунду. Вот же придурок. Снова это изводящее чувство неправильности. Однако Феликс с ним борется, а когда Хёнджин проталкивает в рот свой язык — окончательно падает в забвение. На рецепторах сладостью оседает химозная мята. Губы мягкие до восторженных выдохов. И сбегать совсем-совсем нет желания. Обвивать чужую крепкую шею руками и, вставая на носочки, целовать снова и снова до истерзанной кожи — хочется. Очень. Стягивать околевшими от нервов пальцами шипастую жилетку с широких, покатых плеч, неаккуратно кидая её на пол — хочется. Уходить к кровати, не разрывая дурманящих ласк, ведя Хвана за собой — хочется. Всего этого нестерпимо хочется. Феликс не отказывает в удовольствии насладиться моментом ни себе, ни Хёнджину, под которым оказывается распятым на постели и оголённым ещё не телом, но уже душой. Поцелуи обжигают уста и веснушчатые щёки. Хван упивается вседозволенностью, о которой ещё неделю назад мог разве что мечтать, крутя у себя в голове вереницу ярких картинок. Сбившаяся футболка Ликса оголяет его острое плечо. Хёнджин гладит мягкую кожу подушечками пальцев, второй рукой сжимая крепкое бедро юноши. Хёнджин влюбляется по-новой и не находит в себе сил, чтобы отлипнуть и прекратить выцеловывать, вылизывать длинную, тонкую шею, поддразнивая и распаляя; слабо впиваться зубами в острый кадык. Феликс выгибается, желая получить больше жарких касаний, запрокидывает голову, выдыхая сбитое «Джинни» и комкая в кулаках и без того мятую простынь. Хвана слишком много. Он придавливает тяжёлым собой к матрасу, оставляет на ключицах красные отметины, жестами просит приподняться, чтобы в следующее мгновение парой рваных движений стянуть с Феликса футболку и кинуть её на пол. Залюбоваться до смерти, потому что Ликс до умопомрачения красивый. Резкий свет фонаря, проникающий сквозь щели в жалюзи, жёлтыми линиями освещает его неравномерно вздымающуюся грудь, падает на возбуждение, скрытое тонкой тканью серых штанов. Хёнджин садится меж широко разведённых ног, поглаживает ладонями плавные изгибы талии, спускается к втянутому животу. Феликс вздрагивает, томно выдыхая. Из-под опущенных ресниц наблюдает за брюнетом, мысленно моля о продолжении. «Скорее же». Хёнджин его эмоции считывает правильно. Цепляет пальцами пояс спортивок и дёргает вниз, вынуждая Феликса ненадолго свести ноги и лишая его последней одежды. Свои джинсы с боксерами Хван, подскочив с постели, снимает за считанные секунды, а после возвращается к юноше, несмело ложась рядом. Ликс теряется от такой перемены настроений, смотрит с непониманием. Хёнджин подползает ближе и обнимает поперёк талии, утыкаясь носом в место за ушком. Шумно вдыхает. Конечно же, он хочет Феликса. У него мозги ссыхаются от собственных желаний и понимания того, что они оба голые в одной кровати по взаимному согласию, но шквал накатившей нежности и простого человеческого счастья выливаются через невесомые поцелуи и поглаживания. Кажется, минуту назад он готов был содрать с себя кожу от того, как пекло в паху и кипело в венах. Хёнджину просто нужно немного времени, чтобы осознать происходящее и успокоить ухающее сердце. Феликс, прикрыв глаза, подсовывает руку под его шею и мягко вплетает пальцы в волосы, оттягивая на затылке. Эрекция становится болезненной, изнывающей. В ляжку упирается чужая. Брюнет мурчит Ликсу на ухо, опять гладит по животу, заставляя тяжело выдыхать и покусывать губы. Тёплая ладонь ползёт ниже. Сам Хёнджин тоже уплывает вниз, пристраиваясь в Феликсовых ногах. Оставляет хаотичные поцелуи на поджатом прессе и тазовых косточках, прикусывает внутреннюю часть бедра, игнорируя колом стоящий, истекающий член. Дразнится. Феликса кроет ощущениями — спустя долгие секунды горячий рот накрывает головку, а мокрый язык с металлическим шариком обводит её по кругу. Ликс подаётся тазом вверх. Хёнджин вбирает до половины. Феликс вцепляется в его плечи. Хёнджин берёт до основания. Феликс, похоже, умирает. Сладкая пытка длится бесконечные минуты: Хван заглатывает член на всю длину, отстраняется, пошло выталкивая слюну наружу, и снова насаживается, массируя пальцами поджатые яички; толкается кончиком языка в дырочку уретры, вырывая из Ликса тихие стоны; размашистыми мазками вылизывает плоть, играючи задевая штангой чувствительную уздечку. — Есть резинка и смазка? — Хёнджин с громким чмоком выпускает орган изо рта и нависает над юношей, опираясь на локти по бокам от его головы. Склоняется, чтобы поцеловать в скулу. — К-кажется… в ящике, — Феликс с трудом шевелит пересохшими губами. — Но презервативов там нет. — И что же нам делать? — Хван добирается поцелуями до шеи. — Хоть что-нибудь сделай уже, прошу тебя. Иначе я выпрыгну в окно, — вымученно стонет юноша. — У тебя первый этаж. — Ты поболтать пришёл или делом займёшься? — Изначально хотел поговорить, — Хёнджин дотягивается до прикроватной тумбы, ложась на Ликса, и шипит сквозь зубы, пока роется в ящике. Наконец, выуживает оттуда погребённый под мелочёвкой бутылёк смазки. Подгоняемый желанием, Феликс плотно окольцовывает шею брюнета и припадает к пухлым губам. Упирается коленями в мощные бёдра. Поцелуй выходит несдержанным, голодным. Языки сплетаются. Хёнджин бросает лубрикант на постель и впивается ладонями в округлую задницу, сминая кожу до белеющих следов. В окно барабанит дождь, внезапный раскат грома закладывает уши, и Феликс вздрагивает, испугавшись этого звука. — Боишься? — нежно шепчет Хван между поцелуями. — Не самое лучшее время для признаний, но… Я люблю тебя. У Феликса трещит за рёбрами. Единственное, что он может ответить — тихое «я тебя тоже» — тонет в захлёстывающих жаркой волной эмоциях. Хёнджин поднимается на колени, высвобождаясь из объятий, и просит его перевернуться. Ликс послушно выполняет просьбу, перекатываясь на живот, и утыкается красным лицом в подушку, под неё же пряча непослушные руки. Не страшно. Рядом с Хваном совершенно не страшно. С ним приятно и приторно-маетно. С ним… — М-ах… — … до звонких вскриков хорошо. Хёнджин массирует смазанными пальцами сжатый вход, неспешно проникая внутрь указательным. Феликс захлёбывается на вдохе. Широкая ладонь считает его позвонки и вдавливает в простынь. Юношу нежат тихими словами и мокрыми губами, что собирают бегающие по силуэту мурашки. Хёнджин с лёгким нажимом ласкает набухшую простату уже двумя фалангами, расслабляет Феликса поцелуями на спине: между лопаток и вдоль позвоночника. Слизывает солёную испарину. Спускается к пояснице, звонко шлёпая свободной ладонью упругую ягодицу и, не сдержавшись, прикусывает кожу чуть выше краснеющего следа, выливая таким образом переизбыток чувств. Феликс прогибается, задушенно скуля в подушку. Едва ощутимый дискомфорт вперемежку с блаженством разбегаются молниями по паху. В погоне за этими ощущениями Ликс подаётся назад, до упора насаживаясь на узловатые пальцы. Слишком правильно. Остатки мыслей скребутся в черепушку изнутри — каждая о том, как ярко и кайфово рядом с Хёнджином. Ни капли сомнений. — Ликс. — Д-да-а-а, ммм, хочу тебя в себе, Джинни… Кем Хван станет, если не поддастся тягучему басу? Тому, что не просит, а приказывает. Этому Феликсу, который сам отталкивает от себя чужие ладони и вздёргивает бёдра выше, подминая под живот подушку и дробя остатки самообладания брюнета в мелкую пыль. Ликс выгибает спину, оттопыривая сочную задницу, призывно гладит себя по бокам и ляжкам, подгоняя Хёнджина. Мокрый, растянутый вход блестит влажностью смазки и сокращается. Пустота становится неприятной, но вскоре сменяется распирающей наполненностью: Хван пристраивается сзади и в два мягких толчка насаживает юношу на свой член, придерживая за талию. Останавливается, давая время привыкнуть. Гипнотизирует взглядом место их соединения, беспомощно открывая и закрывая рот. Не получается не смотреть, ведь Феликс теперь точно его. Такой пылающий и фантастичный. У Хёнджина великолепный член. Он идеально заполняет нутро, стимулируя нервные окончания. Дыхание Ликса в секунду сбивается, стоит Хвану медленно, мучительно-убивающе медленно выйти и снова проникнуть по самое основание. И ещё-ещё-ещё раз. Пульсация разлетается по напряжённым мышцам. В мрачном бесцветном пространстве в унисон звенят сиплые стоны и громкие вздохи, кровать скрипит по невзрачным обоям деревянным изголовьем. Хёнджин хочет остаться тут навечно — в этом моменте, до краёв залитом бесстыдным блаженством. Феликс бьёт себя по ягодице. А на лицо брюнета ползёт безумный оскал. Желания у них явно схожи. Как минимум сейчас. — Любишь пожёстче? — Хван заламывает чужую руку за спину, продолжая плавные фрикции. Ответом служит высокий всхлип и движение навстречу. — А-ах… сука, — Ликс сам ускоряет их темп, шлёпаясь влажным задом о пах Хёнджина. Шальной. Феликс настолько дикий, что рвётся получить всё удовольствие Вселенной сию же минуту и скользит на члене, сходя с ума от правильности происходящего. Какой разврат. Такое Хвану не снилось и не мерещилось даже в алкогольном бреду. Эти влажные, разметавшиеся по молочной коже кудряшки, эталонно узкая талия — прекрасна в его руках. И голос. Воистину божественный, особенно когда Феликс выстанывает медовое «Джинни». Хёнджин вплетает пальцы в его волосы, сгребает в кулак, заставляя откинуть голову назад. Тот сумасшедше улыбается, закусывая нижнюю губу, будто мыслями и чувствами вовсе не здесь. Брюнет выпускает тонкое запястье из стальной хватки, давит Ликсу на поясницу, а затем и вовсе поднимает его к себе, крепко окольцовывая грудь и удерживая. Юноша легко поддаётся каждому действию. Хёнджин делает ему слишком… Просто слишком. — Так хорошо? — как-то на контрасте чересчур заботливо шепчет он Феликсу на ушко и следом прикусывает мочку. Не то слово, как хорошо. Член так свободно входит, стимулируя простату. Хёнджин всем торсом притирается к мокрой спине, обнимает за талию одной рукой, а второй — за горло. И делает это настолько бережно и в то же время властно, что у Ликса совершенно не фигурально начинает ныть сердце. У Хёнджина тоже ноет, по ощущениям, каждая клеточка тела. Гладкие стенки давят на плоть, обволакивают. Феликс сжимается — Хвана уносит. Улетучивается всё, кроме нарастающей эйфории и силуэта в тесных объятиях. Под коленями сбивается простынь и натужно скрипят матрасные пружины. Духота расползается по помещению, окунает парней в адский котёл. Оба не могут и не хотят останавливаться. Феликс гладит себя внизу. Глаза закатываются, и под веками ширится космическое пространство с миллионами звёзд и новых планет. Взрывается сверхновая. Ликс кончает долго, забрызгивая тёплой спермой свою ладонь и одеяло под собой. Стоны сами рвутся из горла непрерывным потоком. Он обмякает в руках Хёнджина, что продолжает рвано вколачиваться в него, рыча в затылок. На пике брюнет бесконтрольно стискивает пальцами тонкую шею, вгрызаясь зубами в плечо тяжелодышащего юноши, и замирает глубоко внутри, мелко подрагивая. Они падают в подушки, раскидывая друг по другу уставшие конечности. Хван не отводит тёмного взгляда от разомлевшего Феликса, тянется за поцелуем и в итоге получает игривый укус в щёку.

***

— Ты бы жопу-то свою не мостил на мою несчастную столешницу. Развалится под твоей тушкой только так, — Ликс стукает Хёнджина по бедру. — Куплю тебе новую, — Хёнджин закуривает, за талию притягивая Феликса ближе. — И вообще, переезжай ко мне. — Дурак? — Ага, — свою идиотскую улыбку Хван контролировать даже не думает. Счастливый до жути. Зато Ликс мастерски справляется с эмоциями и смотрит исподлобья. Состояние полного смущения выдают лишь алеющие щёки. — Откуда ты такой взялся… — Для тебя родили. Нравится? — нахальный и самоуверенный. Говнюк. «Мы загадали друг друга много жизней назад, видимо. И сбылись, надеюсь, навсегда».