It's a small world

Университетский кампус Аой, восточное крыло, аудитория 307 «Прикладная математика» Воздух пах озоном и пылью от старых проекторов. Сейити сидел на третьем ряду, подперев голову рукой, и смотрел, как профессор Накамура стирает формулы с доски. Белый мел крошился, оставляя молочные разводы на зелёном пластике. За окном — ноябрьская темень, редкие фонари кампуса, и ни души на аллеях. Последний автобус до общежития ушёл в одиннадцать, но Сейити задержался — доделывал расчёты для курсовой. Глупо. Надо было уйти с остальными. Но эта задача — как заноза, не мог бросить. Он потянулся, хрустнув позвоночником. Невысокий, но жилистый, с вечно взъерошенными чёрными волосами и близоруким прищуром — очки он надевал только когда читал. Сейчас очки лежали в кармане рюкзака. Восемнадцать часов за компом? Нет, спасибо, глаза ещё пригодятся. С последнего ряда донёсся храп. Кобаяши, вечный должник по физре, уснул, уронив голову на учебник по терверу. Сейити улыбнулся краем губ. Хорошо ему. Я бы тоже поспал, но чуйка дерёт. Что-то не так. Профессор Накамура закончил стирать, повернулся, открыл рот, чтобы сказать дежурное «задание на следующий раз», и вдруг замер. Лицо его — всегда спокойное, буддийски-невозмутимое — дёрнулось. Глаза расширились. Он сделал шаг вперёд, потом второй, но походка стала неестественной, деревянной. Левая рука повисла плетью, правая начала мелко трястись. — Профессор? — Сейити встал. Сзади всхрапнул Кобаяши и затих. — Вам плохо? Накамура повернул голову. Шея двигалась с хрустом, как несмазанный механизм. Изо рта вытекла струйка тёмной слюны, он не вытер её — не заметил. Или уже не мог. — Пом… помогите… — голос скрежетал, как ржавые петли. И в следующую секунду Накамура рухнул. Прямо лицом в пол. Тело дёрнулось раз, другой — и замерло. Сейити замер на месте. Сердечный приступ? Инсульт? Надо вызвать скорую, где телефон, блять, где телефон — Кобаяши за спиной вдруг всхлипнул. Не проснулся — всхлипнул. Сейити обернулся. Кобаяши сидел с открытыми глазами, но взгляд был пустой, стеклянный. Из носа текла кровь — тонкая, тёмная, почти чёрная. — Эй, приятель, — Сейити шагнул к нему, протянул руку. — Ты как? Кобаяши схватил его за запястье. Хватка была нечеловеческой — пальцы впились в кожу, словно стальные крюки. И укусил. Прямо в предплечье. Сейити взвыл, рванулся, но Кобаяши не отпускал, только зубы сжимались глубже, в мясо, в мышцы. Что происходит?! Что за нахрен?! Удар. Сейити ударил свободной рукой — куда пришлось, в висок. Кобаяши мотнул головой, но не выпустил. Второй удар, третий. Кость под пальцами хрустнула — и Кобаяши обмяк. Но зубы всё ещё сжимали руку. Сейити вырвался, оставив кусок кожи в зубах трупа. Отшатнулся, прижимая кровоточащую рану. В аудитории было тихо. Только капало с потолка — где-то прорвало трубу. Или не трубу. Он посмотрел на профессора. Тот лежал на животе, но голова была повернута. И смотрел. Прямо на Сейити. Глаза — белые, с красными прожилками, как паутина. И он полз. Медленно, волоча непослушные ноги, оставляя на линолеуме тёмный след. — Охренеть, — прошептал Сейити. И бросился к двери. Коридор. Свет мигает — то ли лампы умирают, то ли что-то с проводкой. Везде — крики. Не крики, а вой. С разных этажей, с лестниц. Снаружи — сигнализация машин, гул, и этот звук, который он запомнит навсегда: хруст. Много хруста. Это не сон. Это не сон. Это не грёбаный сон. Он бежал, перескакивая через ступеньки. На втором этаже — лужа крови, и в ней сидит девушка в пижаме и плачет. Живая. Сейити замер на секунду. — Беги! — крикнул он. — Выход там! Девушка подняла голову. Из левого глаза у неё торчал осколок стекла. И она улыбнулась. Широко. Слишком широко. И поползла к нему. Сейити побежал дальше. Никого не спасать. Себя спасать. Только себя. Потому что они уже не люди. Вестибюль. Разбиты двери. Ветром надувает мокрые листья и запах — железо и что-то сладкое. На посту охраны никого. Только кепка на полу, и в ней — зуб. Человеческий зуб. Сейити вылетел на улицу. Дождь. Холодный, как зимой. И везде — огни. Не фонари, а фары машин, которые врезались в столбы, в стены, друг в друга. Сигнализация орёт на все лады. И люди. Много людей. Они не бегут. Они бредут. Спотыкаются. Падают. Встают. И идут. Все в одну сторону — на центр города. Куда они идут? Зачем? Что их там ждёт? Сейити перевёл дух, прижавшись к стене библиотеки. Рана на руке пульсировала, из неё текла кровь, смешиваясь с дождём. Он нашарил в рюкзаке — шарф. Замотал. Криво, но хоть что-то. Телефон. Вызвать полицию. Скорую. Кого-то. Достал. Экран разбит — не помнил, когда. Но работает. Набрал 110. Гудки. Длинные. Никто не брал. — Да блять! — Он ударил кулаком по стене. Обо что-то острое. Кровь. Ещё больше крови. И тут он услышал шаги. Сзади. Не шаркающие, как у тех. Быстрые. Человеческие. Сейити обернулся, сжимая в кулаке зажигалку — смешно, оружие против апокалипсиса. В дверях библиотеки стоял парень. Высокий. С тёмными волосами до ушей. В спортивной кофте, на которой что-то написано по-русски — Сейити не понял. И в руке — бейсбольная бита, обмотанная колючей проволокой. Парень смотрел на Сейити. Тяжело дышал. И улыбнулся. Криво. Устало. — Живой? — спросил хрипло. Голос сел, будто кричал долго. — Я Лёша. Ты как? Тоже бежишь от этого ада? Лёша. Здесь. Почему он здесь? Неважно. Он живой. Он не кусается. Пока. Сейити выдохнул. Дрожь прошла по спине — то ли от холода, то ли от адреналина. — Сейити, — ответил он. И посмотрел на свою руку. Шарф пропитался кровью насквозь. — Меня укусили. Я не знаю, заразно ли это. Но если начну вести себя как они — убей меня. Обещай. Я только что попросил незнакомого человека меня убить. Добро пожаловать в новый мир. Где-то за квартал взорвалась машина. Небо окрасилось оранжевым. И пошёл снег. Посреди ноября. Посреди дождя. Снег смешивался с гарью и падал на лица мёртвых, которые всё шли и шли в никуда. Внутри библиотеки пахло пылью, старыми страницами и чем-то ещё. Чем-то медным и липким, что заставило ноздри Сейити раздуваться, как у зверя, который только что понял: он больше не на вершине пищевой цепочки. Света не было. Аварийные лампы на аккумуляторах горели тусклым зелёным, выхватывая из темноты стеллажи, с которых посыпались книги — кто-то пробегал здесь, задевал плечами, падал. И не вставал. — Завали дверь, — Лёша уже двигался к читательскому столу, скидывая на пол стопки журналов и подтаскивая тяжёлый дубовый стол к входу. Бита торчала из-за пояса, проволока поблёскивала в зелёном свете. — Там засов есть, сверху. Видишь? Сейити кивнул, хотя в темноте это было почти бесполезно. Он командует. И правильно — я сейчас ни на что не гожусь. Он подошёл к двери, нашарил пальцами металлическую щеколду — старая, ржавая, но держала крепко. Задвинул. Проверил. Потом подпёр стулом. И ещё одним. Рана на руке пульсировала. Сквозь шарф проступила тёмная влага, и пальцы левой руки начали неметь. Если это заражение — у меня пара часов. Если просто рана — до утра доживу, а там видно будет. — Сядь. — Лёша подошёл, вытащил из кармана маленький фонарик, зажал в зубах, и свободными руками начал разматывать шарф. — Светить себе будешь. И не дёргайся. Сейити взял фонарик. Пальцы дрожали. От холода или от страха? А какая разница. Свет упал на предплечье. Лёша присвистнул сквозь зубы — рана была глубокая, зуб вошёл до мышцы. Края — рваные, уже начали синеть. Не от заражения — просто синяк, просто кровь запеклась. — Кобаяши был здоров, — тихо сказал Сейити, глядя на свою руку, как на чужую. — Посещал спортзал. Бегал по утрам. Вечно эти протеиновые коктейли пил. И он меня чуть не сожрал. — Теперь он мёртвый, — жёстко ответил Лёша, доставая из внутреннего кармана куртки маленькую аптечку. — И не ты первый, не ты последний. Держи. Он плеснул на рану чем-то прозрачным. Сейити зашипел, сжал зубы, но фонарик не выронил. Водка? Перекись? Не перекись — не шипит так. Медицинский спирт. Умно. — Откуда у тебя аптечка? — спросил он, когда жгучая боль немного отпустила. — В раздевалке стащил. В спорткомплексе. Там, где я жил последнюю неделю, — Лёша накладывал бинт, быстро, профессионально — видно было, что делал это не раз. — Приехал на соревнования. А теперь соревнуюсь за жизнь. Сейити посмотрел на него. Лёше было на вид лет двадцать два-двадцать три. Плечи широкие, руки — как канаты, даже через ткань кофты чувствовалась сила. Но глаза... В глазах была та же пустота, что и у Сейити. Только он лучше её прятал. Он тоже потерял кого-то. Или только что понял, что потеряет всех. — Спасибо, — тихо сказал Сейити. Потом, помолчав, добавил: — Ты говорил, что не знаешь, заразно ли укушенными становиться. Я тебе скажу: в интернете, перед тем как всё рухнуло, кто-то писал про слюну. Через кровь — нет. Только если укусили и слюна попала в кровь. — Он поморщился. — Так что считай, что у меня лотерейный билет. Или выиграю, или нет. Лёша закончил бинтовать, затянул узел, хлопнул по здоровому месту: — Готово. Выиграешь. Ты живучий, я вижу. Он врёт. Не знает, врёт ли. Но врёт, чтобы я не сломался. Спасибо, Лёша. — Что дальше? — спросил Сейити, вставая и прислушиваясь к тишине. Снаружи ничего не было слышно. Ни шагов, ни криков. Только ветер гулял по пустым улицам да где-то далеко-далеко выла сирена. Монотонно. Безнадёжно. — Оставаться здесь нельзя. В кампусе полно... их. — Знаю, — Лёша подошёл к окну, выглянул через щель в жалюзи. — Я шёл сюда, потому что отсюда видно восточный выезд. Там, за стадионом, парковка. И на ней — машины. Если найти ключи... — А если нет? — Тогда ноги. Идём пешком. Куда-нибудь, где есть еда, вода и стены без окон на первом этаже. Сейити кивнул. Просто. Страшно. Но просто. — У меня есть ключи от лаборантской. Там, в подвале корпуса математики, — сказал он, вспомнив. — Я иногда оставался ночевать, когда сдавал курсовые. Там холодильник, вода, консервы. И железная дверь. Но чтобы туда попасть, нужно пройти через второй этаж, а там... — Там они, — закончил Лёша. — Я слышал, когда бежал. Повисла тишина. Где-то наверху, в библиотеке, что-то упало. Оба замерли, вцепившись в оружие — Сейити в зажигалку и нож-бабочку, которую он носил для вскрытия посылок, Лёша в биту. Шаги. Медленные. Влажные. Словно кто-то шлёпал босыми ногами по линолеуму. Сверху. — На втором этаже, — одними губами сказал Сейити. Лёша поднял палец к губам, потом показал на западную стену — там была служебная лестница. Выход к чёрному ходу. План: уходим тихо. Не шумим. Не стреляем — у него нет оружия, кроме биты, а у меня и того нет. Просто исчезаем. Сейити взял рюкзак — внутри ноутбук, зарядка, две банки кофе, пачка печенья и тетради. Бесполезный хлам. Но выбросить жалко. Они двинулись к лестнице. Медленно. Стараясь не скрипеть. Сейити шёл первым, освещая путь фонариком, Лёша прикрывал спину. На полпути к выходу Сейити остановился. На стене, на уровне глаз, кто-то написал кровью: «ОНИ НЕ ВИДЯТ В ТЕМНОТЕ. НО СЛЫШАТ ВСЁ». Почерк был торопливый, буквы прыгали, и в конце — не точка, а клякса. Будто рука дрожала. — Кто-то выжил, — прошептал Сейити. — И был здесь. Недавно. Лёша молча кивнул, положил руку на плечо Сейити, сжал — не больно, но твёрдо. Не сейчас. Сначала выжить. Потом — искать других. Они вышли в ночь. Снег всё падал — крупный, мокрый, мгновенно тающий на лице. Запах гари усилился. И к нему добавился новый — сладковатый, тошнотворный. Горело что-то большое. Или кто-то жёг трупы. Сейити посмотрел на небо. Звёзд не было. Только оранжевое зарево над городом и редкие хлопья, кружащиеся в свете фонаря — последнего живого фонаря на этой улице. Мы выжили первый час. Впереди — годы. Он не знал тогда, что годы — это слишком оптимистично. Снег шёл, но не ложился. Мокрый асфальт блестел, как зеркало, отражая далёкие всполохи пожара. Сейити шёл быстро, стараясь ступать на пятки — так меньше шума. Лёша держался справа, на два шага позади, бита наизготовку. Впереди показались очертания парковки. Машины стояли вкривь и вкось — кто-то пытался уехать, но не успел. Двери открыты, в одной — ребёнок. Детское кресло. Пустое. На сиденье — тёмное пятно. Сейити отвернулся. Не смотри. Не думай. Иди. — Стой, — прошептал Лёша. Сейити замер, как вкопанный. Сердце колотилось где-то в горле. Из-за фургона «Додж» доносился звук. Чавкающий. Монотонный. Кто-то ел. Что-то. Или кого-то. Лёша медленно, очень медленно, двинулся в обход. Сейити — за ним, стараясь дышать через рот, чтобы не сопеть носом. Когда они обогнули фургон, свет фонарика выхватил фигуру. Мужчина в порванном костюме — пиджак болтался лохмотьями — сидел на корточках у тела женщины и с задумчивым, почти меланхоличным видом пережёвывал что-то. Он не обернулся. Не услышал. Они не видят в темноте. И не слышат, если не шуметь. Господи, это работает. Они прошли мимо в трёх метрах. Сейити задержал дыхание, когда мужчина вдруг поднял голову и повёл носом, как собака, учуявшая дичь. — Не дыши, — беззвучно прошептал Лёша. Три секунды. Пять. Десять. Мужчина опустил голову и вернулся к трапезе. Сейити выдохнул. Внутри всё дрожало мелкой противной дрожью. — Живы, — прошептал он. — Пока, — ответил Лёша. Они вышли к восточному выезду. Ворота были открыты, точнее — сорваны с петель. Кто-то протаранил их грузовиком. Следы шин вели в город. — Туда? — спросил Лёша, показывая на дорогу. — Туда, — кивнул Сейити. — В подвал корпуса математики. А там... там разберёмся. Они сделали несколько шагов, и вдруг впереди, в тридцати метрах, зажёгся свет. Не фонарик — настоящий прожектор. Автомобильная фара. И сразу же — звук мотора. Кто-то заводил машину. Со второго раза — двигатель чихнул, закашлял и заработал. — Там кто-то есть! — выдохнул Сейити. Из темноты вылетела тень. Человек бежал к машине. За ним — трое. Быстрых. Не таких, как те, шаркающие. Эти бежали. — Он не успеет! — Лёша уже рванул вперёд, забыв про тишину. Бита взметнулась в воздухе. Сейити побежал следом, выхватывая нож. Человек у машины обернулся. В свете фар — бледное лицо, длинные светлые волосы, разметавшиеся по ветру. И глаза — огромные, серые, полные ужаса и какой-то нечеловеческой решимости. — ЗАВОДИ! — закричал Лёша. — СЕЙЧАС! Мотор взревел. И тут один из бегущих — тощий, в разорванной футболке — прыгнул на капот. Время растянулось. Сейити бежал, и каждый шаг отдавался в висках тяжелым пульсом. Снег бил в лицо, фара машины слепила, а впереди — этот прыжок. Тощий, в разорванной футболке, приземлился на капот четвереньками, как насекомое, и его голова дернулась к стеклу. Лоб ударился о лобовое — трещина разбежалась паутиной. — НАЗАД! — заорал Лёша, замахиваясь битой. Но Сейити уже нырнул в сторону, обошел машину сзади, выхватил нож. Сзади. Бей сзади. Они медленнее поворачиваются. Двое других бегущих — женщина в разорванном халате и подросток в пижаме с единорогами — неслись прямо на него. Женщина открыла рот — слишком широко, до хруста челюсти, и Сейити увидел, что у неё нет языка. Только черная пустота и слюна, свисающая нитями. Он ударил ножом. Первый раз в жизни ударил человека. Женщина даже не вскрикнула — только дёрнулась и вцепилась зубами в рукав его куртки. Зубы проткнули ткань, но не кожу — повезло. — БЛЯТЬ! — Сейити рванулся, оставив кусок куртки в пасти, и ударил снова. Теперь в шею. Нож вошёл легко — слишком легко, как в масло. Женщина замерла, потом медленно осела, сжимая пальцами его ботинок. Подросток в пижаме скакнул через её тело и прыгнул на Сейити. Удар. Темнота. Снег под спиной. Кто-то бьет меня? Нет, я упал. Они навалились. Вес. Зубы. Сейчас укусят. — ПОШЁЛ! — Голос Лёши. Удар битой — хруст, которого Сейити не забудет никогда. Голова подростка дёрнулась под неестественным углом, и тело обмякло, придавив его собой. Сейити оттолкнул труп, встал на четвереньки, выплюнул снег. Во рту — кровь. Своя? Чужая? Плевать. Плевать. Машина взревела мотором — водитель нажал на газ, и та тварь, что прыгнула на капот, покатилась по крыше, царапая металл ногтями, и свалилась с багажника, прямо под колёса. Хруст. Два хруста. Колесо переехало что-то мягкое, машина подпрыгнула и остановилась. — ЖИВЫ? — Стекло опустилось, и оттуда высунулось бледное лицо. Светлые волосы, серые глаза. Голос высокий, срывающийся. — Быстрее! Ещё есть! Сейити посмотрел на дорогу. От парковки к выезду брели новые фигуры. Медленные, но их было много. Десять. Двадцать. Они выходили из-за машин, из кустов, из темноты, привлечённые шумом. — Лёша! — крикнул Сейити. — Вижу! Лёша уже распахнул заднюю дверь, вталкивая внутрь Сейити, потом влез сам, захлопнул створку. Бита застряла, пришлось дёрнуть сильнее, и она вошла, оставив на косяке кровавый след. — ГАЗУЙ! — заорал Лёша, стуча по спинке водительского сиденья. Машина рванула с места. Сейити отбросило назад, голова ударилась о стекло, и он провалился на секунду в темноту — не потерял сознание, просто мир смазался в полосы. Снег. Огни. Тени на обочине. Потом — удар. Машина вильнула, сбив кого-то, и выровнялась. — Есть, — выдохнул водитель. — Есть, проскочили. В салоне пахло бензином, потом и ещё чем-то сладким — духами, которые пытались замаскировать страх. Сейити поднял голову. Третий. Мы нашли третьего. За рулём сидел парень. Не старше двадцати. Волосы длинные, светлые, собраны в низкий хвост — часть прядей выбилась. Одет в тёмно-синюю куртку-ветровку и джинсы, на ногах — кроссовки, зашнурованные кое-как, наспех. На пальце — кольцо, серебряное, с иероглифом. Парень повернулся. Серые глаза — огромные, в них всё ещё плескался страх, но уже не тот, животный. В них горело что-то другое. Упрямство. — Вы как? — спросил он. Дышал часто, но голос держал ровно. — Кто-нибудь укушен? — Я, — сказал Сейити, поднимая перевязанную руку. — Но старая рана. До того, как мы встретились. Парень кивнул, не отводя взгляда от дороги. Машина — старый универсал, кажется, «Субару» — ехала по пустым улицам, объезжая брошенные авто. Снег хлестал в лобовое, дворники скрипели. — Меня зовут Мио, — сказал парень, сворачивая направо, в переулок. — Я тут... ну, учился. В музыкальном колледже, через дорогу от кампуса. Услышал шум, выглянул в окно — а там это. — Он мотнул головой назад, имея в виду всё: парковку, погоню, мир, который рухнул за последний час. — Сначала хотел спрятаться в подвале. Потом увидел, как вы бежите. И... — И решил рискнуть, — закончил Лёша. Он сидел, привалившись к двери, и разглядывал Мио в зеркало заднего вида. — Риск оправдался. Спасибо. Мио криво улыбнулся. В улыбке мелькнула горечь. — Не за что. Я всё равно не знал, куда ехать. Просто... подальше. — В корпус математики, — сказал Сейити, растирая ушибленное плечо. — Там подвал. Железная дверь, запасы. Если они ещё целы. — А если нет? — спросил Мио. Сейити посмотрел в окно. Они ехали мимо студенческого общежития — в некоторых окнах горел свет, в других было темно. Из одного, на третьем этаже, свисала простыня, на которой кто-то написал красным: «HELP». Но никто не кричал. Только ветер хлопал тканью. — Тогда будем думать дальше, — ответил Сейити. — Другого плана всё равно нет. Машина выехала на площадь перед корпусом математики. Здесь было тихо. Подозрительно тихо. Ни бредущих фигур, ни тел на асфальте. Только разбитый фонтан посредине и снег, который уже начал покрывать всё белым саваном. — Стой здесь, — сказал Лёша, открывая дверь. — Я проверю вход. — Я с тобой, — Сейити уже вылезал, сжимая нож. — Мио, двигатель не глуши. Если через пять минут не вернёмся — уезжай. — Но вы же... — Уезжай, — повторил Лёша жёстко. — Не геройствуй. Ты нам нужен живым. Машина — это шанс. Мио сжал руль, костяшки побелели. Потом кивнул. Сейити и Лёша двинулись к входу. Стеклянные двери корпуса были разбиты — кто-то выбил их снаружи. Внутри — темно, хоть глаз выколи. Сейити включил фонарик. Луч скользнул по стенам. На полу — лужи. Не воды. И следы. Много следов. Кровавые отпечатки ладоней, босых ног. Они вели вверх, по лестнице. — На второй этаж не пойдём, — прошептал Лёша. — Только подвал. Они нашли дверь в подвал за лестничной клеткой. Обычная, серая, с табличкой «Служебное помещение. Посторонним вход воспрещён». Но ручка дёргалась. Заперто. — Ключи, — сказал Сейити, нашаривая связку в рюкзаке. — Сейчас... Замок щёлкнул. Дверь открылась, и из темноты пахнуло холодом, сыростью и... запахом еды. Консервы. Точно консервы. — Есть, — выдохнул Лёша. И в этот момент снаружи закричал Мио. Не человеческим криком — предупреждающим. Сейити обернулся к выходу и увидел в разбитых дверях фигуру. Высокую. Сгорбленную. Она стояла на пороге, поводя головой, как собака, ищущая след. А за ней — ещё одна. И ещё. — Закрывай дверь, — сказал Лёша, вталкивая Сейити в подвал. — Быстро! Сейити шагнул внутрь, и в темноте кто-то схватил его за лодыжку. — ЕБАТЬ! — Он ударил ногой, вслепую, и наткнулся на что-то мягкое. Свет фонарика упал вниз. На полу, скорчившись у стены, лежал парень. Молодой, с чёрными короткими волосами, в очках, которые съехали набок. Одна линза треснула. Он смотрел на Сейити мутными глазами и шевелил губами, но звука не было. — Живой, — сказал Лёша, приседая рядом. — Живой, блять. Четвёртый. Парень открыл рот и прохрипел: — Они... они в подвале. Не одни мы. Я слышал... слышал шаги. Там, дальше. Он показал дрожащей рукой в глубину коридора, где темнота сгущалась до черноты. И оттуда, из темноты, донёсся звук. Шаги. Медленные. Тяжёлые. Кто-то большой. И не один. Секунды растянулись в резиновую ленту, которая вот-вот лопнет. Сейити стоял на пороге, сжимая нож, и смотрел в темноту. Фонарик выхватывал из мрака бетонные стены, ржавые трубы под потолком и — далеко, в конце коридора — движение. Тень перекрыла свет, но не исчезла. Шаги. Тяжёлые. Не один. Не двое. — За мной, — скомандовал Лёша, втаскивая за шиворот того парня в очках. — Живо! Парень встал на четвереньки, потом выпрямился, пошатываясь. Очки съехали окончательно — он поймал их дрожащими пальцами, надел криво, но поправить не успел. На вид — восемнадцать, не больше. Худой, с острыми ключицами, торчащими из-под ворота слишком большой футболки. На футболке — принт с котами. — Ты кто? — спросил Сейити, хватая его за плечо и толкая вперёд. — Юн, — голос сел, парень прокашлялся. — Я Юн. Первокурсник. Биофак. Я... я спал в лаборантской, когда это началось. А потом они пришли, и я... — Потом расскажешь, — перебил Лёша. — Сейчас — бежим. Сейити, закрой дверь снаружи. — Чем? — Найди чем. Сейити выглянул наружу, в вестибюль. Те твари — трое, нет, четверо — уже вошли в разбитые двери и шарили головами по сторонам, принюхиваясь. Один, самый крупный, бывший, видимо, охранником — на нём ещё болтались остатки формы — повернулся прямо к лестнице. Они нас не видят. Но слышат? Или чуют? Рядом с дверью стоял стеллаж с брошюрами. Сейити ухватился за него, дёрнул — металл заскрежетал по плитке. Твари замерли. Головы повернулись на звук. — ТИШЕ! — прошипел Лёша из подвала. Сейити замер. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в ушах. Спокойно. Спокойно. Они не видят в темноте. Только слышат. Не шуметь. Он потянул стеллаж медленно, миллиметр за миллиметром. Колесики — боже, зачем на стеллаже колёсики — скрипнули раз, другой, третий. Сейити закусил губу до крови, но продолжал. Твари замерли. Стояли неподвижно, как статуи, только головы медленно вращались в разные стороны — неестественно, почти на 180 градусов. Господи, они могут выворачивать головы. Стеллаж встал вплотную к двери. Сейити выдохнул — беззвучно — и скользнул внутрь, в подвал. Прикрыл дверь за собой, оставив щель в палец. Задвинул засов — тот самый ржавый, что висел на петле. — Держи, — Лёша уже подтаскивал к двери ящики. — Помогай. В коридоре подвала снова раздались шаги. Теперь ближе. Сейити направил фонарик в темноту — и луч упёрся в фигуру в двадцати метрах. Мужчина. Огромный. Под два метра ростом, в разодранной рубашке, из которой выпирали мышцы — неестественно раздутые, будто кто-то накачал его насосом. Кожа — серо-синяя, с лопнувшими венами. Глаза — бельма, но голова повернулась прямо на свет. — Выключи, — прошептал Юн, дёргая Сейити за рукав. — Выключи свет, он видит! Сейити щёлкнул фонариком. Темнота накрыла их, как одеяло. Густая, плотная, пахнущая плесенью и старым бетоном. Тишина. Только шаги. Они стали быстрее. Тварь ускорилась. — Надо закрыть дверь, — сказал Лёша. — Ту, дальнюю. Если там есть комната. — Есть, — голос Юна дрожал, но звучал твёрже, чем можно было ожидать. — Лаборантская. В конце коридора, направо. Я оттуда вылез, когда услышал шум. Дверь железная, ключ внутри. — И ты его не взял? — Лёша даже в темноте, казалось, мог сверлить взглядом. — Я выбежал без всего, — огрызнулся Юн. — Вы бы на моём месте... — Хватит, — оборвал Сейити. — Мио снаружи. Если мы не выйдем через пять минут, он уедет. Или его уже сожрали. Так что — план. Он говорил шёпотом, но в голосе появилась та самая жёсткость, о которой он сам не знал. Адреналин. Или отчаяние. Какая разница. — Идём к лаборантской. Медленно. Не включаем свет. Лёша — ты первый, ты слышишь лучше. Я замыкаю, прикрываю спину. Юн — посередине. Если что — падаешь на пол и не дышишь. Понял? — Понял, — прошептал Юн. Лёша кивнул — Сейити почувствовал движение воздуха. И они двинулись. Коридор был узкий, метра полтора в ширину. Стены влажные, под ногами — плитка, местами выбитая. Каждый шаг отдавался эхом, которое им казалось оглушительным, но тварь впереди, кажется, не реагировала. Или ждала. Они умные? Или просто рефлексы? Если умные — мы трупы. Рука Лёши, идущего впереди, взметнулась — стоп. Сейити замер. Юн врезался ему в спину, но промолчал. Впереди, метрах в пяти, кто-то дышал. Тяжело, хрипло, с присвистом. Лёша медленно, невероятно медленно, потянулся в карман и достал что-то маленькое. Зажигалку. Он хочет отвлечь? Идиот. Но другого выхода нет. Лёша чиркнул колёсиком. Огонёк вспыхнул на секунду — и полетел вперёд, в темноту. Зажигалка упала на плитку, покатилась, выхватывая из мрака ноги твари. Огромные, босые, с почерневшими ногтями. Тварь дёрнулась на звук и свет. Рванула в ту сторону, прямо на зажигалку, топоча, как слон. Коридор сотрясся. — БЕГОМ! — заорал Лёша, хватая Юна за шкирку и толкая вперёд. Они побежали. В темноте. Вслепую. Сейити нащупал стену рукой, скользил ладонью по холодному бетону, считая повороты. Направо. Сейчас. Где-то здесь. — Сюда! — крикнул Юн, и в темноте лязгнул металл — он нашарил ручку двери. Дверь открылась. Внутри — ещё темнее, но пахнет по-другому. Химией. Бумагой. Кофе. — Заходи! — Лёша втолкнул Юна, потом схватил Сейити за капюшон и втянул внутрь. Хлопок. Лязг засова. И — тишина. Снаружи раздался удар. Тварь налетела на дверь, но железо выдержало. Ещё удар — дверь прогнулась, но не поддалась. И — затишье. Тяжёлое дыхание. Три рта, хватающие воздух. Сейити нашарил фонарик, включил. Свет ударил в глаза, и все зажмурились. Лаборантская оказалась маленькой — метров двенадцать. Стол, два стула, холодильник, микроволновка, раковина. На столе — ноутбук, бумаги, кружка с недопитым кофе. На стене — расписание. И в углу, на старом диване, свернувшись калачиком, спал человек. — Ещё один, — выдохнул Лёша. Человек на диване не проснулся. Он был молодой, с растрёпанными рыжеватыми волосами, в мятом свитере и спортивных штанах. Рядом с диваном — пустая бутылка из-под воды и надкусанная плитка шоколада. Сейити подошёл, потряс его за плечо. Человек всхлипнул во сне, что-то пробормотал — и не проснулся. — В отключке, — сказал Юн, приседая рядом. — Или пьян. Или... — Или просто устал, как мы все, — закончил Лёша, опускаясь на пол. Бита выпала из рук, покатилась по линолеуму. — Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Сейити прислонился к стене и закрыл глаза. Внутри всё дрожало. Рука болела так, что тошнило. Во рту — привкус крови и страха. Мы живы. Мы в железной коробке. Снаружи — они. С нами — трое незнакомцев и один спящий. И Мио. Мио снаружи, в машине. Он открыл глаза. — Мы должны вернуться за Мио, — сказал он. — Он там один. — А мы тут вчетвером, — ответил Лёша, не поднимая головы. — И дверь завалили со своей стороны. Чтобы выйти, нужно разобрать завал. — А если его уже сожрали? — Если сожрали — мы ничем не поможем. Если нет — он умный, уедет. И вернётся, когда стемнеет. Или не вернётся. Сейити хотел возразить, но не нашёл слов. В углу зашевелился спящий. Он открыл глаза — мутные, красные от недосыпа — и уставился на Сейити. — Это уже конец? — спросил он хрипло. — Или только начало? — Начало, — ответил Сейити. — Имя? — Хару, — парень сел, потёр лицо. — Хару. Я здесь живу. Ну, жил. Последние три дня. Думал, пережду в подвале. А вы... вы, получается, тоже. Он посмотрел на дверь, откуда доносились глухие удары — тварь не уходила. Потом на Лёшу, на Юна, на Сейити. — Нас пятеро, — сказал Хару. — Пятеро живых. Это много или мало? — Мало, — ответил Лёша. — Но пока достаточно. За дверью снова раздался удар. И ещё один. И тишина. Тварь ушла. Или затаилась. Сейити стоял у двери, прижавшись ухом к холодному металлу, и слушал. Тишина. Только где-то далеко, за бетонными стенами, капала вода — мерно, как метроном, отсчитывающий время до следующей атаки. Удары прекратились. Тварь либо ушла, либо затаилась, прижавшись к стене в темноте коридора, и ждала. Они умеют ждать? Или это просто животный инстинкт — терпение голодного хищника? — Отойди от двери, — сказал Лёша, не поднимая головы. Он сидел на полу, прислонившись спиной к холодильнику, бита лежала на коленях. — Если начнёт ломиться снова, ты первый получишь кусок железа в лицо. Сейити отступил на шаг. Потом на два. Сел на корточки у стены, обхватив колени руками. Внутри всё дрожало — не только от холода, хотя в подвале было градусов пять, не больше. Дрожала какая-то глубинная, животная часть, которая только сейчас поняла: привычный мир кончился. Навсегда. — У тебя кровь на шее, — сказал Юн, глядя на Сейити. Голос у парня был тихий, почти шёпот, но в нём слышалась странная отстранённость — будто он смотрел на происходящее через увеличительное стекло, изучая, классифицируя. Биофак. Привык к мертвечине? Или просто в шоке? Сейити провёл рукой по шее. Пальцы стали липкими. Не его кровь. Та, женщина в халате — когда он бил её ножом, брызнуло. Он не заметил тогда, на адреналине. — Чья? — спросил Лёша, вскидывая голову. Глаза — цепкие, как у охотничьей собаки. — Не моя, — ответил Сейити. — Я не укушен. Эта рана — единственная. Он поднял перевязанную руку. Шарф пропитался кровью насквозь, но бинт, который наложил Лёша, держал. Не текла. Значит, всё не так плохо. — Надо промыть, — сказал Юн, вставая. — У вас есть антисептик? Спирт? Хотя бы водка? — В холодильнике — банки с кофе, — ответил Хару. Он сидел на диване, поджав под себя ноги, и смотрел в одну точку на стене. Рыжеватые волосы торчали в разные стороны, под глазами — тёмные круги, будто он не спал несколько суток. — И пара бутылок воды. Еды нет, только моя плитка шоколада, но я её уже надкусил. Извините, что не оставил на чёрный день. — Вода — это уже много, — сказал Лёша. Он встал, подошёл к холодильнику, открыл. Внутри — три банки холодного кофе, пластиковая бутылка с водой, наполовину полная, и какой-то свёрток в фольге. Он развернул — бутерброд. Сыр и ветчина. Засохший, но не протухший. — Поделим, — сказал Сейити. — На всех. Неизвестно, когда поедим в следующий раз. — Нас пятеро, — напомнил Юн. — Бутерброд — на два укуса. — Тогда не поделим, — Лёша разломил бутерброд на две части, одну протянул Сейити. — Ты ранен. Тебе нужны силы. Остальное — вода и кофе. Хару, ты тут дольше всех — что ещё есть? Хару мотнул головой, очнувшись от транса. — В тумбочке — пачка печенья. «Мария». И несколько пакетиков растворимого кофе. Кипятка нет — электричество отключили ещё вчера. Сейити откусил половину своей половины бутерброда. Хлеб был чёрствый, сыр заветрился, но вкус — такой привычный, такой мирный — вдруг ударил в голову, и на глаза навернулись слёзы. Не плакать. Не сейчас. Только не при них. — Рассказывайте, — сказал он, жуя. — Кто вы. Как вы здесь оказались. Всё, что помните. Мы должны знать друг о друге всё. Потому что, если кто-то из нас превратится в одного из них — остальные должны быть готовы. Тишина. Тишина такая густая, что можно резать ножом. — Я первый, — сказал Юн, садясь на пол, скрестив ноги. Очки съехали на кончик носа — он поправил их привычным жестом. — Юн. Девятнадцать лет. Первый курс биофака, специализация — вирусология. — Он сделал паузу. — Да, я знаю. Звучит как чёрная шутка судьбы. Я... я был в лаборатории, когда всё началось. Стажировался у профессора Кимуры. Мы изучали прионные заболевания. А потом в соседней аудитории кто-то закричал. Профессор вышел посмотреть. И не вернулся. Он замолчал, сжав пальцы в замок. — Я закрылся изнутри. Просидел в лабе шесть часов. Слушал, как они ломают дверь. А потом всё стихло. Я выбрался через вентиляцию. Добрался до подвала. Здесь было тихо. Думал, я один. До того, как услышал ваш голос. — Ты видел других выживших? — спросил Лёша. — В кампусе? На улице? — Одного. Парень с восточной стороны, он бежал к спорткомплексу. За ним гнались трое. Он упал. Я не успел... — Юн сглотнул. — Я не успел ничего сделать. — Не вини себя, — тихо сказал Хару. — Ты бы только присоединился к нему. — Твоя очередь, — сказал Сейити, глядя на Хару. Хару вздохнул, провёл рукой по лицу. -Хару. Двадцать лет. Третий курс, физфак. Я... я ночевал здесь, потому что снимать квартиру дорого, а в общагу меня не пустили из-за долгов по оплате. — Он горько усмехнулся. — Теперь это не важно. Вчера вечером я спустился в подвал, чтобы взять конспекты из лаборантской. А когда попытался выйти — они уже были в корпусе. Я слышал крики на первом этаже. И решил остаться. Забаррикадировался. Заснул от усталости. А проснулся от вашего шума. — Ты слышал кого-нибудь ещё в подвале? — спросил Лёша. — Кроме той большой твари? — Нет. Но я не проверял дальние комнаты. Там темно, и я побоялся идти без света. — Хару посмотрел на фонарик в руке Сейити. — У вас есть запасные батарейки? — Один комплект, — ответил Сейити. — В рюкзаке. Надо экономить. Он повернулся к Лёше. — Ты. Мы встретились на улице, но я ничего о тебе не знаю. Кроме того, что ты русский и умеешь драться битой. Лёша усмехнулся. Усмешка вышла кривая, усталая. — Лёша. Двадцать два года. Спортсмен. Приехал на соревнования по самбо. Жил в спорткомплексе, на западной стороне. Когда началось — я был в душе. Выбежал в одних трусах, еле успел натянуть штаны. — Он потряс битой. — Это нашёл в раздевалке. Кто-то из хоккеистов оставил. Проволоку намотал сам. Огнестрела нет, не ищите. — А твои... — начал было Юн и осекся. — Мои? — Лёша посмотрел на него тяжело. — Команда? Друзья? Я не знаю. Когда я выбегал, один из них уже лежал на полу и трясся. Я не стал проверять, жив он или уже нет. Я струсил. — Он сказал это просто, без надрыва, будто констатировал факт. — Сейчас мне стыдно. Но тогда я выбрал себя. И буду выбирать себя и дальше, потому что никому из вас не будет легче, если я тоже стану одним из них. Сейити кивнул. Честно. Больно, но честно. — Я Сейити, — сказал он. — Девятнадцать лет. Прикладная математика, второй курс. Всё, что вы знаете — я был в аудитории, когда профессор превратился. Меня укусил одногруппник. Я убил его. Ударил по голове. Наверное, убил. Я не уверен. И я не знаю, заразен ли я теперь для вас. Все посмотрели на его перевязанную руку. — Если начну меняться — убейте меня, — сказал Сейити спокойно. — Не жалейте. Обещайте. — Обещаю, — сказал Лёша первым. — Я тоже, — тихо сказал Юн. Хару кивнул, не поднимая глаз. — А Мио? — спросил вдруг Юн. — Тот, кто остался в машине. Мы бросили его? — Он не брошен, — ответил Сейити. — Он сам решил остаться. И если он жив, он вернётся. Или мы выберемся и найдём его. У нас есть план — переждать до утра. — До утра — четыре часа, — сказал Хару, взглянув на часы на стене. Батарейка села, стрелки замерли на половине одиннадцатого. Ночного или утреннего — никто не знал. Сейити подошёл к столу, взял ноутбук — старый, пыльный, но с полной батареей. Нажал кнопку включения. Экран засветился. — Что ты делаешь? — спросил Лёша. — Ищу информацию, — ответил Сейити, открывая браузер. — Вчера, когда интернет ещё работал, я успел сохранить несколько страниц. О заражении. О симптомах. О том, как передаётся. — И что там? Сейити пролистал закладки, открыл первую. — Читайте сами, — он повернул ноутбук экраном к остальным. На жёлтом фоне новостного сайта — заголовок, набранный крупными буквами: «НЕИЗВЕСТНЫЙ ВИРУС ПРЕВРАЩАЕТ ЛЮДЕЙ В АГРЕССИВНЫХ ЗОМБИ. ПРАВИТЕЛЬСТВО ПРИЗЫВАЕТ НЕ ПОДДАВАТЬСЯ ПАНИКЕ». Ниже — список симптомов: высокая температура, помутнение сознания, агрессия, потеря речи, неестественная гибкость суставов, отвращение к свету. И в самом низу, мелким шрифтом, приписка: «Инкубационный период — от нескольких минут до 24 часов. Заражение происходит через укус. Иммунитет — неизвестен. Вакцины — нет. Лечения — нет». — Двадцать четыре часа, — прошептал Юн. — Максимум. Значит, если Сейити не превратится к завтрашнему утру — он чист. — Или он бессимптомный носитель, — добавил Лёша мрачно. — И мы узнаем об этом, когда проснёмся с его зубами в своих шеях. Сейити закрыл ноутбук. — Тогда не будем спать все одновременно. Будем дежурить. По два часа. Я — первым. — Ты ранен, тебе нужен отдых, — возразил Лёша. — Я сказал — я первым, — отрезал Сейити. В его голосе прозвучало что-то, заставившее Лёшу замолчать. Не авторитет. Усталость. Упрямство. Желание доказать, что он ещё человек, а не обуза. — Хорошо, — сказал Лёша. — Тогда я вторым. Потом Юн. Хару — замыкающим. — Я не умею... — начал Хару. — Научишься, — оборвал Лёша. — Смотреть на дверь и слушать — это не квантовая физика. Хару кивнул, сжал губы. Сейити взял стул, поставил у двери, сел. Фонарик положил на колени — не включал, держал под рукой. Нож — в правой руке. — ложитесь, — сказал он. — Спите. Завтра будет тяжелый день. Один за другим они начали устраиваться. Лёша — на полу, подстелив куртку. Юн — в кресле, свернувшись клубком, как кот. Хару остался на диване, отвернулся к стене. Через пять минут Сейити услышал, как Юн всхлипнул во сне. Потом затих. Лёша дышал ровно — или притворялся. Хару не издавал ни звука. Сейити сидел в темноте и слушал, как капает вода за стеной. Снаружи — ни звука. Твари затаились. Или ушли. Мио. Где ты? Жив? Или уже один из них? Он закрыл глаза — только на секунду. И провалился в темноту. Очнулся от того, что кто-то тряс его за плечо. — Твой час вышел, — голос Лёши. — Давай, вставай. Теперь моя очередь. Сейити открыл глаза. Фонарик всё ещё лежал на коленях. Нож — в руке. Рука затекла. На часах — без десяти два. — Я не спал, — сказал он севшим голосом. — Конечно, не спал, — Лёша усмехнулся. — Иди, ложись. Я посторожу. Сейити встал, шатаясь. Прошёл к дивану, плюхнулся рядом с Хару, который даже не шевельнулся. Свернулся калачиком, положив голову на рюкзак. Я жив. Мы живы. Пока. И провалился в сон без сновидений.