Сейчас случится хуйня

      Бастер открыл глаза за три секунды до того, как сработала пожарная сигнализация.       Это не было сверхспособностью. Не было результатом долгих тренировок или особой чувствительности организма. Нет, за полтора года жизни в одной комнате с Фэнгом у него выработался условный рефлекс. Где-то в самых тёмных закоулках подсознания, там, где прячутся детские страхи и подавленные желания, засела маленькая, опухшая от хронического недосыпа и передозировки кофеином часть мозга. Она не отвечала за творчество, за курсовые по режиссуре. Её задача была проста и ужасна:       «Сейчас случится хуйня. Вставай, мудак»       Сегодня хуйня пахла яичницей.       И горелым маслом.       И, кажется, самим адом — тем самым, который описывают в религиозных текстах, только с добавлением дешёвого подсолнечного масла и скорлупы.       Сигнализация орала под потолком, и звук этот был такой пронзительный, такой властный, будто кто-то решил, что лучший способ разбудить студентов — это вставить им в уши раскалённые гвозди и забить.       Бастер подскочил на кровати так резко, что чуть не свернул себе шею о собственную полку. Полку с книгами. Тяжёлыми книгами. Ещё пару сантиметров — и его бы нашли мёртвым не от пожара, а от удара «Киноведением XX века» по голове. Ироничная смерть для будущего режиссёра.       Сердце колотилось где-то в горле. В ушах звенело. В комнате было темно — шторы задёрнуты, солнце ещё не пробилось сквозь вечный слой пыли на стекле. Только красный диод пожарного датчика мигал в такт.       «Твою мать, — подумал Бастер, потому что это была единственная мысль, на которую он был способен в пять утра после четырёх часов сна, — Твою мать, твою мать… »       Он сполз с кровати, и первое, что встретило его босую ступню, — что-то влажное и липкое. Текстура напоминала йогурт. Или сопли. Или йогурт, в который кто-то высморкался. Лучше было не думать. Бастер просто принял это как данность, как очередную строчку в длинном списке «хуйни, которая происходит, когда живёшь с Фэнгом». Список был длиной с «Войну и мир», и каждое утро дописывалась новая глава.       Он прохромал к выключателю — через разбросанные на полу вещи, через минное поле из обуви, через территорию, которая когда-то была их общей комнатой, а теперь больше напоминала свалку после зомби-апокалипсиса. Рюкзак Фэнга, раскрытый, из него торчали носки и пустая пачка чипсов. Скейтборд Фэнга, лежащий колёсами вверх, будто дохлая черепаха. Три одинаковые чёрные худи Фэнга — Бастер так и не понял, зачем человеку три абсолютно одинаковых худи, но объяснение «одно ношу, одно стираю, одно теряю» его, в принципе, устраивало. Носки Фэнга. Берцы Фэнга. Чёртовы тяжёлые армейские берцы, которые тот вечно скидывает посреди комнаты, будто их кто-то специально разбрасывает по ночам. Будто есть у Фэнга тайное деяние: перед сном встать, закрыть глаза, покрутиться на месте и с силой запустить обувь в разные стороны, чтобы Бастер утром наверняка на что-нибудь наступил.       Бастер наступил. На левый берц. Больно, но привычно.       Он щёлкнул выключателем.       Лампочка под потолком моргнула, сомневаясь, стоит ли ей сегодня работать, и всё-таки включилась, осветив комнату во всей её утренней красе.       И рыжий замер.       Не потому, что увидел что-то особенно ужасное. Нет. Он просто замер, потому что мозг отказывался обрабатывать информацию без утренней чашки кофе, а картина перед ним требовала немедленного анализа.       Фэнг стоял посреди комнаты.       В одних трусах.       С принтом волков.       Злое, хмурое и агрессивное лицо волка смотрело с резинки трусов прямо на Бастера, и это было настолько тупо, что хотелось промыть глаза хлоркой. Фэнг, очевидно, купил эти трусы на какой-то распродаже — потому что… ну что это за хуйня? Бастер был уверен на девяносто процентов, что Фэнг просто увидел скидку, тупорылый принт, подумал «хаха смешно» и взял. Вторые десять процентов — возможно, он купил их на полном серьезе? Бастер не хотел знать. Он вообще не хотел знать о нижнем белье своего соседа так много, как знал сейчас.       В руке Фэнг сжимал сковороду.       Нет, не просто сковороду. Чужую сковороду. Ту самую, с антипригарным покрытием. Ту, которую рыжий купил за полторы тысячи после долгих поисков, сравнений, чтения отзывов. Ту, которую он берёг как зеницу ока, мыл только мягкой губкой, никогда не царапал металлической лопаткой, потому что в отзывах писали, что покрытие нежное. Бастер ухаживал за этой сковородой, как за домашним растением. Почти с тем же трепетом, с каким относился к своим раскадровкам.       И сейчас на этой сковороде догорало то, что когда-то было тремя яйцами.       «Догорало» — мягко сказано. «Превратилось в угольки из походного костра» — точнее. «Будто кто-то решил приготовить яичницу в жерле вулкана» — ещё точнее. Чёрная корка, местами отслаивающаяся и показывающая обугленную белизну под собой. Вокруг сковороды на столе, их общем столе, на котором Бастер иногда работал, когда сил сидеть за ноутбуком на кровати уже не было, щедрым слоем была размазана яичная скорлупа. Осколки крупные и мелкие, похожие на карту неизведанных земель. И одна половинка скорлупы торчала из стакана с карандашами — там, где раньше лежали его единственные нормальные линеры для раскадровки. Линеры теперь торчали из-под скорлупы, создавая композицию, достойную современного искусства. Название: «Отчаяние студента-режиссёра».       Над всем этим великолепием висел дым.       Не лёгкая дымка, нет. Густой, чёрный, едкий дым, который уже начал собираться под потолком плотным облаком, напоминающим грозовую тучу в миниатюре. Именно его, видимо, и учуял пожарный датчик — или просто испугался того, что творится в этом мире, и решил позвать на помощь.       Фэнг, герой нашего времени, стоял под этим облаком, как древний бог под покровом тьмы, и улыбался.       У него было лицо человека, который только что проснулся, ни хрена не понимает, где находится, но твёрдо знает: сегодня будет хороший день. Сонные, припухшие глаза. Волосы торчат во все стороны — утром у Фэнга была причёска, которую можно описать только как «я воевал с розеткой и проиграл». На щеке — след от подушки. Запах перегара? Нет, Фэнг не пил вчера. Наверное. Запах просто спящего человека, который не пользуется дезодорантом перед сном. Бастер знал этот запах. Он привык.       — Доброе утро, — сказал Фэнг, не оборачиваясь. Голос у него был хриплый со сна, простуженный, с этой приятной хрипотцой, которая почему-то делала его ещё более раздражающим. Потому что у нормальных людей по утрам голос звучит как у умирающих чаек, а у Фэнга — как у диджея на радио, — Я приготовил завтрак.       — Я конечно не намекаю, но ты сжёг завтрак, — ответил Бастер, чувствуя, как где-то в левом виске начинает пульсировать жилка. Та самая. Маленькая, незаметная, но с характером. Она появлялась только когда Фэнг делал что-то совсем идиотское. А Фэнг делал что-то идиотское в среднем раз в полтора часа, так что жилка пульсировала почти постоянно. К тридцати годам у Бастера в этом месте будет язва. Он знал это. И ничего не мог поделать, — И ты разбудил весь этаж. А точнее, всю общагу.       — Это ароматный дым, — невозмутимо заявил Фэнг, по-прежнему не оборачиваясь. Он взялся за ручку сковороды голой рукой — и отдёрнул, — Ой, бля. Горячо.       — Сковорода горячая, да? — процедил рыжий, перекрикивая сирену, — Кто бы мог подумать. Это ведь не её прямое назначение — нагреваться. Спасибо, бро, ты мне Америку открыл.       — Да ладно тебе, — Фэнг наконец повернулся, и теперь Бастер видел его лицо целиком, и чёрт бы побрал это лицо, потому что на нём не было ни капли раскаяния. Только лёгкое недоумение, будто сковорода сама виновата, что обожгла ему пальцы, — Я не ожидал, что она так быстро.       — Так быстро? — Бастер почувствовал, что его голос поднимается на октаву выше, — Фэнг, ты вообще знаешь, сколько времени нужно, чтобы разогреть сковороду? Ты её, наверное, на максимальный огонь поставил, масла налил и ушёл в телефон?       Фэнг задумался. Серьёзно задумался, как будто вопрос был глубоким философским. А потом его лицо просветлело.       — А, ну да. Примерно так и было.       — Пиздец, чувак.       — Но я старался! — в голосе Фэнга прозвучала обида. Настоящая, детская обида, будто Бастер не оценил его героический поступок, — Ты вчера поздно пришёл, я слышал. У тебя там эта... курсовая. Феллини какой-то. Я подумал: дай-ка я сделаю приятное, приготовлю завтрак. Чтобы ты выспался, а проснулся, а тут — яичница. Горячая. С хлебом. Хлеб, кстати, тоже... ну, он немножко подгорел. Но я его почистил! Ножом. Твоим ножом. Он острый.       — Ты использовал мой нож? — спросил Бастер, чувствуя, как внутри него что-то умирает. Медленно, болезненно, — Тот нож, которым я резал раскадровки для курсовой?       — Он хорошо режет.       — Он резал бумагу. На нём были следы клея. А ты им чистил подгоревший хлеб.       — Я его помыл, — обиженно сказал Фэнг, — Водой.       Водой. Без мыла. Бастер знал это. Он просто знал.       Он закрыл глаза. Сделал глубокий вдох и тут же закашлялся, потому что дым от яичницы заполнил лёгкие. Открыл глаза.       — Выруби эту поебень, — сказал он, указывая на всё ещё орущий пожарный датчик, — Она мне мозг выела.       — А как? — спросил Фэнг. И в его голосе не было подкола. Не было сарказма. Был честный, чистый, детский вопрос. Он реально не знал, как выключить пожарную сигнализацию.       — Что значит «а как»? — Бастер почувствовал, что его терпение, и так тонкое, как яичная скорлупа, которая сейчас в изобилии украшала пол, иссякает, — Ты живёшь здесь полтора года, Фэнг. Полтора года.       — Я обычно туда не лезу, — сосед пожал плечами с такой грацией, будто сообщил, что не умеет менять лампочки, потому что это не его уровень, — Ты всегда сам выключал.       Бастер открыл рот. Закрыл. Открыл снова.       — Ты хочешь сказать, — медленно произнёс он, — что за всё время, пока мы живём вместе, ты ни разу не выключил пожарную сигнализацию?       — Заведка обычно прибегала раньше, — беззаботно ответил Фэнг, — Ну, или ты. А я... я просто ждал. Зачем лезть, если кто-то другой сделает?       Это было настолько обыденно, что Бастер даже не нашёлся с ответом. Вместо этого он шумно выдохнул, схватил первый попавшийся стул и полез к датчику.       Табуретка шаталась. Бастер балансировал, как канатоходец, одной рукой держась за дверной косяк, другой тянулся к потолку. Фэнг стоял внизу и смотрел на него снизу вверх с выражением, которое можно было прочитать только как «вау, как высоко, ты там осторожнее, а то упадёшь, смешно будет».       — Ещё одно слово, — прошипел Бастер, нащупывая кнопку, — и я упаду специально. На тебя.       — Ты слишком тяжёлый, — философски заметил Фэнг, — С тобой же ещё в спортзал надо. Давай, я тебя запишу в абонемент? У них сейчас акция.       — Заткнись.       — Я серьёзно. У тебя спина...       — Заткнись.       Бастер нажал на кнопку. Красная лампочка мигнула три раза, датчик издал последний жалобный писк — и тишина. Оглушающая, сладкая тишина, в которой можно было расслышать, как где-то вдалеке, на другом конце коридора, продолжает орать ещё одна сигнализация. Видимо, пожар был не только у них.       — Так, — сказал Бастер, спускаясь с табуретки и чувствуя, как дрожат ноги, — Так. чувак. Слушай меня внимательно.       — Слушаю, — он стоял по стойке смирно, только трусы с волками портили весь пафос.       — Ты никогда больше не готовишь. Никогда. Ни яичницу, ни макароны, ни чай. Вообще ничего, что требует нагрева. То есть ты, в принципе, и чайник можешь взорвать... Твоя зона ответственности — чипсы и холодная кола. Понял?       — Но...       — Никаких «но», — Бастер почувствовал, что его голос сорвался на фальцет. Он сделал паузу, выдохнул, — Моя сковорода. Мои нервы. Моя курсовая, которая и так не пишется. Больше никаких сюрпризов. Торжественно клянёшься?       Фэнг посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то — то ли обида, то ли понимание, то ли желание поспорить. Но он промолчал. Просто кивнул.       — Клянусь, — сказал он тихо и отвернулся к окну, чтобы открыть его и выпустить дым.       Бастер почувствовал укол совести. Только на секунду. Только потому, что Фэнг, чёрт возьми, действительно старался. По-своему, идиотски, криво, но старался. И Бастер был единственным человеком, который это замечал. Потому что для всех остальных Фэнг был просто безответственным придурком, вечным ребёнком, который не вырос. А для рыжего он был... ну, он был Фэнгом. И этого было достаточно.       Но вслух Бастер, конечно, ничего такого не сказал. Вместо этого он подошёл к холодильнику, старому, гудящему, который выключался каждые три часа, потому что проводка не выдерживала, и открыл дверцу.       Холодильник пах смертью. Буквально. Пахло чем-то кислым, сгнившим, давно покинувшим этот мир и теперь разлагавшимся в царстве вечного холода. Бастер перебрал взглядом полки. Половинка помидора с плесенью. Пачка масла, начатая, но уже пожухлая. Что-то в фольге, что когда-то было едой, а теперь являлось биологическим оружием. И молоко.       Молоко. Пакет. Открытый.       Бастер вытащил пакет, посмотрел на него, понюхал. Кислое. Не просто прокисшее — скисшее настолько, что внутри уже начали формироваться комки, напоминающие творог. Или хуже.       Он медленно повернулся к Фэнгу. Тот как раз открыл окно и теперь стоял на подоконнике, дыша утренним воздухом и совершенно не стесняясь того, что напротив — женское общежитие, и кто-то сейчас может увидеть мужика в трусах с волками на третьем этаже. Может, даже в бинокль. Всё бывает.       — Фэнг, — сказал Бастер голосом, в котором не было эмоций. Вообще никаких. Потому что эмоции кончились. Сгорели на той сковороде, — Ты открывал молоко?       — Ага, — кивнул сосед, не оборачиваясь, — Вчера. Хотел кофе сделать, но понял, что кофе кончился. Так и выпил из пакета. А что?       — А то, что ты забыл его закрыть.       — Ой, — Фэнг на секунду замер, — Ой, бля. Точно.       — Точно, — Бастер с силой задвинул пакет обратно в холодильник, пусть гниёт дальше, ему уже всё равно, и захлопнул дверцу так, что холодильник обиженно загудел, — Знаешь что? Иди нахуй. Иди нахуй со своим завтраком, со своим молоком, со своей улыбочкой идиотской.       — Ты красиво ругаешься по утрам, — заметил Фэнг, — Как поэт. Ей-богу.       — Я тебя убью.       — Но тогда тебе будет скучно.       — Я готов рискнуть.       Фэнг спрыгнул с подоконника и подошёл к Бастеру. Встал напротив. Ближе, чем нужно. Так близко, что рыжий мог разглядеть мельчайшие детали: шрам на брови, родинку на скуле, ресницы, длинные, чёрные, женские какие-то, блядь. Фэнг пах дымом и потом. И почему-то немного ванилью — может, гель для душа, а может, просто казалось.       — Не убьёшь, — тихо сказал Фэнг, — Ты слишком добрый.       — Я не добрый. Я просто уставший.       — Одно и то же.       Он улыбнулся. Не той дежурной улыбкой для заведующей или первокурсниц, а настоящей — кривой, немного грустной, с этой вечной виной за спиной. И Бастер снова — в сотый, в тысячный раз — почувствовал, как внутри него что-то тает. Как мороженое на солнце. Быстро и безвозвратно.       Он отступил на шаг.       — Открой окно нормально, — сказал он, отворачиваясь, — Дым выветрить. А то мы тут все задохнёмся к хуям.       — Уже открыл, — Фэнг кивнул в сторону подоконника.       — Шире открой.       — Не могу, створка заедает.       — Тогда выбей её.       — А заведка?       — А заведка пусть на хуй сходит.       Фэнг засмеялся. Глупо, заливисто, совершенно идиотски. Этот смех мог разбудить мёртвого. И Бастер, ненавидя себя за это, почувствовал, как уголки его губ сами собой ползут вверх. Он быстро прикусил щёку изнутри, чтобы не улыбнуться.       Не помогло.

***

      В дверь постучали через три минуты — ровно столько времени потребовалось воспитателю общежития, чтобы дойти от своей комнаты на первом этаже до третьего, по пути, вероятно, проклиная всех студентов лично поименно.       Стук был характерный: короткий, нервный, с нарастающей громкостью, будто за дверью стоял человек, который уже решил, что вы виноваты, и сейчас просто ищет повод это доказать. Тук-тук-тук. Пауза. ТУК-ТУК-ТУК. Пауза. БАМ-БАМ-БАМ — это уже не стук, это попытка выбить дверь с ноги, но у той ноги короткие, так что не вышло.       — Откройте, администрация! — раздался с той стороны звонкий, с металлическими нотками голос. Голос, который слышали все обитатели общаги хотя бы раз — обычно после полуночи, когда шум превышал допустимые пределы, или в семь утра, когда кто-то забывал выключить будильник на всю громкость.       Фэнг, который за время, пока Бастер страдал у холодильника, успел натянуть первую попавшуюся футболку, подошёл к двери с таким видом, будто его сейчас наградят медалью за героический завтрак. Вообще-то футболка была надета задом наперёд — швы наружу, бирка торчит сзади сверху, как флаг на Эвересте. Но Фэнгу было плевать.       Он распахнул дверь шире, чем следовало, и сделал шаг назад, пропуская комендантшу.       Она вошла в комнату, как ураган входит в тихий прибрежный городок: с грохотом, с разрушениями и с чувством неизбежности.       Воспитатель общежития, известная в узких кругах просто как Горыныч, была тем типом человека, который уже родился с пачкой штрафных квитанций в руке. Маленькая, жилистая, с короткой стрижкой ёжиком, седые волосы торчат во все стороны, будто она сама их вырвала в приступе ярости, с вечно недовольным лицом, на котором даже улыбка выглядела как угроза. Ей было около пятидесяти, но казалось — около ста, потому что работа комендантом в студенческой общаге старит быстрее, чем работа на атомной станции.       Сейчас на ней был синий халат поверх пижамы, тапки с помпонами, а в глазах горел тот самый огонь, который бывает только у человека, которого разбудили ни свет ни заря из-за очередного идиота на его этаже. Огонь праведного гнева. Огонь древнего дракона, которому надоели рыцари.       — Ну здравствуйте, — сказала она, переводя взгляд с довольного Фэнга на Бастера, — И что здесь произошло? Пожар? Взрыв? Вы решили устроить теракты в моём общежитии? Потому что знаете, у меня сегодня выходной, и я не планировала начинать его с эвакуации.       — Доброе утро, — Фэнг улыбнулся той самой своей обезоруживающей улыбкой, от которой у первокурсниц подкашивались колени, а у преподавательниц женского пола — стучало сердце. У женщины напротив, судя по тому, как дёрнулся её левый глаз, эта улыбка вызывала исключительно аллергическую реакцию, — Мы просто завтракали. Всё под контролем.       — Под контролем, говоришь? — воспитатель прошла в комнату, чихнула от остатков дыма и брезгливо покосилась на пол. Пол, надо сказать, был не в лучшем состоянии — даже после того, как Фэнг вроде бы протёр его тряпкой, оставались следы скорлупы, воды и непонятной жижи, — А это что? — она ткнула пальцем в сковороду, которая всё ещё стояла на плите, — Окаменелости? Археологические раскопки?       — Это... — парень замялся, подыскивая слова, — Это экспериментальный омлет. Фьюжн. Смесь итальянской и... э... якутской кухни. Вы не поймёте, это высокое искусство. Я его специально так сделал — знаете, концептуализм?       — Я пойму, как вылетите отсюда, — отрезала Горыныч, и в её устах это слово звучало особенно весомо, — Я сейчас не про искусство. Я про пожарную сигнализацию. Где у вас там извещатель?       Фэнг виновато указал на потолок.       Она подняла голову, посмотрела на красный датчик, который теперь мирно мигал зелёным, работает, но не орёт — режим ожидания. Потом перевела взгляд на Бастера.       — Вы его выключили?       — Да, — признался Бастер, потому что врать было бесполезно — она чувствовала ложь за версту, как собака-ищейка чувствует наркотики, — Сработал ложный сигнал. Извините, больше не повторится.       — Ложный? — женщина оглядела комнату. Дым. Чёрная сковорода. Скорлупа на полу. Фэнг в трусах с волками, — Вы мне голову не морочьте. Это уже четвёртое предупреждение за семестр. Четвёртое! У меня здесь папки на вас, мальчики, толще, чем у вас курсовые. И это, — она вытащила из кармана халата сложенный листок бумаги, — вчерашняя жалоба от ваших соседей снизу. Цитирую: «Топают, орут, по ночам включают музыку, один из них поёт в душе, и это невыносимо».       Фэнг, который действительно пел в душе, сделал вид, что жалоба его не касается.       — Это не я, — соврал он, — Это Бастер поёт. У него слуха нет, вот соседи и бесятся.       — Я тебя урою, — прошептал Бастер.       — Видите? — тут же подхватил Фэнг, — Он агрессивный по утрам. Ему нужен режим. Может, выпишете ему направление к психологу? Я слышал, в университете бесплатно.       Воспитатель посмотрела на Фэнга долгим взглядом. Тем особенным взглядом, которым смотрят на таракана, который пробежал по кухонному столу: с отвращением, с усталостью и с пониманием, что убить его не получится — слишком быстрый.       — Лучше помолчи, — сказала она Фэнгу. Потом перевела взгляд на Бастера, — А ты. У тебя вообще, я слышала, стипендия на грани потери. Если я сейчас напишу докладную в деканат, с твоей посещаемостью... будешь без стипендии. На хлебе и воде.       Рыжий промолчал. Потому что она была права. Его посещаемость хромала, успеваемость держалась на честном слове и старых заслугах, а режиссёрский факультет был дорогим удовольствием. Без стипендии он вылетит в трубу. Придётся идти работать в Макдональдс, а там, как известно, режиссёров не ценят.       — А ты, — она снова ткнула пальцем в Фэнга, — ты даже сессию, говорят, не закрыл? Я слышала разговоры. Два хвоста, так?       Фэнг открыл рот, чтобы возразить, и закрыл. Потому что хвостов было три. Он просто не успел ещё рассказать об этом.       — Да ладно, — буркнул он, — Пересдам.       — Пересдашь? — женщина усмехнулась, — Ты сначала зачёт по физкультуре сдай. Ты же сам с физкультурного, а выглядишь, будто последний раз в спортзале был на открытии Олимпиады-80.       — Я... у меня травма была, — Фэнг потупился.       — Какая травма?       — Душевная.       Горыныч закатила глаза. Бастер подавил желание прыснуть. Потому что, чёрт возьми, Фэнг был неподражаем. Даже когда врал, он делал это с такой искренностью, что хотелось верить.       — Слушайте меня оба, — она сложила руки на груди и приняла позу, которая в любом другом контексте могла бы сойти за «подумай о своём поведении», а здесь означала «сейчас будет страшно», — У вас есть ровно один день, чтобы привести эту комнату в порядок. Не просто вытереть пыль — чтобы блестело. Чтобы я могла есть с пола. Чтобы вдохнуть и не захотеть умереть. Поняли?       — Но у нас учёба, — попытался возразить Бастер, — У меня курсовая...       — Тебе курсовая не поможет, если ты будешь жить на улице, — отрезала воспитатель, — Вечером я приду с проверкой. Если увижу хоть одно пятно, хоть одну пылинку, вылетаете. Оба. Понятно?       — Понятно, — хором сказали Фэнг и Бастер.       Она ещё раз окинула комнату взглядом, полным презрения, развернулась и вышла, хлопнув дверью. В коридоре ещё секунд десять было слышно, как она орёт на другого студента, который, судя по звукам, тоже успел накосячить, а может, просто попал под горячую руку.

***

      Тишина, воцарившаяся в комнате после ухода воспитателя, была особенной. Не той тишиной, которая бывает, когда все спят. И не той, когда никто не разговаривает, потому что не о чем. Это была тишина осознания того, что вы оба — идиоты, и теперь вам придётся расхлёбывать последствия своего идиотизма. Тяжёлая, липкая тишина. Или как то кислое молоко в холодильнике.       Фэнг первым нарушил молчание.       — Ну, уборка? — спросил он с энтузиазмом, который был совершенно неуместен в данной ситуации, — Я могу включить музыку. У меня есть плейлист для уборки. Там и «Руки Вверх», и «Сектор Газа», и...       — Если ты включишь «Руки Вверх», — сказал Бастер, не открывая глаз, — я за себя не ручаюсь.       — А что такое? Классная группа. Под них хорошо полы мыть.       — Под них хорошо вены резать.       — Ты драматизируешь.       — Фэнг. Я сейчас, блядь, не драматизирую. У нас выселение на горизонте. Моя стипендия. Твои хвосты. Я не знаю, что мы будем делать, если эта ебанушка нас вышвырнет. Ты к маме поедешь?       — У мамы ремонт, — отмахнулся парень, — Не поеду.       — А я к маме не поеду, потому что она меня убьёт. Она и так считает, что режиссура — это не профессия, а я просто тяну время. Если она узнает, что меня выгнали из общаги за то, что сосед сжёг яичницу, она...       — Не сжёг, а приготовил, — поправил Фэнг.       — Заткнись, ради всего святого. Просто заткнись и помоги убраться.       Фэнг вздохнул и, судя по звуку, начал шарить по комнате в поисках тряпки. Бастер наконец открыл глаза, опустил руки и посмотрел на своего соседа. Тот уже стоял на четвереньках, пытаясь оттереть скорлупу от пола. Тряпка, вытащенная из-под раковины, где пролежала с прошлого месяца — серая, мокрая, пахнущая затхлостью, в его руках не столько вытирала, сколько размазывала грязь ещё тоньше и равномернее.       — Ты делаешь только хуже, — заметил Бастер.       — Не мешай, я вхожу в образ, — серьёзно ответил Фэнг, — Я сейчас уборщица из фильмов ужасов. Тихонько ползу, а потом — БАЦ! — зомби-апокалипсис.       — Ты уже в апокалипсисе. Мы все в апокалипсисе. Добро пожаловать.       Бастер подошёл к шкафу и достал своё рабочее орудие — набор для уборки, который он купил ещё в прошлом году, когда только понял, что жить с Фэнгом без него невозможно. Перчатки. Чистящие средства. Веник. Совок. Губки. Всё, что нужно для борьбы с хаосом.       — Ты начни со стола, — сказал он, бросая Фэнгу губку, — Протри плиту. И сковороду. Если её вообще можно спасти.       — Её можно спасти, — уверенно заявил сосед, — Я слышал, сода помогает.       — Сода? — рыжий усмехнулся, — Бро, сода не поможет. Там покрытие умерло мучительной смертью. Её отпевание нужно заказывать.       — Не будь пессимистом.       — Я реалист. Разница есть.       Бастер принялся за свою половину комнаты — ту, что была ближе к окну. Книги на место. Ноутбук на стол. Разбросанные раскадровки собрать в папку. Он работал быстро, почти механически, потому что уборка была для него чем-то вроде медитации: можно отключить голову, не думать о курсовой, о долгах, просто двигать руками и наблюдать, как хаос постепенно превращается в порядок.       Иногда, в такие моменты, Бастер ловил себя на мысли, что ему это даже нравится. Нравится наводить порядок. Контролировать ситуацию. Быть тем, кто знает, где что лежит, кто всё организует и планирует. Потому что в жизни, особенно в жизни с Фэнгом, контроля было мало. Точнее, его не было вообще. И уборка была единственной сферой, где парень мог сказать себе: «Я главный. Я решаю. Я знаю, как правильно».       Фэнг тем временем мужественно сражался с плитой. Он тёр, он намыливал, он пыхтел, он что-то напевал себе под нос. Периодически до Бастера доносились возгласы: «А! Не хочет оттираться, сучка!», «О, смотри, подгорело-то как!», «Бро, а можно я эту плиту просто разберу и соберу заново?»       — Нет, — отвечал тот, не поднимая головы, — Ты разберёшь — и останутся лишние детали. У тебя так с любым механизмом.       — Один раз было! — возмутился Фэнг.       — Три раза. Я считал.       — А ты за мной следишь?       — Приходится. Иначе ты бы уже поджёг общагу дотла.       Фэнг хмыкнул, но возражать не стал. Потому что, по сути, Бастер был прав.       Через час уборки комната начала обретать человеческие очертания.       Плита была отмыта до состояния «можно не блевать при взгляде». Сковорода, увы, отправилась в мусорку — Фэнг нёс её, как хоронят друга, с печальным лицом и причитаниями «прощай, наша кормилица». Пол был подметён и вымыт. Стол протёрт. Книги расставлены. Даже засохший кактус на подоконнике получил порцию воды.       — Слушай, — сказал Фэнг, когда они закончили и рухнули на свои кровати, — а она же сказала «вечером». Сколько у нас времени?       Бастер посмотрел на телефон. Половина десятого утра. Солнце уже поднялось, и его лучи, пробиваясь сквозь вечно грязное окно, падали на пол золотистыми полосами. В комнате пахло хлоркой и чистотой — непривычный запах для этого места. Обычно здесь пахло носками, чипсами и отчаянием.       — Часов десять, — ответил тот, — Если не больше.       — О, тогда успеем, — Фэнг расслабился, раскинув руки в стороны, — Можно ещё и фильм посмотреть вечером. Какой хочешь? Я не против твоего французского кино. Ну, почти не против.       — Мы не будем смотреть фильм, — устало сказал рыжий, — Мы будем ждать эту... «своеобразную» женщину. И надеяться, что она не найдёт повод нас выгнать.       — Не найдёт, — Фэнг повернул голову и посмотрел на Бастера. В его глазах снова была эта дурацкая уверенность, будто он знает что-то, чего не знает сосед. Будто у него есть секретное оружие, которое спасёт их в любой ситуации, — Ты слишком много переживаешь. Всё будет хорошо.       — Откуда ты знаешь?       — Ну, — он пожал плечами, — потому что ты рядом. А когда ты рядом, у меня всегда всё получается.       Бастер замер. Сердце сделало кульбит. Потом ещё один. Он открыл рот, чтобы сказать что-то едкое, что-то вроде «ты идиот, моё присутствие не меняет законы физики», но слова застряли в горле.       Потому что Фэнг смотрел на него так, будто говорил чистую правду. Без тени иронии. Без обычной своей насмешливости. Просто факт: «ты рядом — и мне легче жить».       Бастер отвернулся к стенке.       — Ебанат, — сказал он в подушку.       — Я знаю, — ответил тот.       В комнате снова стало тихо. Тихо и странно спокойно. Где-то за стеной сосед начинал очередную катку в какой-то игре. В коридоре кто-то прошёл в тапках, шаркая по линолеуму. За окном чирикали воробьи — единственные живые существа, которые не страдали от утреннего хаоса.       Бастер закрыл глаза. Он думал о том, что сегодня ещё нужно сходить в магазин, купить новую сковороду, молоко, хлеб. Что нужно позвонить преподавателю по курсовой и соврать, что прогресс есть (прогресса не было). Что нужно... не нужно было ничего. Просто лежать. Просто быть. Просто слушать дыхание Фэнга на соседней кровати — ровное, спокойное, почти детское.       Он открыл глаза. Фэнг уже спал — вырубился за две минуты, как это умеют делать только люди с чистой совестью и полным отсутствием тревожности. Рот приоткрыт, волосы разметались по подушке, футболка задралась, открывая полоску живота. Спал он красиво. Даже Бастер, который ненавидел всё сентиментальное, вынужден был это признать.       «Конченый», — подумал Бастер и улыбнулся. Улыбнулся в потолок, чтобы никто не увидел.       Он не знал, что воспитатель придёт не одна. Не знал, что сегодня вечером случится то, что перевернёт их привычный уклад. Не знал, что ему придётся выбирать между тем, что правильно, и тем, что хочется.       Но это будет вечером. А пока — тишина, покой и Фэнг, спящий на соседней кровати с видом человека, которого ничего в этом мире не волнует.       Бастер вздохнул и тоже закрыл глаза.       Всего на пять минут.       Чтобы собраться с силами.

***

      Пять минут превратились в два часа.       Когда Бастер проснулся, солнце стояло уже высоко, комната была залита светом, а Фэнг сидел на его кровати и смотрел на него с выражением, которое сложно было описать иначе как «щенок, который хочет есть».       — Ты спишь так долго, — пожаловался Фэнг, — Я уже сходил в душ, оделся, даже позавтракал.       — Чем? — Бастер сел, потёр глаза. Голова гудела, во рту было сухо, хотелось пить, есть и умереть в любом порядке.       — Чипсами, — Фэнг продемонстрировал пустую пачку, — И колой. Кола была тёплая, но я лёд положил. Лёд из морозилки.       — Пиздец, — простонал рыжий, — Ты когда-нибудь умрёшь от отравления, и я скажу на твоих похоронах: «Он был идиотом, но я его предупреждал».       — Не помру. У меня крепкий желудок, — сосед хлопнул себя по животу и улыбнулся, — А кофе я тебе сварил.       — Ты... что?       — Кофе. Вон, на столе.       Бастер повернул голову. На столе, рядом с его ноутбуком, стояла кружка. Пар над ней уже не шёл, значит, кофе остыл, но сам факт... Фэнг сварил кофе. Фэнг, который открыл молоко и забыл его закрыть. Фэнг, который сжёг яичницу до состояния угля. Фэнг сварил кофе и не спалил кухню.       — Ты... — Бастер посмотрел на него с подозрением, — Ты его проверял? Не отравлен?       — Я пробовал, — обиженно сказал тот, — Нормальный. Немного водянистый, потому что я не знаю, сколько сыпать, но пить можно.       Бастер встал, прошёл к столу, взял кружку. Кофе действительно был водянистым, слабым, будто в чашку просто макнули пакетик растворимого и забыли. Но тёплым. И пахло кофе. Настоящим.       Он сделал глоток. Потом ещё.       — Спасибо, — сказал он тихо, чтобы Фэнг не расслышал.       Фэнг расслышал. Конечно, расслышал. У него был слух на такие вещи — на искренность, на моменты, когда Бастер сдавался и разрешал себе быть человеком, а не вечно уставшим «мамочкой» компании.       — Пожалуйста, — ответил он так же тихо. И улыбнулся своей улыбкой — не идиотской, не развязной, а настоящей, мягкой, почти нежной.       Рыжий сделал вид, что не заметил. Но кофе допил до конца.       За окном солнце поднималось всё выше. Осеннее, жёлтое, не греющее, но красивое. Листья на деревьях за окном общаги уже облетели, и голые ветки тянулись к небу, будто просили пощады у наступающей зимы.       Бастер стоял у окна, смотрел на этот пейзаж и думал о том, что, в общем-то, жизнь не так уж плоха. Да, у него нет денег. Да, курсовая не пишется. Да, его сосед — идиот, который сжёг его сковороду и списал деньги с карты на шоколадки. Но этот идиот сварил ему кофе. И улыбнулся. И сказал «ты рядом — и у меня всё получается».       И, чёрт возьми, Бастер готов был простить ему всё на свете за одну только эту улыбку.       — Фэнг, — позвал он, не оборачиваясь.       — М?       — Давай сегодня вечером, после того как Горыныч уйдёт, закажем пиццу. Мою любимую. С ананасами.       — Но ты говорил, что ананасы на пицце — это преступление против человечества.       — Я передумал.       Фэнг помолчал секунду. А потом сказал:       — Ты странный.       — А ты ебанутый.       — Это мы уже знаем.

***

      Воспитатель пришла ровно в семь.       Комната сияла. Пол блестел. Плита была белой. Даже засохший кактус казался свежее, чем обычно. Фэнг надел нормальную футболку и даже причесался. Бастер натянул свой любимый свитер с оленями — смешной, подарок мамы, но в нём было тепло.       Женщина обошла комнату. Провела пальцем по подоконнику — чисто. Заглянула под кровати — пыли нет. Открыла шкаф — и тут же закрыла, потому что сторона Фэнга была ужасна, но она, к счастью, не стала вникать.       — Приемлемо, — сказала она после долгой паузы, — На этот раз, — она посмотрела на Фэнга, — Но я за вами слежу. Ещё один прокол — и вылетите. Без разговоров.       Она развернулась и вышла, оставив после себя запах духов чьей-то бабушки и чувство недолгого облегчения.       Фэнг выдохнул. Бастер выдохнул тоже.       — Пицца? — спросил Фэнг.       — Пицца.       Они заказали большую, с ананасами, колбасой и сыром. Долго спорили, чья очередь платить. Ели на полу, потому что стол был ещё влажный после уборки. Смотрели какой-то дурацкий фильм ужасов, который Фэнг выбрал, а Бастер не стал спорить, потому что сил не было.       В какой-то момент Фэнг заснул прямо во время фильма — голова упала на чужое плечо, волосы щекотали шею. Рыжий не стал его будить. Выключил звук на телевизоре, допил колу, посмотрел на экран, где какой-то парень в маске убивал очередную девушку.       Он осторожно, так, чтобы не разбудить, поправил сползшее одеяло. Убрал волосы с лица Фэнга. Замер на секунду, глядя на его спокойное, расслабленное лицо.       Потом убрал руку и уставился в потолок.       В груди было тепло. Почти как от кофе, только теплее.       «Пиздец», — подумал Бастер.       И ничего не мог с этим поделать.

***

      Бастер проснулся от того, что не мог пошевелить шеей.       Было такое ощущение, будто кто-то взял его позвоночник, завязал его узлом, а сверху приложил раскалённым утюгом. Боль стреляла от затылка вниз по лопаткам, и каждый микроскопический поворот головы отдавался в черепе вспышкой чистой, незамутнённой ненависти ко всему живому.       — Сука, — прошептал он, и голос вышел скрипучим, как несмазанная дверь.       Ответом ему было чужое дыхание прямо в ухо. Тёплое, ровное, слегка влажное. Кто-то сопел ему в шею с такой силой, что волоски на затылке шевелились.       Бастер медленно, очень медленно опустил взгляд вниз.       Фэнг спал, положив голову ему на плечо.       — Ты ахуел, — констатировал Бастер шёпотом.       Сосед не ответил. Он вообще не подавал признаков жизни, кроме мирного дыхания и лёгкого посапывания. Во сне он выглядел совершенно беззащитным. Просто большой ребёнок весом под семьдесят килограммов, который спит на плече у своего соседа и пускает слюни на его любимый свитер.       Бастер замер. Он мог бы его разбудить. Мог бы грубо столкнуть, наорать, сказать, что у него затекла рука и он сейчас отключит Фэнгу подачу кислорода. Мог бы. Но не сделал.       Вместо этого он сидел неподвижно, глядя в одну точку на противоположной стене, и пытался понять, какого хрена с ним происходит. Потому что ему не хотелось его будить. Потому что Фэнг выглядел таким спокойным.       Он просидел так ещё минут десять. Рука онемела окончательно. Шея превратилась в бетонную арматуру. Слюна Фэнга уже пропитала свитер до кожи, и теперь мокрое пятно неприятно холодило грудь. Надо было что-то делать.       — Фэнг, — позвал он тихо, — Ало, долбаёб. Подъём.       Тот не пошевелился.       — Фэнг, блядь, я серьёзно. У меня рука отсохла.       Никакой реакции.       Бастер вздохнул. Собрался с силами. И свободной левой рукой ткнул Фэнга в щёку.       — А? — он дёрнулся, засопел громче, приоткрыл один глаз. Мутный, сонный, ничего не понимающий, — Чего? Пожар?       — Ага, если бы. Нет, не пожар. Ты на мне спал, идиот. Убери голову, у меня шея затекла.       Фэнг моргнул. Посмотрел на то место, где его голова соприкасалась с плечом Бастера. Потом на само плечо. Потом на чужое лицо. Медленно, с видом великого озарения, он произнёс:       — А, точно. Я заснул вчера, — он приподнял голову, и рыжий, наконец, смог вздохнуть полной грудью, — А ты чего не разбудил?       — Я спал, — соврал Бастер, — Проснулся только что.       — Угу, — Фэнг хмыкнул, явно не поверив. Потом заметил пятно на свитере, — Ой, прости, я всегда во сне слюни пускаю. Моя бывшая говорила, это мило.       — Это не мило, — отрезал Бастер, вставая и отряхиваясь, — Это гигиеническая катастрофа.       — Слушай, а мне хорошо спалось. У тебя плечо удобное. Надо повторить.       — Не надо повторить, — сказал Бастер так сурово, как только мог. Но где-то глубоко внутри, в той самой части души, за которую он себя ненавидел, промелькнула предательская мысль: «А что, если да?»       Он подавил эту мысль ногой. И придавил сверху бетонной плитой. И поставил охрану с собаками.       — Давай, вставай, — сказал он вслух, — Сегодня универ. У меня две пары, у тебя, надеюсь, тоже. И если ты опять прогуляешь...       — Я не прогуляю! — Фэнг с самым невинным видом поднял руки вверх, — Сегодня у нас зачёт по физре. Я, может, даже получу автомат.       — Ты не получишь автомат, потому что ты был на трёх занятиях из двадцати.       — Но я же старался! — в чужом голосе зазвучала трагическая нота, — У меня справка была! Душевная травма, помнишь?       — Душевная травма, блядь, — повторил Бастер, направляясь к шкафу, — У тебя душевная травма от того, что ты не можешь два раза подряд отжаться.       — Могу! — обиделся он, — Я вчера отжался. Целых пять раз. Пока ты спал.       — От пола?       — От стены.       Бастер закрыл глаза. Потом открыл. Потом молча достал из шкафа чистую футболку и бросил её в лицо Фэнгу.       — Одевайся. Завтракаем на ходу. И без экспериментов с едой, понял? Берёшь батон, намазываешь маслом — масло в холодильнике, то, которое не прокисло, — и жуёшь. Никакого огня. Никакой техники. Только хлеб и масло. И кола. Но кола — после того, как выйдешь из комнаты.       — А ты диктатор, — заметил Фэнг, натягивая футболку, — Иногда мне кажется, что ты меня контролируешь.       — Да, контролирую. Потому что иначе ты бы умер в первый же день нашего совместного проживания. Забыл, как ты полез розетку чистить мокрой вилкой?       — Это был научный эксперимент!       — Ты хотел посмотреть, что будет, если воткнуть вилку в розетку мокрыми руками. У ребёнка в три года хватает ума этого не делать.       — Ну, я узнал, что будет. Будет искра. И ты на меня кричишь, — сосед улыбнулся своей улыбкой, и Бастер понял, что этот разговор он не выиграет никогда. Фэнг просто не видел проблемы в том, чтобы рисковать жизнью ради «интереса». И это было одновременно и бесило, и пугало, и... чуть-чуть восхищало. Потому что Бастер никогда в жизни не позволял себе такой глупой, безрассудной свободы. Он всегда планировал, просчитывал, боялся. А Фэнг просто жил. И жил ярко.       — Иди ешь, — сказал рыжий, отворачиваясь, чтобы спрятать улыбку, — Выходим через двадцать минут.

***

      Корпус университета встретил их запахом дешёвого кофе из автомата, вечной сырости и студенческого отчаяния. Осеннее утро было серым, промозглым, с мелким дождём, который, казалось, проникал под одежду через любые щели. Бастер ненавидел такое утро. Фэнг, напротив, шёл по коридору, подпрыгивая, и напевал какую-то песню, явно радуясь жизни больше, чем было позволено в восемь утра в октябре.       — Ты мог бы быть чуть менее счастливым? — спросил Бастер, когда они остановились у расписания на первом этаже, — Ты пугаешь окружающих.       — Я вдохновляю их, — поправил тот, — Посмотри, как они оживляются, когда я прохожу.       Он указал на группу первокурсников, которые при виде Фэнга резко отвернулись к стене и сделали вид, что умирают от скуки. Фэнг в общаге был известной личностью, но не все были готовы к его уровню безумия с утра пораньше.       — Они не оживляются, они прячутся, — сказал Бастер.       — Ты просто не умеешь читать людей.       — Я учусь на режиссёра, я обязан уметь читать людей. И я тебе говорю: они тебя боятся.       — Боятся? Меня? — он прижал руку к груди с театральным ужасом, — Я же душка.       — Ты — опасный психопат с уровнем хаоса на десять из десяти.       — А ты меня всё равно любишь, — отозвался Фэнг, подмигнул и, не дожидаясь ответа, потопал в сторону спортзала, откуда доносились звуки свистка и команд «раз-два, раз-два».       Бастер остался стоять у расписания, сжимая в руке холодный кофе из автомата. Сердце опять сделало кульбит. «А ты меня всё равно любишь». Это была шутка. Просто шутка. Фэнг всегда так говорил — легко, небрежно, без задней мысли. Он мог сказать «люблю» соседу за стеной, когда тот давал ему поиграть в приставку. Он мог сказать «люблю» воспитателю в общаге, когда она не выгоняла их после пятого предупреждения. Это было просто слово. Пустое.       Но Бастеру почему-то казалось, что в этот раз оно прозвучало иначе.       — Ты выдумываешь, — сказал он себе под нос и пошёл на лекцию по теории монтажа.

***

      Лекция была скучной до зубного скрежета. Профессор, пожилой мужчина с бородой и голосом, который убаюкивал быстрее любых снотворных, вещал про ассиметричный монтаж в фильмах Эйзенштейна, а Бастер сидел на последнем ряду, подпирал голову рукой и думал о Фэнге.       О том, как тот сейчас на физре, наверное, валяет дурака. Как бегает по кругу, обгоняя всех, потому что у него энергия как у реактивного самолёта. Как смеётся, когда его одногруппники падают с брусьев. Как потом подходит к преподавательнице, женщине лет пятидесяти с железным лицом, и улыбается своей улыбкой, от которой та, кажется, тоже иногда тает.       «Ты думаешь о нём слишком много», — сказал себе Бастер и попытался сосредоточиться на конспекте. Но в конспекте, между терминами «ритм» и «темпоритм», у него почему-то получилось написать «Фэнг». Он зачеркнул. Написал «Фэнг» ещё раз. Зачеркнул снова. Вырвал лист и со злостью сунул в рюкзак.       — Ты в порядке? — спросила соседка по парте, миловидная девушка, которую звали, кажется, Лили. Бастер не запоминал имена.       — Да, — буркнул он, — Просто не выспался.       — У тебя под глазом синяк, — заметила она, — И ты пишешь какое-то имя. Девушка?       — Нет. Сосед.       — А, тот, который устроил пожар в воскресенье? — она явно оживилась, — Я слышала, вы чуть общагу не спалили. Весь этаж обсуждает.       — Не чуть не спалили, — поправил Бастер, — Просто яичница подгорела.       — Яичница? — она удивилась, — Говорили, там костёр был.       — Студенческие слухи, — устало сказал Бастер, — Преувеличены.       Ему не хотелось обсуждать Фэнга с посторонними. Не хотелось слушать, как они называют его «тем придурком» или «этим ненормальным». Потому что Фэнг, может быть, и был придурком, но он был своеобразным придурком. И Бастер не собирался никому это объяснять.       После пары он вышел в коридор и сразу наткнулся на Фэнга. Тот стоял у окна, весь красный, потный, в мятой футболке, счастливый, как ребёнок, который только что получил пятёрку, хотя, скорее всего, получил двойку, но радовался жизни.       — Бро! — заорал он на весь коридор, — Я сдал! Представляешь? Я сдал зачёт!       — Ты не мог сдать зачёт, — сказал Бастер, подходя ближе, — Ты был на трёх занятиях.       — Ну, я сказал преподше, что у меня травма была, — сосед понизил голос до шёпота, — Нога болела. Показал ей старую справку, она не заметила, что там другая дата. И ещё я отжался десять раз. От пола. Честно.       — Десять раз?       — Ну, с перерывами. И небольшими. Но она засчитала! — Фэнг сиял, — Пойдём, отметим? Я кое-что купил.       — Ты опять потратил мои деньги? — Бастер почувствовал, как заныло в левом кармане. Там, где лежал кошелёк.       — Нет, свои! — гордо сказал тот, — Ну, то есть, я занял у друга, но он сказал, что не надо возвращать, если я сегодня весь вечер буду тихо сидеть. А я могу тихо сидеть, правда.       — Ты никогда не можешь тихо сидеть.       — Могу! — возразил Фэнг, — Я вчера, когда спал на тебе, тихо сидел.       — Ты спал, а не сидел. И пускал слюни.       — Это было тихо, — парировал он, — Я тебе ртом не мешал.       Бастер закрыл лицо рукой.       — Что ты купил-то?       Фэнг с видом фокусника вытащил из-за спины пакет. Внутри оказались банки пива, пачка чипсов со вкусом краба, и шоколадный батончик.       — Вот, — сказал он, — Отметим. Здесь, в коридоре? Прямо сейчас?       — Нет, ты ебанулся? Мы в универе, — Бастер оглянулся. На них уже косились проходящие мимо студенты, — Пойдём за забор. Там хотя бы ничего не будет.       — Там холодно.       — Так пей быстрее.       Они вышли на улицу, сели на холодные ступеньки, и Фэнг открыл одну банку. Пиво оказалось тёплым, но они всё равно выпили, закусывая чипсами со вкусом краба и слушая, как дождь барабанит по козырёк.       — Слушай, — сказал Фэнг, жуя, — А у тебя как с курсовой?       — Никак, — честно ответил Бастер. — Я в тупике.       — А ты возьми что-нибудь попроще. Про нас сними.       — Что значит «про нас»?       — Ну, — Фэнг отхлебнул пива и задумался, — Про двух друзей. Которые живут вместе. Один — идиот, а второй — умный, но всё равно с ним дружит, — он хитро посмотрел на Бастера, — Это же готовая история. Можно даже в фильм превратить.       — Ты хочешь, чтобы я снял фильм про нашу жизнь? — уточнил Бастер.       — А почему нет? Приключения, смех, драма. В конце они целуются — зрители любят хэппи-энды.       — Целуются? — рыжий поперхнулся пивом, — Какие, нахуй, целуются? Мы же друзья.       — Ну, в кино можно, — беззаботно сказал Фэнг, — Друзей часто целуют. Для драматизма.       — Ты ничего не понимаешь в кино.       — Зато я понимаю в людях, — он улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что-то такое, от чего у Бастера перехватило дыхание, — Ты, например, когда врёшь, всегда правую бровь поднимаешь.       — Я не вру, — поднял правую бровь Бастер и тут же понял, что попался.       Фэнг заржал. Громко, на весь двор, так, что птицы с ближайших деревьев испуганно взлетели.       — Ты, блядь, — сказал он сквозь смех, — ты просто книга, которую я научился читать. С картинками. Для самых маленьких.       — Пошёл на хуй, — сказал Бастер, но беззлобно. И даже сам улыбнулся краешком губ.       Дождь перестал. Выходное крыльцо опустело — все разошлись по парам. Только они двое сидели на холодных ступеньках, пили тёплое пиво, ели чипсы и смотрели, как над университетом проясняется небо.       «С тобою лучше, чем с теми занудами», — подумал Бастер.