things we turn away from (вещи, на которые мы закрываем глаза)

Звенит дверной звонок, возвещая Чимину о том, чего он ждал весь день. Он отключает звук телевизора и вскакивает, чтобы взглянуть на видеодомофон, и точно, перед дверью переминается с ноги на ногу его высокий массажист. — Привет, Намджун, поднимайся, — здоровается он, нажимая кнопку разблокировки. Он улыбается, мгновение наблюдая, как Намджун неуверенно мечется между желанием ответить в домофон и необходимостью толкнуть уже щёлкнувшую дверь. Он опускается обратно на гладкий кожаный диван, с которого открывается вид на раскинувшийся внизу город, его апартаменты на последнем этаже. Диван уютный, несмотря на минималистский дизайн. У него тут всё уютное, всё обустроено идеально, благо средства позволяли не жертвовать комфортом ради стиля. И всё же настоящего уюта он почему-то никогда не чувствовал. Спустя месяц еженедельных сеансов с Намджуном его посетило огромное, прорывное озарение. Да, Намджун был высококвалифицированным массажистом, и да, его мышцы были ему благодарны, но ждал он его с таким нетерпением и спал потом так крепко вовсе не поэтому. Всё дело было в прикосновениях — бережных, нежных, чутких. По всему телу — размеренных и мягких, глубоких и сильных, попеременно, пока он полностью не отпускал себя. У него был массажист, который сопровождал его повсюду с концерта на репетицию и обратно на сцену, но это было совсем не то. Там всё сводилось к необходимости: лечебные, почти грубые движения, спешка, локти, врезающиеся в плечи где-нибудь за кулисами или на бегу, между укладкой и макияжем. Раздаётся мелодичный сигнал, и Чимин срывается с дивана открыть дверь. — Привет-привет! — говорит он, предпочитая не задумываться, почему его привычная сдержанная маска спадает в присутствии Намджуна. Намджун, здороваясь, опускает голову и, проходя внутрь, каким-то образом едва не спотыкается о собственную небольшую сумку. Сначала Чимин думал, что Намджун смущается и чувствует себя неловко из-за его, Чимина, известности — как это часто бывает. Но спустя пару месяцев он всё больше склонялся к мысли, что дело вовсе не в этом, а в самом характере Намджуна. Чимин ведёт его в обычную дальнюю комнату, залитую тёплым светом точечных светильников и приглушённых торшеров. Комната задумывалась как место для медитаций, хотя никакой медитацией он никогда не занимался. Разве что изредка, ночами, когда был готов всё бросить, он приходил сюда, ложился на громадный пушистый ковёр в центре и смотрел, как по потолку струятся мягкие отблески каменного фонтана. Одна из стен от пола до потолка занята живой композицией из бамбука, а в углу лежат большие мягкие подушки. Комната сама по себе уютная, но по-настоящему обретает смысл только тогда, когда сюда приходит Намджун и из шкафа достают массажный стол. Чимин вечно болтает без умолку о всяких пустяках, пока Намджун устанавливает стол, закрепляя подголовник и зажимы снизу, а сверху разглаживая простыни и полотенца. Намджун всегда улыбается — умиротворённой, неподдельной улыбкой, от которой у глаз собираются лучики, а на щеках проступают ямочки. Правда, в ответ почти ничего не говорит, просто даёт Чимину рассказывать. «Профессионализм», — догадывается Чимин. — Ну вот, всё готово, — объявляет Намджун, ещё раз проверяя подголовник. — Сегодня начнём лицом вниз. Я выйду, а вы раздевайтесь, насколько вам комфортно; полная нагота наиболее эффективна, поскольку будем работать с тазобедренной зоной, но, как всегда, выбор за вами. Чимин кивает, уже начиная расстёгивать рубашку. Он хорошо знает эту речь и всегда предпочитает полностью обнажиться — чтобы ничто не стояло между его кожей и руками Намджуна. Он забирается на массажный стол, ёрзает под простынёй, укладываясь лицом в кольцо подголовника. Тихий стук в дверь — и он отзывается: «Я готов!» Эту часть он обожает. Уткнувшись лицом в подставку, он видит лишь полоску паркета шириной в полфута под собой. Мир сжимается до восприятия звуков и прикосновений. Мягкие шаги Намджуна к стереосистеме — и комнату заполняет негромкая классическая гитара; поскрипывает молния на сумке — Намджун достаёт массажное масло. И этот момент обострённого предвкушения — на миг воцаряется полная тишина, ни звука, ни касания, и лишь лихорадочные догадки о том, что делает Намджун в эту секунду. А потом — едва ощутимое, почти невесомое прикосновение ладони к плечу Чимина поверх простыни, пока он обходит стол. Это, пожалуй, его самый любимый миг во всей процедуре. Маленький жест: «Не пугайся, я здесь, я всё ещё здесь». Он чувствует, как Намджун становится справа от него, и простыню аккуратно отворачивают ровно до талии. — Как всегда, если давление будет слишком сильным или что-то покажется неприятным, скажите. Чимин кивает, нежась в мягком голосе и под большими ладонями, что пока лишь скользят вверх-вниз по спине, разогревая. Слышит лёгкий хлопок помпы флакона с маслом и тихий скользкий звук, Намджун согревает масло в руках, и делает глубокий вдох. Тёплые ладони теперь уверенно проходят по его спине, глубоко прорабатывая уставшие мышцы широкими, плавными движениями. Чимин выдыхает с долгим, облегчённым вздохом, когда большие пальцы находят напряжённые точки между лопатками, которые, кажется, никогда не расслабляются. — Нажим нормальный? — спрашивает Намджун, разминая плечи, и тихо смеётся в ответ на счастливое мычание Чимина. Так приятно — просто позволить мыслям раствориться. Это совсем не похоже на то блуждание, которое приходит ночью в постели, когда сознание мечется между тревогами, планами и беспокойством о самих планах. Здесь же работа рук Намджуна словно мягко вытягивает его мысли из головы и бережно удерживает в ладонях: разминает, прокатывает, осторожно вкладывает локоть в зажатые мышцы, снимая напряжение слой за слоем. Его руки всегда невероятно тёплые, будто ласковые угли на коже. И он так тщателен с простынями: подворачивает их ровно настолько, чтобы открыть лишь необходимый для работы участок кожи, плотно заправляя ткань вокруг тела. Он сказал на первом их сеансе, после того как Чимин спросил, зачем он так возится с простынями: «Я хочу, чтобы вы всегда чувствовали себя со мной в безопасности». Это работает — он действительно чувствует безопасность и защищённость. Но был и ещё один эффект, который он осознал лишь спустя несколько недель: это дарило ощущение ценности. Каждый участок его тела с осторожностью открывали чуть более прохладному воздуху комнаты, в то время как другие части заботливо и надёжно укутывали — словно его было слишком много, чтобы показывать всё разом. Глупость, конечно, ведь его обожали тысячи и тысячи фанатов, но само чувство было совершенно иным. — Я сейчас открою всю левую половину, если позволите, — мягко говорит Намджун, ожидая кивка Чимина. Он приподнимает простыню и заворачивает её ровно вдоль линии позвоночника, оставляя левую сторону открытой от плеча до кончиков пальцев ног. — Я поработаю над ягодичными мышцами и вот здесь, сбоку, где они переходят в переднюю часть бедра, — он уверенно проводит пальцами по тем зонам, о которых говорит. — У вас здесь обычно сильное напряжение, так что буду работать довольно глубоко. Если станет слишком — скажите. Чимин снова кивает и лишь молит, чтобы он уже поскорее начал. Сначала это даже приятно — локоть Намджуна мягко, но уверенно вдавливается в мышцу. А затем, как и обещано, интенсивность резко возрастает. Чимин напоминает себе дышать и невольно думает о том, как странно, что эта боль кажется ему почти… наслаждением. — Всё в порядке? — спрашивает Намджун, переходя к тому, чтобы медленно провести предплечьем по задней поверхности бедра Чимина. — Да-а… ааа! — тот кричит и одновременно смеётся. — Ого, вот здесь… прямо здесь всё и есть… — Это боль или жжение? — уточняет Намджун, более мягко разминая мышцы ягодицы, пока ждёт ответ. — Жжение, да. — Хорошо, — отзывается Намджун и повторяет движение, посмеиваясь, пока Чимин вскрикивает, ойкает и сам над собой хохочет. — Хорошая фасциальная проработка, — с лёгкой улыбкой добавляет он, возвращаясь к бедру и успокаивающе проводя большими пальцами маленькие круги вверх по мышце. А затем эти пальцы упираются в кость у самого основания ягодиц, и Чимин изо всех сил старается не заёрзать. — Думаю, у вас есть дисбаланс в мелких мышцах, которые крепятся здесь и уходят вперёд, — спокойно объясняет Намджун, одновременно почти невесомо гладя Чимина по спине, что резко контрастирует с тем, что делает другая его рука. — Из-за этого может появляться боль и напряжение выше, в этой зоне тоже. Чимин изо всех сил старается не думать о том, насколько близко пальцы Намджуна подходят к чувствительной части тела, и как странно ощущается мысль о том, как бы это могло быть — если бы он сдвинулся всего на несколько сантиметров. Намджун спускается ниже, разминая зажатые икры и ступни, прежде чем аккуратно переложить простыню вдоль тела и повторить весь процесс с другой стороны. К тому моменту, когда он просит перевернуться на спину, Чимин будто уже существует в каком-то другом измерении. Когда глаза наконец привыкают к свету комнаты, он встречается взглядом с Намджуном и отвечает ему тихой, довольной улыбкой, словно у котёнка. Намджун улыбается в ответ и аккуратно подтягивает простыни Чимину до самого подбородка, плотно разглаживая ткань по груди и животу. — Вот это моя любимая часть, — мурлычет Чимин, когда Намджун берёт его голову в ладони, массируя заднюю поверхность шеи и мягко растягивая её из стороны в сторону. Он осторожно укладывает её набок и быстрыми, точными движениями прорабатывает боковую линию шеи, а затем большими пальцами разминает вечно напряжённую челюсть. — Подожди, нет, вот это — моя любимая часть, — тут же поправляется он. Теперь пальцы Намджуна обхватывают его голову, скользят по коже головы, находят точки давления и уверенно на них нажимают — по центру и чуть выше ушей. — Боже… или вот это, — выдыхает Чимин, когда Намджун берёт его за мочки ушей и мягко тянет, массируя и постепенно поднимаясь выше. — Вы это уже раз пять за сегодня говорили, — тихо смеётся Намджун, переходя к тому, чтобы размять неожиданно напряжённые мышцы груди Чимина. — И каждый раз я был искренен, — хихикает Чимин. Намджун лишь улыбается, аккуратно складывает и поправляет простыню, освобождая одну руку Чимина для массажа, а затем и вторую. Когда он добирается до его ладоней и широко разводит пальцы, чтобы проработать центр и линию ладони, Чимин тихо стонет от удовольствия. Руки Намджуна — до смешного тёплые, и Чимин почти полностью расслабляется в них, позволяя своим рукам обмякнуть и двигаться так, как он их направляет. И момент, который каждый раз заставляет Чимина почти что краснеть, — вот этот. Намджун переплетает их пальцы и мгновение крепко, но бережно держит его ладонь. Да, это нужно лишь для того, чтобы встряхнуть запястье, но всё равно. Это кажется… слишком интимным. Он позволяет Намджуну аккуратно вернуть его руку на место и снова укрыть его простынёй. Тот поднимается, и его пальцы на мгновение скользят по груди и животу Чимина — почти случайно, просто чтобы не прерывать контакт. И от этого почему-то становится спокойнее, чем Чимин мог бы объяснить. Его никто и никогда не касается. Вечное: «не трогай фанатов, не давай фанатам касаться тебя». Вежливые поклоны другим звёздам, танцорам на подтанцовке, гендиректорам и ассистентам. Слишком мало времени на семью или друзей — на тех, кто мог бы его обнять или ласково сжать плечо. Его стилист — единственный, кто трогает его каждый день, и то поспешно и грубовато. Не так, как это, — не ласковые, уверенные касания, говорящие: «я здесь, ты здесь». Не ради лечения или работы с напряжением, а просто как напоминание о человеческом присутствии. Это осознание, от которого невозможно просто отделаться, и с которым он ничего не может сделать. Оно всплывает в самых разных местах и ситуациях, и почти автоматически Чимин начинает думать о Намджуне в десятках моментов на протяжении всей недели. — Чимин? — мягкий голос Намджуна пробивается сквозь тихую музыку. — Я сейчас открою эту область и поработаю с передней частью бедра и тазобедренной зоной, хорошо? Он протягивает руку к той части ноги, о которой говорит, и уверенно останавливается чуть выше колена, ожидая ответа. — Конечно, — соглашается Чимин, настолько расслабленный, что даже не чувствует привычной неловкости, когда Намджун аккуратно откидывает простыню, оставляя его прикрытым ровно настолько, насколько нужно. Своего тела он уже не стесняется — он знает, как выглядит, и знает, какой ценой это достигнуто. — Так нормально? — уточняет Намджун, закрепляя простыню под бедром, чтобы она не соскользнула. — Я положу вашу руку на одеяло на животе, чтобы она оставалась на месте. Чимин кивает и улыбается, когда Джун берёт его руку и укладывает её именно так, как нужно, совершенно не переживая о том, видит ли Намджун его или как выглядит его тело. Ему так хорошо — почти нереально, тепло, но руки Намджуна кажутся ещё теплее и мягче, особенно теперь, когда он добавил больше масла. Он размазывает его по плотным бёдрам Чимина и поднимается вверх по передней части таза, к области живота. — Так, а вот это уж точно не ваша любимая часть, — посмеивается Намджун. — Но скажите, если будет чересчур. Хорошо, если вы позволите мне проникнуть глубже вот здесь, но настоящая боль контрпродуктивна; строить из себя крутого парня или типа того — не поможет. Здесь всегда больно — спереди и сбоку таза, где руки Намджуна словно прожигают напряжённые ткани глубже. Всегда остаются следы. Но Чимин никогда ему об этом не говорит — вместо этого он потом несколько дней рассматривает в зеркале фиолетовые цветы синяков, похожие на отпечатки пальцев. У Чимина всегда легко появлялись синяки, и, честно говоря, было не так уж больно. Ровно настолько, насколько нужно. Поэтому он делает глубокие вдохи, позволяя Намджуну «пройти глубже», и смеётся сквозь короткие вскрики боли, лишь бы тот не остановился. Намджун внимательно наблюдает за ним, большими пальцами прорабатывая линию между пахом и бедром, а пальцами глубоко надавливая снизу, находя мышцы, о существовании которых Чимин даже не подозревал — в самой глубине ягодичной области. По какой-то причине ему всегда становится немного неловко от того, насколько «мягким» ощущается всё его тело в этом положении — бёдра и ягодицы под его собственным весом будто сильнее распластываются и расслабляются. Рука Намджуна чуть смещается ниже, почти у самого паха, чтобы добраться до «внутренних ягодичных мышц, которые связаны с паховой зоной», и он спокойно объясняет, что если они берут на себя слишком большую нагрузку при ходьбе или танцах, возникает дисбаланс и так далее, и так далее. Чимин едва слушает, силой воли сдерживая эрекцию, стараясь не думать, как хорошо большие, покрытые маслом руки Намджуна, сместись они всего на дюйм выше, точно так же обработали бы и его член. — Так! Осталось пять минут, к каким из ваших любимых мест мне вернуться? — тихо смеётся Намджун, и его смех звучит низко и легко. Он проводит ладонями по ногам Чимина поверх простыни, уверенно, но мягко — вверх по животу и груди, вниз по рукам, сжимает кисти и снова повторяет движение, будто это неспешные волны или объятие, которое всё время возвращается. Чимин вздыхает от удовольствия, мечтая, чтобы было приемлемо попросить именно это на оставшиеся пять минут. Хотя, если честно, он мог бы — он ведь платит за это немалые деньги. — Голова, наверное, — наконец решает он. Когда всё подходит к концу, прикосновения Намджуна становятся легче, почти невесомыми, уводя Чимина в мягкое, сонное состояние, пока тот окончательно не замирает. Намджун остаётся позади, ладонями обхватывая его голову, большими пальцами мягко проходясь по вискам, он склоняется чуть ниже и шепчет: — На сегодня всё. Не торопитесь вставать, и приоткройте дверь, когда будете готовы. Чимин вытягивается, как кот, оставаясь ещё в остаточном тепле этих прикосновений и голоса. Он медленно поднимается, надевает пушистый халат, завязывает его на талии, снова потягивается и только потом открывает дверь, садясь на край массажного стола. Как обычно, Намджун стучит, даже когда дверь уже открыли. — Я готов, — откликается Чимин, всё ещё с тяжёлыми веками и странным, приятным ощущением, глубже обычной сонливости. — Как вы себя чувствуете? — спрашивает Намджун, уже привычно вынимая iPad для заметок. — О-о-очень хорошо, — довольно тянет Чимин. — Тот, кто с тобой рядом, должен быть самым везучим человеком, — шутит он, сам не до конца понимая, почему это говорит и откуда вдруг берётся это любопытство к чужой личной жизни. Намджун тихо смеётся — уже иначе, проще, чем во время работы. — Мой бывший был слишком щекотливым. Я даже за плечо его взять не мог — он сразу извивался, будто я ему что-то ужасное делаю. — Какая расточительность, — усмехается Чимин. Намджун спрашивает, есть ли какие-то особые зоны, над которыми стоит поработать в следующий раз, какие-то конкретные ощущения, которые он замечает сейчас; всё записывает и задумчиво кивает. Закутавшись в халат и всё ещё словно в лёгком тумане, Чимин провожает его до двери, благодарит, пожимает руку — и не может не отметить, как странно формально это ощущается всего через несколько минут после того, как те же самые руки так близко касались его тела. Оставшись один, он тут же падает на большую кровать и закрывает глаза, позволяя темноте окутать его. Он не пропустил сказанное Намджуном. «Мой бывший… его плечо». Он. Мысль цепляется и начинает разрастаться. Нравится ли Намджуну то, что он видит во время массажа? Если его привлекают мужчины — а Чимин… он ведь знает, как выглядит. Может ли Намджун хотя бы на мгновение представить что-то большее, чем просто работа? Что если он когда-нибудь захочет отбросить всю эту аккуратность, эти выверенные движения с простынями, и позволить себе больше? Эти мысли вспыхивают и тут же заставляют его напрячься. Чимин резко выдыхает, будто стараясь от них избавиться, и переворачивается на бок, уткнувшись лицом в подушку. + Следующая неделя выдалась менее загруженной, чем обычно: каждый день репетиции и, как обычно, зал, но кроме этого — только фотосессия и одна встреча. Во вторник он ходил по магазинам, в среду вечером выпивал и ужинал с другом-айдолом. Шопинг всегда был в радость, а Сокджин умел рассмешить в любом состоянии — хоть пьяный, хоть трезвый. Но это осознание не отпускало его всю неделю: к нему почти никто не прикасается. Стоило это заметить — и уже невозможно было развидеть. В бутике Versace консультант осторожно поправлял воротник, пока Чимин смотрел на себя в зеркало, стараясь касаться лишь ткани, а не кожи. На репетициях танцоры хлопали друг друга по спине, облокачивались друг на друга между прогонками, а Чимину доставались разговоры и взмахи рукой на прощание. Они были милыми, дружелюбными — но он словно находился в отдельном пузыре. Даже Сокджин, один из самых дружелюбных людей, которых он знал, обнимал его на прощание так, что их тела почти не соприкасались. Он заказал сеанс у Намджуна на день раньше просто потому, что мог. — Привет, Намджун! — радостно приветствует он в дверях Намджуна, одетого в ту же белую рубашку-поло, слегка ошарашенного тем, что дверь распахнулась так скоро. Спокойнее, Чимин, не веди себя странно. Он отталкивает от себя воспоминание о фантазии, которая увлекла его на прошлой неделе. И, если честно… ещё раз — вчера ночью. Массаж начинается, как и всегда: он лежит лицом вниз, словно отрезанный от внешнего мира, и всё его внимание постепенно сосредотачивается только на тех точках, где к нему прикасается Намджун — на прохладном касании простыней и на том, как мышцы откликаются лёгкой болью на его работу. — Я сейчас открою эту область, хорошо? — как обычно, спокойно предупреждает Намджун, проводя ладонями от поясницы к колену. Он аккуратно освобождает одну сторону тела Чимина, подтыкая простыню под бедро. — Закреплю здесь, чтобы тебе было спокойно, — тихо добавляет он. И правда — Чимин вдруг ясно осознаёт это. Ему спокойно. По-настоящему спокойно, почти безоговорочно, будто он полностью доверился этим рукам. Мышцы откликаются, тянут и ноют, когда Намджун глубже прорабатывает их через тёплое масло, и сегодня Чимин особенно остро ощущает своё тело — то, как оно реагирует, как расслабляется, как становится тяжёлым и податливым. К тому моменту, когда Намджун просит его перевернуться на спину, он, как обычно, почти теряет ощущение времени и собственного веса. Но в этот раз внутри вдруг появляется странное желание — поговорить. — Сколько ты уже занимаешься массажем? — спрашивает он, не открывая тяжёлых век, пока пальцы Намджуна разминают его шею. — Пять лет, — отвечает Намджун из-за его головы. — Я всегда вроде бы знал, что именно этим хочу заниматься, так хочу помогать людям. Какое-то время я, как от меня и ожидали, пытался следовать по пути «настоящей работы», но... — Он замолкает, а потом смеётся, словно вспомнив что-то. — Я ещё какое-то время подрабатывал профессиональными объятиями, — он говорит об этом неуверенно, шутливо, будто Чимин, может, и не знает, что это, или будет смеяться, если знает. В одном он прав — Чимин правда не вполне понимает, что это. Он слышал этот термин, но лишь как странное, аляповатое понятие где-то на ступень ниже проституции. — Иногда и сейчас этим занимаюсь… — тише добавляет Намджун. — Профессиональные объятия? — переспрашивает Чимин. Намджун тихо хмыкает. — Это буквально то, как звучит: объятия за деньги, — он коротко смеётся. — Но на самом деле это гораздо больше. Или может быть больше. Слушать человека, помогать ему расслабиться, растягивать, заботиться, делать всё, что нужно, чтобы он… почувствовал себя живым, нужным, увиденным. Это не так глупо, как звучит. Судя по интонации, ему не раз приходилось это объяснять — или защищаться. Но тот порыв ликования, который накрывает Чимина, не сравним ни с чем из того, что он испытывал за многие годы. Он резко поворачивает голову, чтобы взглянуть на Намджуна, прежде чем успевает себя остановить. — А мы можем... могу я... могу я заплатить тебе за это? — спрашивает он. В глазах Намджуна читается искреннее удивление, но он пытается его скрыть. — Вы, вы... э-э. Вы хотите... Да, да, конечно, — овладевает он собой. — В дополнение к вашим еженедельным массажам или...? — Да, чёрт возьми, — фыркает Чимин. — От этого я отказываться не намерен. Мягкий смех Намджуна окутывает его. — Хорошо. Массаж продолжается, Намджун медленно смещается ниже, задерживается на груди, прорабатывает мышцы рук, растягивает их. Чимин закрывает глаза, чтобы просто чувствовать, но внутри у него всё словно вибрирует — слишком живое, слишком осознанное. Какими будут эти объятия с Намджуном? Что они будут делать? Будет ли это странно? Потрясающе? Он пытается представить, как эти нежные, профессиональные руки, работающие сейчас над тугими мышцами его бедра, просто держат его. Будет ли это неловко или восхитительно? Эти вопросы крутятся где-то на краю сознания, пока руки Намджуна наконец добираются до стоп — и после долгой недели танцев это ощущается почти идеально. Чимин запахивает халат поплотнее и впускает Намджуна обратно в комнату, когда они заканчивают, — сонный, словно котёнок, которого полтора часа гладили. Снова появляется iPad, Намджун спрашивает о болях или ощущениях. Чимин отвечает, болтая ногами над краем стола. — Итак, насчёт объятий, — говорит он вдруг. — Хотите начать на следующей неделе? — Да, — немедленно отвечает Чимин, выпрямляясь. — Хорошо, — улыбается Намджун. — Давайте я запишу детали, — он переключается на пустую заметку. — Что вы хотите от этого получить? Порой Чимин хитрее всех, кого он знает. В другие моменты, когда его защита ослаблена, он настолько честен, что сам потом пугается этой честности, переживая, как вобрать эту искренность обратно в свой тщательно отполированный образ. Он не сводит глаз с пола между ними, тёмные шелковистые волосы спадают вперёд. — Эм. Никто никогда не прикасается ко мне? Никто... никто никогда не прикасается ко мне, — повторяет он, пытаясь выдавить смех и не понимая, почему это прозвучало как вопрос. Намджун просто кивает, и во взгляде его — огромное сочувствие. Чимин почти ненавидит себя в этот момент: богатый, в своём роскошном пентхаусе, со всеми возможными купленными для комфорта и удовольствия вещами, — и всё же он здесь, ноет оттого, что не может получить простые объятия. — Это важно, — мягко говорит Намджун, будто действительно слышит его мысли. — Человеческий контакт. Без него мы начинаем чувствовать себя менее живыми. Чимин кивает. — Я чувствую себя так, будто... принадлежу всем, и в то же время — никому... будто меня просто поместили в стеклянную банку, и все мной восхищаются и владеют мной, но никто... никто ко мне не прикасается. — Он изо всех сил старается сохранить голос ровным. — Я и представить не могу, насколько это, должно быть, тяжело, — Чимин поднимает на него глаза. В его глазах только спокойное, искреннее сочувствие. — Всем нам, думаю, нужен человеческий контакт. Но проживать его нехватку в такой странной, почти нереальной форме… — он пожимает плечами, будто не находя слов. И именно это — именно это — заставляет Чимина захотеть плакать. Он слишком долго убеждал себя, что «всё нормально», и отмахивался от этого. А теперь перед ним кто-то, кто относится к этому всерьёз, и не просто понимает — будто ему правда больно за него. — Если хочешь, во время сессии мы можем делать что угодно, — мягко добавляет Намджун. — Всё, что помогает тебе чувствовать себя спокойнее, счастливее, расслабленнее. Или просто будем по течению. Постукивая пятками по планке стола, он мычит, но, по правде, всё, о чём он может думать — это как Намджун обнимает его целый час напролёт. — Это всегда можно будет изменить, если надумаете что-то. Будем действовать по течению. Есть ли что-то, что вы не хотите делать или что вам не нравится? Он мотает головой. Намджун и так уже прикасался к нему практически везде. — Я не люблю манго. И лакрицу, — игриво отвечает он. Намджун посмеивается. — Никаких манго-лакричных парфе, принято. — Оба передёргиваются и изображают рвотные позывы от этой идеи. — Ну хорошо, на этом всё. Тогда увидимся на следующей неделе. — Намджун встаёт, и в этот момент прощание кажется страннее, чем когда-либо — не обнять его у двери, зная, что уже совсем скоро у них будет целый час, посвящённый именно этому. Когда он уходит, квартира снова наполняется привычной тишиной. Но теперь она ощущается иначе: гладкая мебель, мягкий свет — всё будто становится ярче, живее. Ожидание тихо заполняет пространство, подсвечивая даже самые дальние уголки его жизни.