Затисканый.

В доме Хан-Чхве никогда не было тихо. Даже ночью кто-то ходил на кухню за водой, кто-то плакал во сне (обычно Хёнджин, когда ему снилось, что у него украли любимый свитер), а Манго периодически устраивал концерты под дверью спальни родителей. Но сегодня тишина была особенной. Тягучей, тревожной и… болезненной. Сону заболел. Не сильно — так, простуда: температура под тридцать восемь и пять, красное горло и капризное настроение. Но для семьи, где младший был всеобщим любимцем, это стало событием масштаба национальной катастрофы. — Я остаюсь, — сказал Джисон утром, когда Сынмин уже надевал пальто, а Чонин застёгивал ремень на сумке. — Вы идите. Меня прикроете. — Ты уверен? — спросила Лиа, стоя в дверях с пакетом лекарств. — У тебя же сегодня контрольная по математике. — Я умею расставлять приоритеты, у Сону - высокая температура. — отрезал Джисон тоном, не терпящим возражений. И все замолчали. Потому что когда Джисон включал режим «заботлвого омегу», спорить с ним было бесполезно. Даже Чонин, который хотел остаться сам, лишь вздохнул и поцеловал Сону в лоб. — Выздоравливай, маленький. — Не хочу. — прошептал Сону, зарываясь носом в подушку.

***

С утра было хлопотно. Джисон сменил Сону мокрую пижаму, напоил его тёплым молоком с мёдом, поставил градусник и включил мультики про космос. Сам он сидел на соседней кровати — той, что принадлежала Лиа, — и пытался делать домашнее задание, но мысли разбегались. Сону лежал, укрытый до подбородка, и периодически кашлял. — Джи-со-ни, — позвал он тихо. — М? — А Минхо сегодня придёт? Джисон отложил ручку и посмотрел на брата. Тот смотрел в потолок широкими глазами, в которых отражались звёзды с экрана телевизора. — Не знаю, малыш. У него вроде уроки до четырёх. — А мне нравится Минхо, — сказал Сону, помолчав. — Он пахнет вкусно. Как… как новый год. Джисон усмехнулся и погладил брата по голове. — Спи давай. Поправишься — он тебе ещё сильнее понравится.

***

В полдень, когда Сону наконец уснул после второй порции лекарства, входная дверь тихо скрипнула. Джисон насторожился, но тут же расслабился, узнав знакомые шаги. Быстрые, но почти бесшумные. Минхо снимал обувь в прихожей, стараясь не шуметь. — Ты как здесь? — прошептал Джисон, выходя в коридор. — У тебя же история. — Сказал, что у меня болит голова, — так же шёпотом ответил Минхо, стаскивая пальто. — Захотел тебя проведать. И его, — он кивнул в сторону комнаты Сону. — Ты слишком меня любишь. — Ты это уже говорил. Минхо прошёл в комнату, где спал младший брат, и сел на край кровати. Смотрел на Сону несколько секунд, затем осторожно поправил одеяло и приложил ладонь к его лбу. — Температура вроде спадает. — Ты ещё и в медбрата решил переквалифицироваться? — хмыкнул Джисон, облокачиваясь о косяк. — Я просто хочу помочь, — ответил Минхо, и в его голосе была такая искренность, что Джисону стало неловко.

***

Дальше было… странно. По-хорошему странно, конечно же. Минхо, который в свои шестнадцать с половиной лет, наверное, ни разу в жизни не мыл посуду (у него для этого были другие люди), встал у раковины и принялся мыть тарелки. Мыл он их тщательно, но неумело — слишком много пены, слишком долго ополаскивал, одна тарелка едва не выскользнула из рук и не разбилась. — Не смотри на меня так, — проворчал он, вытирая руки полотенцем. — Я учусь. — Я ничего не говорю, — улыбнулся Джисон, наблюдая за ним с дивана. — Ты смотришь. — На своего парня смотреть не запрещено. Минхо покраснел — той своей особенной, ушной краснотой — и отвернулся к плите, где грелся суп. — Есть будешь? — Ты умеешь готовить? — удивился Джисон. — Нет. Но разогреть - смогу.

***

Когда Сону проснулся во второй раз, Минхо сидел рядом с ним и читал книжку про динозавров. Читал он монотонно, с каменным лицом, но почему-то именно это завораживало маленького альфу больше всего. — Тираннозавр имел самые мощные челюсти среди всех… — мёртвым голосом вещал Минхо. — У тебя такой скучный голос, — сказал Сону, чихая в локоть, — но я всё равно слушаю. Джисон, сидящий на кровати Лиа и притворяющийся, что читает учебник, подавился смехом. — Спасибо, — серьёзно ответил Минхо. — Я старался.

***

К середине Сону совсем разболелся. Температура поднялась снова, он капризничал, не хотел пить лекарство и требовал, чтобы рядом сидел кто-то из старших. Лиа должна была вернуться только через час, поэтому забота о малыше легла на Джисона и неожиданного помощника, который отказывался уходить домой. — Я останусь, — твёрдо заявил Минхо, когда Джисон предложил ему вызвать такси. — Ты один не справишься. — Я не один, скоро Лиа придёт. — А я всё равно останусь. И он остался. Сидел на полу у кровати Сону, держал его за руку и рассказывал — внезапно, первый раз в жизни — историю о том, как в детстве у него была собака. — Она была маленькая, — говорил Минхо тихо, почти шёпотом. — Звали её Пушинка. Она спала у меня в ногах каждую ночь. А потом она… ушла. И я плакал три дня. — Собаки уходят на небо, — сонно пробормотал Сону. — Туда, где много косточек. — Да, — согласился Минхо. — Туда, где много косточек. Джисон слушал этот разговор, лёжа на соседней кровати, и смотрел на Минхо. На его острые скулы в полутьме, на мягкие волосы, которые падали на глаза, на длинные пальцы, сжимающие маленькую ладошку Сону. И чувствовал, как внутри что-то щёлкает. Как замок, который был закрыт — открывается.

***

Сону уснул. Заснул глубоко, почти без кашля, укутанный в одеяло с динозаврами. Джисон выключил телевизор, поправил ему подушку и на цыпочках вернулся на кровать Лиа, где сидел Минхо. — Уснул? — спросил альфа, понижая голос. — Уснул, — кивнул Джисон, садясь рядом. Повисла тишина. Такая, какая редко бывала в этом доме. В комнате пахло мёдом, детским потом и лекарствами. Где-то за окном шуршали первые снежинки — ноябрь в этом году выдался ранним. Минхо сидел, прислонившись спиной к стене, и смотрел в одну точку. Он выглядел уставшим — за день он успел сбежать с трёх уроков, вымыть гору посуды, прочитать вслух полкниги про динозавров, вытереть Сону пот со лба и даже сходить в магазин за апельсинами, потому что Джисон сказал, что «больному нужен витамин Ц». Он был прекрасен. Не «красив» — хотя и красив тоже. А именно прекрасен. Тем, что делал всё это не ради галочки, не ради того, чтобы Джисон был доволен. А просто потому, что не мог иначе. — Минхо, — тихо позвал Джисон. — М-м? Джисон посмотрел на него. На профиль, на которого Феликс когда-то предлагал поглазеть «по-быстренькому». На идеальные, как ему казалось тогда, черты лица. И вдруг понял: он ни разу по-настоящему не целовал этого человека. Чмокал в щеку — да. Целовал в лоб, нос, макушку, подбородок. Но не в губы. Ни разу. Ни в тот раз, когда они проснулись в обнимку. Ни тогда, когда он объявил Минхо своим альфой. Никогда. Джисон, прежде чем страх успел его остановить, навис над Минхо. Он не знал, как это делать правильно. В фильмах всё выглядело идеально — музыка, закат, ветер в волосах. В реальности Джисон чуть не стукнулся лбом о лоб Минхо, потому что переоценил расстояние, и его рука соскользнула с подушки. — Ой, — только и успел сказать он. А потом Минхо сам потянулся вперёд — медленно, словно давая Джисону шанс отстраниться. Джисон не отстранился. Их губы встретились. Неловко, неумело, с лёгким стуком зубов. Но это был поцелуй. Первый настоящий. Минхо пах морозом и дорогим одеколоном, но из-под этого пробивалось что-то ещё — тепло, родное. Джисон закрыл глаза и почувствовал, как ладонь Минхо ложится на его затылок, придерживая, углубляя поцелуй. И это было не «мы типа в мюзикле». И не «он такой красивый». Это было просто. Минхо и Джисон. Два подростка, которые боялись, ошибались, учились доверять друг другу. И вот — целовались на кровати Лиа, пока Сону спал в двух метрах от них. Минхо отстранился первым. Его губы дрожали, и он тяжело дышал, глядя на Джисона так, словно видел его впервые. — Что это было? — спросил он, хотя, конечно, знал ответ. — Я вдруг понял, что мы ни разу нормально не целовались, — выдохнул Джисон, проведя пальцами по губам. — Надо исправить. И они снова поцеловались. На этот раз лучше. Медленнее, мягче, с ощущением того, что спешить некуда. Джисон запустил пальцы в волосы Минхо, а тот обнял его за талию и притянул ближе, пока между ними не осталось ни сантиметра. Губы были солёными от пота и сладкими от чая, который они пили час назад. Это был странный, неидеальный, но самый лучший вкус в жизни. — Я люблю тебя, — прошептал Минхо между поцелуями. — Я так сильно тебя люблю, Джисон. — Я знаю, — ответил тот, улыбаясь в его губы. — И я тебя… — Я всё вижу, — раздался тонкий, сонный голос с соседней кровати. — Я вообще-то всё вижу. Они замерли. Сону лежал на боку, смотрел на них круглыми глазами и не моргал. В его взгляде читалось одновременно осуждение, любопытство и лёгкое недовольство тем, что его драгоценный сон прервали. — Сони, — пискнул Джисон, отпрыгивая от Минхо так резко, что чуть не свалился на пол. — Ты почему не спишь? — Вы громко дышите, — сказал Сону и чихнул. — А ещё вы целуетесь. Это против правил. — Каких правил? — хрипло спросил Минхо, поправляя растрёпанные волосы. — Моих, — важно ответил малыш и уткнулся носом в подушку. — Но Минхо хороший. Он читал мне про динозавра. Поэтому можно. Один раз. Джисон и Минхо переглянулись. В глазах Минхо плясали чертики, а Джисона трясло от сдерживаемого смеха. — Спасибо за разрешение, — серьёзно сказал Минхо. — Мы больше не будем. Сегодня. — Обещаешь? — сонно спросил Сону. — Обещаю. — Тогда спите, — скомандовал малыш и отвернулся к стене. Через минуту его дыхание выровнялось — он снова уснул. А Джисон и Минхо так и сидели на краю кровати, глядя друг на друга. — Это был наш первый поцелуй, — сказал Джисон, и его голос дрожал от улыбки. — И он был идеальным, — ответил Минхо. — Даже с маленьким свидетелем. — Ты спятил, если считаешь это идеальным. — А я спятил. По тебе. Джисон шлёпнул его по плечу, но тут же прижался щекой к его груди, слушая, как бешено колотится сердце. Минхо обнял его, положив подбородок на макушку. — С тобой даже шумный дом становится домом, — прошептал он. — Я не хочу уходить. — Тогда не уходи, — ответил Джисон. — Оставайся навсегда. — Это предложение? — Нет, это просьба. Предложение будет позже. Минхо засмеялся — тихо, чтобы не разбудить Сону — и поцеловал Джисона в макушку. — Договорились. За окном всё сильнее валил снег. Белый, пушистый, первый в этом году. Где-то в доме завозился Манго, почуявший, что его любимая миска пуста. А в комнате, где пахло мёдом и лекарствами, на узкой кровати лежали двое парней. Один — маленький омега с большим сердцем. Второй — альфа, который научился любить не за деньги, а за уют. — Минхо, — прошептал Джисон уже в полусне. — М-м? — Я тебя тоже. Люблю. И это были самые важные слова, которые Минхо слышал в своей жизни.

***

Эпилог.

О всем-всем-всем в трех словах.

Через неделю Сону выздоровел. Снова бегал по дому, рисовал динозавров и требовал, чтобы Минхо читал ему книжки «скучным голосом». Через месяц Минхо официально познакомили со всеми родственниками, включая бабушку из Пусана, которая долго щупала его бицепсы и одобрительно кивала. Через полгода Джисон впервые сказал «я тебя люблю» не в переписке, а глядя в глаза. Минхо тогда плакал. Не сильно, просто немного. А Джисон — смеялся и вытирал его слёзы. Они так и не поехали смотреть фильм в пустой зал кинотеатра. Вместо этого собирались дома у Минхо, в его огромной, пустой квартире, которая постепенно наполнялась вещами Джисона: носками, зарядками, пачками чипсов и котом. Мягкий Манго переселился к Минхо, потому что к тому пришло озарение: «Коту нужно больше пространства, чем моя комната». Чонин больше не сверлил Минхо взглядом. Он даже пару раз кивнул ему в знак приветствия. Сынмин считал это прогрессом. Феликс и Хёнджин всё ещё вместе, и Джисон иногда ревнует, что они целуются чаще, чем он с Минхо. Но потом Минхо появляется с шоколадкой или букетом тюльпанов — и ревность проходит. А ещё Джисон начал писать песню. Про любовь, про дом, про парня, который променял свой пентхаус на шумную гостиную, где вечно кто-то дерётся. Песня пока без названия, но Джисон знает, что посвятит её Минхо. Когда-нибудь. Когда перестанет стесняться. А пока — за окном идёт снег. В доме Хан-Чхве пахнет уютом и карамелью. И Ли Минхо, который когда-то был загадочным парнем из параллели, сидит на кухне, пьёт чай из кружки с чёрным котом и улыбается. Потому что напротив него сидит его счастье. Щекастое, громкое, с вечно спутанными волосами. Его Хан Джисон. Его единственный. Его любовь.