What lies behind hatred

—Нам нужно расстаться.- Как вспышка среди тишины раздались слова девушки, заполнив тяжелой дымкой тишь небольшой комнаты. Глаза Майка тут же обеспокоено метнулись к лицу Эл, ища в глазах намек на сомнение. Но глаз девушка не поднимала, усердно всматриваясь в узор обоев, словно отведи взгляд лишь на секунду, и её спокойствие обрушится на маленькие осколки. —Что..Я..Я сделал что-то не так? Я могу исправиться..! Только скажи мне и я…- Не дав обещанию сорваться с уст Уиллера, Эл прервала его, наконец устремив взгляд на сидящего рядом парня. —Майк, ты и сам знаешь ответ. *** В Майке что-то изменилось. В школе он по-прежнему появлялся за двадцать минут до начала занятий, чтобы успеть поболтать с друзьями; по привычке действовал на нервы Макс, а затем, громко смеясь, ловил на себе недовольные взгляды Лукаса. Так же, как и раньше, он собирал всех у себя в подвале и с тем же энтузиазмом рассказывал свежепридуманные сюжеты для новых партий. Ничего необычного не происходило. Так казалось всем. Ну… или почти всем. Уилл поймал себя на мысли, что с Майком что-то не так. Сначала это были мелочи, почти незаметные, которые легко можно было списать на усталость или настроение. Он стал замечать, как Майк избегает зрительного контакта. Того самого, который за долгие годы дружбы стал чем-то привычным, почти негласным ритуалом. Короткий взгляд, когда никто не смотрит, и в нём больше, чем в любых словах. Потом стало сложнее не обращать внимания. Майк пересел с закреплённой за ним парты в классе, сославшись на ухудшение зрения, будто случайно лишая их возможности перекидываться парой слов на уроках.  Сначала это выглядело как случайность, но потом начало повторяться. Уилл всё чаще слышал просьбы поменяться местами каждый раз, когда оказывался рядом. С каждым разом это звучало всё настойчивее, будто дело было уже не в удобстве. А потом Майк перестал нуждаться в его помощи. Больше никаких просьб нарисовать иллюстрации для новых партий. Никаких вечеров за одним столом, заваленным листами и карандашами. Хотя раньше он был готов на всё, лишь бы затащить Уилла в подвал, закрыться там на несколько часов и наблюдать, как под его руками постепенно оживают придуманные миры. Это всегда казалось таким важным. Таким особенным. Теперь этого не было. И, наверное, сильнее всего било не это. А взгляд. Раньше майк смотрел на него по-особенному. Дольше, чем нужно, теплее, чем на остальных. В этих тёмно-карих глазах всегда было что-то живое, мягкое, будто предназначенное только для него — внимание, которое не нужно было объяснять словами. Теперь он стал другим. Коротким, скользящим, словно Майк и вовсе смотрел не на него, а мимо. И иногда украдкой, будто сам не хотел, чтобы этот взгляд был замечен. Это было только началом. С каждым днём Майк становился всё более отстранённым и холодным по отношению к Уиллу, и со временем он даже перестал это скрывать, будто больше не видел смысла притворяться или делать вид, что всё остаётся по-прежнему. То, что раньше можно было списать на усталость или плохое настроение, постепенно становилось очевидным и слишком явным, чтобы продолжать это игнорировать. Вскоре безразличие сменилось раздражением, и каждая попытка Уилла заговорить, сгладить ситуацию или вернуть хоть часть прежнего общения оборачивалась лишь новым витком отчуждения. Между ними медленно, почти незаметно вначале, начала расти дистанция, которая с каждым днём ощущалась всё сильнее, пока не превратилась в настоящую пропасть между теми, кто когда-то был ближе всех. Но Уилл не собирался сдаваться, несмотря на это глухое, тянущее чувство, возникающее каждый раз, когда он сталкивался с холодом со стороны майка. Он продолжал цепляться за воспоминания, за то, каким всё было раньше, за те мелочи, которые когда-то казались естественными и даже незаметными, а теперь вдруг стали чем-то недосягаемым. Он искренне верил, что это лишь временно, что за этим обязательно стоит какая-то причина, о которой он просто пока не знает, и что однажды всё вернётся на свои места. До тех пор Уилл был готов оставаться рядом, не отступая, не задавая лишних вопросов, просто ожидая момента, когда майк сам решится рассказать, что с ним происходит. Шли недели, но ситуация по-прежнему оставляла желать лучшего, и каждый новый день приносил ту же самую боль, будто предыдущих разов оказалось недостаточно, будто нужно было пережить это снова и снова, чтобы окончательно привыкнуть. Уилл скучал по нему так сильно, что это ощущалось почти физически, ему не хватало искренних улыбок при встрече, беззаботных переглядок во время уроков, случайных касаний, от которых раньше по коже пробегали мурашки, и в этих простых вещах вдруг сосредоточилось всё то, что он теперь терял. Ему отчаянно не хватало прежнего майка, того самого, рядом с которым всё казалось понятным и правильным, и Уилл был готов на всё, лишь бы вернуть это ощущение. И, кажется, именно сегодня удача наконец решила немного смягчиться, позволив появиться осторожной, почти хрупкой надежде. После десятков отказов и коротких, ничего не значащих отговорок майк всё-таки согласился встретиться после уроков, пусть и без особого энтузиазма. Для кого-то это могло бы показаться мелочью, но для Уилла это значило гораздо больше, чем просто прогулка, потому что в этом согласии он видел шанс, пусть небольшой, но всё же шанс вернуть то, что, казалось, ускользало с каждым днём. — Встретимся сегодня в шесть у входа в парк? — спрашивает Уилл, всё ещё не до конца веря в происходящее, глядя на Майка почти с осторожной надеждой, которую выдают восхищённые глаза и едва сдерживаемая улыбка. — Мгм, — неопределённо мычит тот в ответ, даже не удосужившись оторвать взгляд от шкафчика, из которого чуть ли не вываливаются небрежно запихнутые учебники. Он машинально поправляет их, будто разговор не стоит и доли его внимания. Этого короткого звука оказывается достаточно. — Тогда до встречи, Майк! — быстро добавляет Уилл, и в его голосе проскальзывает слишком явное воодушевление, которое он даже не пытается скрыть. Он почти сразу разворачивается и направляется к выходу, так и не дождавшись ответа, уже зная, что его не последует. Подумать только… Впервые за два месяца они встретятся наедине. Без друзей, без случайных разговоров, без неловких попыток кого-то другого сгладить напряжение, повисшее между ними за это время. Никто не будет отвлекать, никто не переведёт тему, не заполнит паузу. Только они. От этой мысли внутри всё сжимается — одновременно от волнения и от странного, почти болезненного ожидания. Это должно что-то изменить, должно сдвинуть всё с мёртвой точки, вернуть хотя бы часть того, что у них было. Битый час Уилл стоит перед зеркалом, перебирая свой и без того скромный гардероб, будто от этого выбора зависит куда больше, чем просто внешний вид. Мысли давно перестали быть логичными, одна сменяет другую, цепляясь за предстоящую встречу, вокруг которой сейчас и крутится всё его внимание. Он слишком много на неё ставит. Слишком хочет, чтобы именно сегодня всё наконец сдвинулось с места, чтобы напряжение, тянущееся неделями, дало трещину и начало рассыпаться. Внутри упрямо держится ощущение, что этот вечер должен что-то изменить, и от этого становится только сложнее сосредоточиться на чём-то простом, вроде выбора одежды. Ничего не должно пойти не так. Даже мелочи. Он в очередной раз окидывает себя взглядом, недовольно поправляет воротник, меняет рубашку, снова возвращается к первой, делает шаг назад, затем ближе к зеркалу, будто пытаясь рассмотреть в отражении что-то большее, чем просто себя. Определиться получается только спустя полчаса. Уилл останавливается на привычной клетчатой рубашке, той самой, которая, как ему кажется, приносит удачу, и светлых штанах, проверенном сочетании, которое ещё ни разу его не подводило. В этом есть что-то успокаивающее, словно хотя бы одна деталь остаётся под контролем. Когда время подбирается к половине шестого, он, уже заметно волнуясь, выходит из комнаты, на ходу ещё раз поправляя рукава. У двери он на секунду задерживается, затем подбежав к занятой у плиты Джойс, быстро наклоняется и целует её в щёку. — Я на встречу с Майком! — бросает он уже на ходу, не скрывая волнения в голосе. На лице Джойс тут же появляется мягкая, тёплая улыбка, полная тихой надежды, и в её взгляде на мгновение мелькает облегчение, будто она уже делает для себя вывод. «Помирились всё-таки». Уилл этого не видит. Он уже за дверью, с головой погружённый в собственные мысли, в которых эта встреча давно стала чем-то большим, чем просто прогулка. Уилл вдыхает свежий весенний воздух и, пытаясь отвлечься от назойливого волнения, оглядывается по сторонам. Любимый всеми парк за долгую зиму будто переродился. Молодые зелёные листья колышутся под тёплым ветром, наполняя пространство тем самым — лёгким, едва уловимым ароматом весны. Где-то вдали раздаётся пение птиц, вплетаясь в эту тишину и делая её почти осязаемой. Солнечный свет мягко скользит по дорожкам, играет в кронах деревьев, и на мгновение всё вокруг кажется спокойным, простым, правильным — словно ничего не способно нарушить эту хрупкую гармонию. И всё же его взгляд снова и снова срывается на наручные часы — холодный циферблат беспощадно фиксирует: 18:00. Долгожданный момент наступил. Сердце сбивается с ритма, гулко отдаваясь где-то в горле. Ещё немного - и Майк появится. Он должен появиться. С минуты на минуту. Уилл даже невольно всматривается в каждую фигуру, мелькающую где-то вдали, ловит шаги, обрывки голосов, каждый раз почти уверенный  'это он'. Но время, будто издеваясь, тянется вязко и тяжело. Проходит десять минут. Парк всё тот же, только звуки становятся глуше, а ветер холоднее. Лёгкое весеннее тепло словно ускользает, оставляя после себя неприятную пустоту под кожей. Полчаса. Уилл уже не замечает ни птиц, ни света — только пустоту рядом с собой. Люди проходят мимо, смеются, разговаривают, живут своей жизнью, и от этого становится только тише, только больнее. Час. Стрелки продолжают двигаться вперёд с безжалостной точностью, а Майк так и не приходит. Надежда не исчезает сразу — она упрямо держится, цепляется за каждую лишнюю секунду, за любой звук за спиной, за каждый новый взгляд на часы. И с каждой секундой ожидание медленно оседает внутри тяжёлым, давящим осознанием: он не придёт. И, возможно, даже не собирался. В груди щемит неприятное, острое чувство предательства. Уиллу не хочется верить, что Майк попросту оставил его, что всё это ожидание было напрасным. Мысли цепляются за любую возможность оправдать его, удержать хрупкую надежду. И вдруг — как вспышка — в голове возникает другая, куда более тревожная мысль: Может с Майком что-то случилось..? Шатен замирает лишь на долю секунды — и тут же забывает о своей обиде. Всё внутри сжимается уже от другого беспокойства. Сердце начинает колотиться ещё сильнее, сбивая дыхание. Он срывается с места и направляется в сторону дома Уиллеров, сначала быстрым шагом, а затем почти бегом. Мысли путаются, накладываются одна на другую, рисуя тревожные, но обрывочные сценарии. Может, его просто задержали. Может, он не смог предупредить. Может, всё не так серьёзно, как кажется. Уилл старается держаться за эти мысли, не позволяя себе уходить дальше. Наконец вдали вырисовывается знакомый с самого детства дом. Тот самый. Где они проводили бесконечные часы, вместе рисовали, склонившись над листами так близко, что плечи почти соприкасались, спорили до последнего, отстаивая свои идеи, а потом всё равно смеялись, забывая, с чего вообще начали. Придумывали новые идеи для партии, растягивая их на дни, возвращаясь к ним снова и снова, будто это был их собственный маленький мир, в котором всё зависело только от них. Засиживались допоздна за фильмами, укутанные в пледы, с приглушённым светом экрана, делясь тихими комментариями и иногда просто молча смотря, когда становилось особенно интересно. Иногда разговоры уходили куда-то в совсем иное русло, о чём-то глупом, случайном или, наоборот, важном, и тогда время будто переставало существовать. Там всегда было тепло. Не только из-за света ламп или летних вечеров за окном, а из-за этого простого, спокойного ощущения рядом с ним, когда ничего не нужно было объяснять. Тёплые воспоминания вспыхивают резко, почти болезненно, словно контраст с настоящим делает их ещё ярче. Но Уилл слишком обеспокоен, чтобы позволить себе утонуть в них. Сейчас они лишь мешают, лишь сбивают с ритма. Изрядно вымотанный бегом, с горящими лёгкими и тяжестью в ногах, он делает последний рывок и оказывается прямо у двери Уиллеров. Обычно за ней слышится жизнь: шаги, голоса, тихое копошение. Сейчас — ничего. Тишина давит. Байерс, ни медля ни секунды, жмёт на звонок — резко, почти с отчаянием — и, не дожидаясь, стучит в дверь, сначала быстро, потом сильнее, настойчивее. Звук глухо разносится по дому… и тут же гаснет. Вновь наступает тяжёлое ожидание, растянутое до невыносимости. Секунды тянутся медленно, почти болезненно, и с каждой из них тревога внутри разрастается, заполняя всё, не оставляя места ни мыслям, ни дыханию. Паника всё же берёт верх над разумом, и, не выдержав, Уилл тянет ручку двери на себя — та, как и всегда, оказывается не запертой. Раньше он мог заходить сюда без всяких колебаний. Карен Уилер не раз повторяла, что за столько лет он стал почти частью семьи и не должен стоять на пороге, как чужой. Но Уилл никогда не злоупотреблял этим. Всегда звонил. Всегда стучал. Словно боялся нарушить что-то хрупкое, негласное, то, что держалось не на словах, а на доверии и привычке. Сейчас же всё кажется слишком важным, слишком срочным. Мысли всё ещё шумят в голове, не давая остановиться, не давая выдохнуть. И он, наконец, переступает этот невидимый порог. Как только Уилл оказывается внутри, в доме эхом отдаются его быстрые шаги и сбившееся дыхание. Воздух здесь кажется теплее, но не уютнее — наоборот, в нём есть что-то тяжёлое, застывшее. Тишина здесь уже не уличная — она другая, глухая, настораживающая, словно дом затаился. Он на секунду замирает, прислушиваясь, будто надеется уловить хоть какой-то знакомый звук — голос, шаги, скрип пола. Ничего. — Майк?.. — голос звучит чуть тише, чем он рассчитывал. И только тогда, из-за угла, появляется Майк, как обычно растрёпанный, словно его вырвали из какого-то важного занятия. Он замечает Уилла не сразу, и лишь когда тот подаёт голос, резко переводит взгляд. На мгновение всё внутри Уилла сжимается, на этот раз уже от облегчения. Он здесь и всё с ним в порядке. — Майк! — с облегчением вырывается у Уилла, почти радостно. Вся тревога, всё напряжение последних часов обрушивается разом, оставляя после себя только это простое, искреннее чувство спокойствия. Он делает полшага вперёд, почти не задумываясь, словно тело само тянется ближе, чтобы убедиться окончательно, что всё действительно нормально. Но что-то всё же настораживает. Взгляд Майка. В нём нет ни облегчения, ни удивления. Только усталость и что-то ещё… колкое, резкое, будто он уже заранее настроен на раздражение. Это мигом заставляет замереть на месте. — Что ты тут делаешь? — холодно бросает он, начиная спускаться по лестнице. Каждый его шаг звучит слишком отчётливо в этой тишине, будто отмеряет расстояние не только между этажами, но и между ними. Он останавливается чуть поодаль, не подходя ближе, оставляя между ними заметную дистанцию. — Ты не можешь заявляться сюда вот так. Без приглашения.— с каждым словом, Уилл чувствует нарастающее раздражение собеседника. И на мгновение всё то тёплое, что связывало их с этим домом — смех, вечера, разговоры, — будто отступает, стирается, оставляя после себя лишь неловкую, напряжённую пустоту. Где-то со второго этажа раздаётся взволнованный голос Эл: — Майк, ты в порядке? Кто там? — Да-да, уже иду! — откликается он, и в его голосе вдруг проскальзывает мягкость, почти забота, знакомая Уиллу не по наслышке. Эта перемена режет сильнее, чем резкость до этого. Уилл невольно замирает, улавливая этот контраст. Значит, дело не в настроении. Не в плохом дне. Значит… в нём. Мысль неприятно царапает изнутри. — Мы договорились… я подумал, что-то случилось… — неуверенно начинает Уилл, голос его звучит тише, чем он хотел бы, словно он сам уже заранее сомневается в своих словах. Но он не успевает договорить. — Я не могу поверить, что ты просто вломился сюда, просто потому что тебе что-то там показалось… — перебивает его Майк, и в его голосе нет ни капли прежнего тепла. Только раздражение, резкое и колючее. Он не даёт вставить ни слова, не даёт объясниться. Сокращая дистанцию, майк подходит ближе, слишком быстро, слишком решительно и, не особо церемонясь, выталкивает Уилла за порог. Тот почти не сопротивляется. Скорее от неожиданности, чем от согласия. Слова застревают где-то внутри, так и не находя выхода. Майк что-то недовольно бормочет себе под нос, почти не глядя на него, словно происходящее его лишь раздражает, но никак не задевает. И только на мгновение его взгляд всё же поднимается. Падает прямо на Уилла. Брови нахмурены, губы сжаты — и в этом взгляде нет ничего из того, что было раньше. Прежде чем дверь закрывается, Уилл успевает услышать: — Не повторяй это снова. И дверь захлопывается. Звук выходит резким, окончательным,  словно ставит точку там, где её не должно было быть. На секунду всё вокруг будто замирает. Уилл остаётся стоять на пороге, всё ещё не до конца понимая, как всё произошло так быстро. Как из тревоги получилось облегчение… а из облегчения — это. Он всё ещё смотрит на закрытую дверь, будто ожидает, что она вот-вот откроется снова. Что это просто недоразумение. Что сейчас всё вернётся на свои места, как он на это и надеялся с момента, как Майк согласился на прогулку. Но ничего не происходит. Они ведь должны были встретиться. Этот вечер должен был что-то изменить в них, сгладить, вернуть, сделать хоть немного лучше. Уилл ждал этого, держался за эту мысль, как за что-то надёжное. Ветер с улицы пронизывает насквозь, забираясь под одежду, холодом цепляясь за кожу. Тот самый весенний воздух, который ещё недавно казался свежим и лёгким, теперь ощущается пустым, чужим. За этой дверью осталась жизнь, свет, голоса. Всё то, к чему он так спешил. А снаружи только он. И это странное, тянущее чувство внутри, когда вроде бы ничего не произошло… но одновременно изменилось слишком многое. Он медленно отводит взгляд от двери, будто признавая то, что уже нельзя исправить. И впервые за весь вечер ему становится по-настоящему холодно.