What lies behind hatred

—Майк, ты и сам знаешь ответ.—  тихо говорит девушка, не отрывая взгляда от ошарашенного таким заявлением Уиллера. Он замирает, будто не сразу понимая услышанное. —Я тебя совсем не понимаю…—  глаза Майка бегают по лицу девушки, ища хоть какое-то объяснение происходящего. В голове становится непривычно пусто. Мысли не складываются, не цепляются друг за друга, лишь эхом раз за разом отзывается одна и та же фраза: «нам нужно расстаться». И с каждым повтором она звучит всё громче, вытесняя всё остальное. — Майк… — Эл делает небольшую паузу, тяжело выдыхая, будто собираясь с мыслями. — Ты хоть раз задумывался о том, как ты относишься к Уиллу? — её голос звучит тихо, без упрёка, без давления, в нём лишь спокойное, почти осторожное любопытство. — При чём здесь Уилл? Он мой лучший друг… — отвечает он чуть быстрее, чем следовало бы, словно эта мысль давно заучена и не требует размышлений. — Я хочу услышать не это, — мягко, но уверенно перебивает его Эл, не давая уйти от сути. Она на мгновение замолкает, подбирая слова, а затем продолжает, чуть тише: —Ты всегда относился к нему с особым трепетом, всегда относился к нему по-особенному. Это не идёт ни в какое сравнение ни с Лукасом, ни с Дастином…— Она на секунду опускает взгляд, будто сомневаясь, стоит ли говорить дальше, но всё же добавляет: — …ни со мной. Повисает короткая тишина. —Я не пытаюсь тебя упрекнуть— уже спокойнее говорит Эл,—но, как я и думала, ты и сам за собой этого не замечаешь,  я хочу чтобы ты, наконец, увидел это. Принял.— —Эл, я..- начинает Майк, но она не даёт ему закончить. —Нет! Даже не пытайся, просто выслушай меня,—её голос на секунду срывается, становится чуть громче, но почти сразу снова смягчается. Она осторожно накрывает его ладонь своей, и на её губах появляется лёгкая, почти грустная улыбка. —Ты помнишь нашу последнюю ночевку? Мы смотрели в ту ночь фильм, о котором ты без умолку говорил целую неделю, если честно, я согласилась посмотреть его только из-за этого,— она чуть усмехается, но в этом нет обиды, лишь спокойное принятие. —Но стоило тебе услышать голос Уилла по рации, как ты вмиг забыл о фильме. В ту ночь ему снились кошмары с изнанкой…— Эл на секунду замолкает, будто заново проживая этот момент. —Через десять минут ты уже выбежал из дома. Просто сорвался к нему. И знаешь, я совсем не злилась, я уже давно привыкла к подобным ситуациям, давно привыкла к твоим бесконечным рассказам о нём, ты готов говорить о нём целую вечность даже не замечая этого,— девушка по доброму усмехнулась своим же словам, продолжая: —Ты готов срываться к нему посреди ночи, готов променять любимые занятия по музыке, лишь бы ходить с ним на искусство, готов защищать его от нападков задир, готов тратить последние карманные деньги, чтобы взять его любимый снэк, готов часами тихонько наблюдать как он рисует… потому что это он. Ты понимаешь о чём я?— Но в ответ — тишина. Майк молчит, впервые не находя слов, и, кажется, впервые по-настоящему задумывается о том, что всегда считал само собой разумеющимся. Свои мысли Майк вслух произносить не решается. Это неправильно, что я творю.. Слова звучат в голове резко, почти чуждо, но с каждой секундой только крепче укореняются, не оставляя места сомнениям. В памяти вспыхивают один за другим моменты, связанные с Уиллом — слишком яркие, слишком живые, чтобы от них можно было просто отмахнуться. Короткие взгляды, случайные прикосновения, тихие вечера, наполненные чем-то большим, чем просто дружба. Но мысли вдруг сворачивают совсем в другую сторону. Перед глазами встают чужие лица, чужие взгляды. Те самые: колкие, цепкие, наполненные чем-то неприятным, от чего внутри всё сжимается. Раньше Майк не придавал им значения, не до конца понимая, откуда в них столько насмешки, столько странного интереса. Теперь всё становится слишком очевидным. Он. Он причина этих взглядов, Он причина тихих шёпотов за спиной, Он причина слухов, которые цепляются за имя Уилла, искажая его, делая неправильным. Майк сжимает челюсть, ощущая, как неприятное осознание медленно, но уверенно оседает внутри. Он причина, по которой Уилла задирают. Причина, по которой звучат эти глупые, жестокие слова. «Фея». Слово всплывает в голове и тут же вызывает резкое, болезненное отторжение. Он причина того, что Уилл страдает. И момент осознания бьет резко — Уилл, скорее всего, это понимает. Понимает… и всё равно остаётся рядом, чтобы не обидеть, не разрушить их дружбу. Эта мысль бьёт сильнее остальных. Потому что тогда всё становится ещё хуже. Значит, он не просто не защищает его. Он сам — часть того, от чего нужно защищать. — Спасибо, что открыла мне глаза… и прости меня за всё. Я понимаю, что должен разобраться во всём этом сам… — тихо говорит Майк, опуская взгляд, будто не в силах выдержать даже её спокойного, тёплого присутствия. Слова звучат ровно, почти так, как и должны звучать в подобный момент, но внутри они отзываются совсем иначе. Он говорит не о том, о чём думает она. В его голове всё уже выстроилось в болезненно чёткую картину. Каждое её слово, каждое наблюдение сложилось в единственный, по его мнению, логичный вывод. Если всё это правда… Если он действительно так смотрит на Уилла, так тянется к нему, так выделяет его среди остальных… Значит, именно это и нужно прекратить. Резко. Окончательно. И, если потребуется, любой ценой. Он не должен больше позволять этому продолжаться. Не должен давать Уиллу повода оставаться рядом. Не должен быть тем, из-за кого ему становится только хуже. Эта мысль закрепляется в сознании тяжёлым, холодным решением, от которого уже не получается отступить. — Я совсем не злюсь на тебя, держи это в голове, — с облегчением отвечает Эл, мягко улыбаясь, искренне веря, что наконец смогла донести до него главное. Её голос звучит спокойно, почти светло, и в этой улыбке есть надежда. Эл кажется, что он понял, что он, наконец, увидел то, что раньше ускользало, и теперь сможет всё расставить по местам, сможет двигаться дальше. Она не замечает, как в этот момент он лишь сильнее замыкается в себе. Как его взгляд становится отстранённее, глубже, будто он уже мысленно где-то далеко отсюда. И как её слова, сказанные с заботой, превращаются для него не в поддержку, а в окончательное подтверждение того, что он должен сделать. Подтверждение того, что он и есть причина. Корень проблемы. Сначала это звучит слишком громко, почти невыносимо, но чем дольше он держится за эту мысль, тем яснее она становится, тем отчётливее выстраивается в голове. Не как догадка. Как факт, который нельзя избежать. Корень. Не случайность. Не обстоятельства. Не чужие слова. А именно он. И от этого внутри что-то окончательно смещается. Потому что с корнем не договариваются. Его не пытаются аккуратно обойти, не оставляют «как есть», надеясь, что всё само уладится. Корень вырывают. Иначе он будет продолжать разрастаться, цепляться глубже, разрушать всё вокруг, даже если сначала это почти незаметно. Эта мысль оказывается пугающе простой. Если он — корень проблемы, значит, её нельзя просто приглушить или спрятать. Нельзя оставить хоть что-то. Её нужно искоренить. *** Первое время Майк отказывался принимать происходящее, убеждая себя, что всё это — лишь чрезмерная привязанность к лучшему другу, с которым он вырос и прошёл слишком многое, чтобы воспринимать это иначе. Ему казалось, что он просто слишком привык к Уиллу, что это нормально, что так бывает, когда человек становится частью твоей жизни настолько, что без него уже сложно представить повседневность. Но со временем эта мысль перестала работать. За последнюю неделю что-то внутри него начало постепенно ломаться, и это уже невозможно было игнорировать. Ему всё труднее становилось просыпаться по утрам, дни тянулись тяжело и бессмысленно, еда казалась безвкусной, а всё, что раньше приносило удовольствие, превратилось в выматывающую рутину, которую приходилось выполнять почти на автомате. Он больше не мог отвлечься, не мог переключиться на что-то другое, потому что мысли раз за разом возвращались к одному и тому же. К Уиллу. И в какой-то момент стало очевидно, что он больше не может притворяться, будто не понимает, что с ним происходит. Осознание пришло резко, без предупреждения, и оказалось слишком тяжёлым, чтобы просто отмахнуться от него. Его «привязанность» никогда не была просто дружбой, она с самого начала была чем-то большим, он просто не позволял себе это увидеть, потому что не хотел разрушать привычную картину мира, в которой всё было понятно и правильно. Ведь он всегда считал себя таким же, как все. Обычным. Нормальным. И мысль о том, что это может быть не так, пугала сильнее, чем он готов был признать. Но теперь это уже нельзя было отрицать. Майк всегда был влюблен в своего лучшего друга. И вместе с этим осознанием пришло не облегчение, а страх, потому что окружающий мир не оставлял места для подобных вещей. Смешки, шёпот за спиной, колкие взгляды — всё то, что раньше казалось чем-то далёким и не касающимся его напрямую, вдруг приобрело совсем другой смысл. Теперь это больше не было чем-то абстрактным, теперь это касалось его самого. И хуже всего было то, что он втянул в это Уилла. Майк слишком ясно понимал, как на них смотрят со стороны, какие выводы делают, какие слова звучат за спиной, и от этой мысли становилось только тяжелее, потому что он чувствовал свою вину. Он был причиной этих взглядов, этих слухов, этих насмешек, это ломало его всё сильнее и сильнее. Потому что теперь он знал правду о себе, он не мог поверить, что неосознанно втянул в это всё Уилла. Он ведь нормальный. А Майк собственными руками сделал так, что всё, что должно было обрушиться на него самого, вылилось по итогу на Уилла. Именно поэтому нужно запихнуть свое Я как можно глубже и в первую очередь позаботиться о Уилле, о том, кто оказался во всём этом не по своей воле, кто не заслуживал ни слухов, ни косых взглядов, ни этого напряжения, которое с каждым днём становилось только сильнее. Он не сдастся, даже если это будет означать ломать самого себя, шаг за шагом отрезая всё, что связывало его с Уиллом. Даже если будет больно. *** В Майке что-то изменилось.  И это вовсе не случайность,это выстроенный, почти болезненно продуманный план. План, которому он следует каждый божий день, не позволяя себе ни малейшего отступления. Сначала это казалось чем-то временным, чем-то, что можно будет скорректировать по ходу, но очень быстро стало ясно. Здесь нельзя ошибаться. Нельзя давать себе слабину. Его взгляд больше не притягивается к Уиллу при любой удобной возможности. Вернее… притягивается. Но теперь ему пришлось научиться это останавливать. Каждый раз это происходит одинаково: взгляд срывается сам, почти автоматически, по привычке, выработанной годами, и тут же резко одёргивается, будто за это можно наказать. Слишком долго. Слишком явно. Нельзя. Теперь он позволяет себе смотреть на него лишь изредка. Коротко, украдкой, когда уверен, что этого никто не заметит. Когда можно быстро убедиться, что тот рядом, что всё в порядке… и сразу же отвернуться, будто ничего не произошло. И вы бы знали, каких усилий ему это стоит. Не заглядываться на его улыбку, такую лёгкую, живую, от которой раньше всё внутри невольно теплело. Не задерживаться на больших зелёных глазах, которые смотрят на него с доверием, таким открытым, таким беззащитным, что от этого становится почти физически больно. Не смотреть на него на уроках, когда тот, чуть нахмурившись, сосредоточенно записывает что-то в тетрадь, иногда машинально закусывая губу, полностью погружённый в свои мысли. Он знает все эти мелочи. Слишком хорошо знает. И именно поэтому это так сложно игнорировать. Не смотреть. Не замечать. Не позволять себе даже этой малости. Но одних взглядов оказывается недостаточно. Слишком много привычек, слишком много мелочей, в которых он продолжает выдавать себя — поворачивается в его сторону, ищет его в толпе, реагирует быстрее, чем успевает подумать. Это нельзя контролировать наполовину. Значит, нужно идти дальше. Именно тогда Майк пересаживается, с нелепой, наспех придуманной отмазкой про зрение, которую он сам едва ли может произнести без внутреннего раздражения. Он знает, что это выглядит странно, знает, что это заметят. Но это не важно. Важно расстояние. Физическое. Видимое. Ощутимое. Чем дальше он сидит, тем проще не смотреть, тем проще не говорить, тем проще делать вид, что ничего особенного между ними никогда и не было. С касаниями всё оказывается ещё хуже. Раньше они были чем-то естественным, почти незаметным. Лёгкое прикосновение к руке, случайный толчок плечом, жест, который даже не осознаёшь. Теперь же каждое из них ощущается слишком остро. Словно разряд электричества, короткий, но пробегающий по всему телу, от которого не хочется отдёргивать руку, наоборот, хочется задержаться, почувствовать дольше, запомнить. И именно поэтому нельзя. Майк начинает избегать их намеренно. Отстраняется даже там, где раньше не задумывался бы, отмахивается, делает шаг назад, разрывает контакт быстрее, чем тот успевает стать чем-то большим.  Иногда это выходит резко. Иногда — почти грубо. Он это замечает, но не останавливается, потому что иначе нельзя, потому что стоит дать себе хоть малейшую слабину, как всё начнёт рушиться, и тогда страдать снова придётся Уиллу, а этого он допустить не может. Кстати говоря, насмешки действительно стали постепенно сходить на нет. Не сразу и не полностью. Всё ещё находятся те, кто выкрикивает вслед глупые, колкие слова, но теперь это происходит заметно реже. Реже Уилла зажимают у шкафчиков на переменах, реже цепляются без причины, реже бросают эти взгляды, от которых раньше хотелось сжаться. И этого оказывается достаточно. Достаточно, чтобы Майк убедил себя в том, что всё делает правильно. Что его план работает. Что это имеет смысл. Каждое такое изменение лишь укрепляет его в этой мысли, подталкивает идти дальше, не останавливаться, не возвращаться назад, даже если внутри всё сопротивляется. Хотя мысли сдаться приходят всё чаще, особенно в такие моменты, когда он видит последствия своего же плана не в насмешках окружающих, а в самом Уилле. Когда тот пытается начать разговор, как раньше, будто ничего не изменилось, будто между ними всё ещё можно вернуть одним простым словом. И каждый раз это заканчивается одинаково. Неловкой паузой. Сбитым ответом. Отстранённостью. И тем, как Уилл, не выдерживая, просто опускает взгляд и уходит, так и не сумев завязать привычный разговор. Вот тогда становится тяжелее всего, гораздо тяжелее, чем от любых взглядов или слов со стороны. В такие моменты всё внутри буквально тянет сорваться с места, догнать его, схватить за руку, остановить, не дать уйти вот так. Обнять, сказать что угодно, лишь бы стереть это выражение с его лица, вернуть всё обратно, хотя бы на пару минут и просто говорить с ним. О чём угодно. Обо всём сразу. Но Майк не двигается с места, потому что знает, что если сейчас поддастся, всё, что он так старательно выстраивал, рассыплется в тот же момент. И тогда всё начнётся заново. Но ведь Майк тоже не железный, и, наверное, не стоит винить его за это. За эти два месяца он настолько истосковался по Уиллу, что временами буквально не находил себе места, ловя себя на мысли, что готов на что угодно, лишь бы снова иметь возможность быть рядом с ним так, как раньше, без этих границ, без постоянного самоконтроля. И в какой-то момент он просто не выдержал. Сорвался. Согласился на эту чёртову прогулку. Он не смог отказать — не после того, как увидел этот взгляд, полный надежды, не после той почти детской, искренней радости, которая мелькнула в глазах Уилла, стоило ему услышать согласие. Это было слишком… настоящим, слишком живым, чтобы снова оттолкнуть. Но стоило Майку вернуться домой, как эйфория быстро сменилась холодным, отрезвляющим пониманием. Он совершил ошибку. Если он пойдёт на эту встречу, он не выдержит. Всё, что он так старательно выстраивал последние два месяца, треснет в тот же момент, стоит им остаться наедине. Все границы, все усилия, вся эта выстроенная дистанция. Всё это окажется бесполезным. Нужно было срочно что-то придумать. Пальцы сами тянутся к телефону, почти на автомате набирая давно заученный номер, а сердце отбивает чёткий, нервный ритм, пока в трубке тянутся гудки, слишком долгие, слишком напряжённые. — Эл! — голос срывается быстрее, чем он успевает его сдержать, стоит на другом конце услышать тихое «алло». — Ты сможешь… прийти сегодня ко мне? Мне нужно отвлечься, — быстро добавляет он, стараясь говорить ровно, но напряжение всё равно проскальзывает между словами. — Да, конечно. К пяти нормально будет? — её голос звучит спокойно, без лишних вопросов, словно она уже всё понимает. — Замечательно будет, очень жду тебя, — отвечает Майк, и в этих словах проскальзывает не только облегчение, но и искренняя благодарность. После расставания они не отдалились. Наоборот, стали ближе, но уже по-другому. Между ними не осталось той неловкости, которую обычно оставляют после себя разрушенные отношения. Не было напряжения, не было попыток что-то вернуть или притвориться, что ничего не изменилось. Всё стало… честнее. Эл стала первым и единственным человеком, которому Майк позволил увидеть себя настоящего, без попыток спрятаться за привычной уверенностью. Она знала о его чувствах к Уиллу, о его страхах, о том самом плане, который он так упрямо пытался довести до конца, и о том, к чему это в итоге приводило. И, несмотря на это, она осталась рядом, хоть она и перебывала в полнейшем шоке от трактовки своих же слов, и план казался ей полной бессмыслицей. Они учились быть рядом заново, уже без прежних ожиданий, без давления, без необходимости соответствовать чему-то. Просто как два человека, которым важно присутствие друг друга. И именно сейчас это ощущалось правильнее, чем когда-либо раньше. К пяти Эл, как и обещала, уже стояла на пороге дома Уиллеров, и дверь ей открыл Майк, встречая её с такой благодарной улыбкой, будто одно её присутствие уже облегчало всё происходящее. — Что ты натворил на этот раз? — без лишних предисловий спрашивает она, проходя внутрь и направляясь в гостиную, словно давно знает, что разговор будет не из лёгких. — Я согласился прогуляться с ним, — честно признаётся Майк, почти сразу опускаясь на диван, будто силы держаться на ногах внезапно закончились. Сейчас он особенно благодарен тому, что вся семья срочно уехала в другой штат к Нэнси — пустой дом будто глушит напряжение, не даёт ему разрастись ещё сильнее, потому что здесь нет лишних взглядов, лишних вопросов, лишних ушей. — И почему ты тогда не собираешься? — спокойно уточняет Эл, останавливаясь рядом. — Я никуда не пойду, — с трудом выговаривает он, проводя рукой по лицу, словно пытаясь стереть собственные мысли. Эл на секунду замирает, внимательно глядя на него. — Ты… просто собираешься его продинамить? — в её голосе нет резкости, скорее тихое недоумение. Майк отворачивается, избегая её взгляда. — Я так подумал… возможно, так он возненавидит меня. Тогда он перестанет тянуться ко мне, и всё точно получится, — он говорит это медленно, будто сам пытается убедить себя в правильности этих слов. Он всё-таки поднимает взгляд, надеясь увидеть в её глазах хотя бы тень понимания. Но её там нет. — Ты делаешь ему больно. И себе тоже, — тихо, но твёрдо отвечает Эл. — Я вообще не понимаю смысла твоего «плана». Её слова не звучат как упрёк, но от этого становятся только тяжелее. Майк сжимает губы, на секунду закрывая глаза, будто пытаясь удержать всё внутри. — Ты поймёшь потом… пожалуйста, давай не об этом, — почти умоляюще говорит он, резко переводя тему, будто боится, что если задержится на этом ещё хоть секунду, то просто сорвётся. — Как там твои успехи в астрономии? Эл тяжело вздыхает, явно не желая отпускать разговор, но всё же уступает, понимая, что сейчас давить бесполезно. — Нормально… — отвечает она, садясь рядом, и разговор постепенно уходит в сторону, хотя напряжение никуда не исчезает, оставаясь где-то между ними, тихим, но ощутимым. Стук в дверь сначала кажется чем-то далеким, почти нереальным, будто это просто звук из соседней комнаты или игра воображения, уставшего от собственных мыслей. Майк не реагирует. Продолжает сидеть, делая вид, что ничего не произошло, цепляясь за разговор с Эл, за любую мелочь, лишь бы не вставать, не проверять. Но стук повторяется и на этот раз он звучит отчётливее. Внутри всё неприятно сжимается. Майк замирает на секунду, будто заранее зная ответ, но всё равно надеясь ошибиться. — Ты кого-то ждёшь? — тихо спрашивает Эл, переводя на него взгляд. — Нет… — слишком быстро отвечает он, уже поднимаясь. Ноги будто сами несут его к выходу, хотя каждая мысль внутри кричит остановиться, не подходить, не открывать, сделать вид, что дома никого нет. Но он идёт, медленно, почти осторожно, будто от этого можно оттянуть неизбежное. Он выглядывает из-за угла. И в этот момент всё внутри обрывается. На пороге стоит Уилл. Когда Майк видит Уилла на пороге, внутри у него всё обрывается так резко, что на секунду он буквально теряется, забывая, как дышать и зачем вообще довёл всё до этого момента. Он ведь не должен был приходить, не сегодня, не так, не после всего, что Майк так старательно выстраивал последние два месяца, убеждая себя, что именно это — единственный правильный выход. Но Уилл стоит перед ним, живой, настоящий, с этим знакомым взглядом, в котором слишком ясно читается облегчение, и от этого становится только хуже, потому что Майк слишком хорошо понимает, что это чувство направлено на него. И именно это нужно разрушить, прямо сейчас, пока он ещё может держать себя в руках, пока не сделал шаг навстречу и не перечеркнул всё. — Майк! — звучит его голос, почти радостно, и в этом одном слове слишком много всего, от чего внутри болезненно сжимается. На долю секунды Майку кажется, что он не выдержит, что сейчас подойдёт ближе, сократит это расстояние и скажет, что всё в порядке, но он заставляет себя остаться на месте, буквально удерживая себя, потому что понимает — стоит сделать хоть один шаг, и он уже не сможет остановиться. Он цепляется за раздражение, за холод, за любую эмоцию, которая способна перекрыть всё остальное, потому что только так он ещё может контролировать себя. — Что ты тут делаешь? — бросает он, и собственный голос звучит чуждо, холоднее, чем он рассчитывал, но он не даёт себе времени это осмыслить. Он начинает спускаться вниз быстрее, чем нужно, почти сбегая по ступеням, потому что расстояние становится невыносимым, а близость — ещё опаснее, и останавливается чуть поодаль, намеренно не подходя ближе, словно это единственное, что удерживает его от ошибки. — Ты не можешь заявляться сюда вот так. Без приглашения.— с каждым словом он чувствует, как внутри всё протестует, как хочется сказать совсем другое, но он продолжает, потому что знает — иначе нельзя. Где-то сверху раздаётся голос Эл: — Майк, ты в порядке? Кто там? — Да-да, уже иду! — откликается он, и голос сам по себе смягчается, потому что с ней не нужно притворяться так же жёстко, но в ту же секунду он понимает, как это выглядит со стороны, и это только сильнее давит. Он не смотрит на Уилла в этот момент, потому что знает — если посмотрит, увидит реакцию, и тогда всё начнёт рушиться быстрее, чем он успеет это остановить. — Мы договорились… я подумал, что-то случилось… — начинает Уилл, и в его голосе звучит сомнение, от которого внутри становится только тяжелее. Майк не даёт ему договорить. — Я не могу поверить, что ты просто вломился сюда, просто потому что тебе что-то там показалось… — перебивает он резко, почти грубо, намеренно усиливая каждое слово, потому что понимает… иначе не сработает. Он не даёт вставить ни слова, не даёт объясниться, потому что если услышит его до конца, просто не выдержит. Он сокращает дистанцию слишком быстро, почти резко, но не для того, чтобы быть ближе, а чтобы закончить это как можно скорее, и, не особо церемонясь, выталкивает Уилла за порог, почти не глядя на него, потому что знает, если задержит взгляд хоть на секунду дольше, всё пойдёт не так. Слишком знакомое лицо. Слишком живые глаза. Он что-то бормочет себе под нос, сам не до конца понимая, что именно, лишь бы заполнить тишину, лишь бы не слышать собственные мысли, но в какой-то момент всё же поднимает взгляд. И это становится ошибкой. Потому что он видит его. На секунду внутри снова всё даёт трещину, и это ощущение почти заставляет его остановиться, но он уже не может отступить. — Не повторяй это снова.— слова звучат жёстко, но, возможно, именно так и нужно, чтобы это действительно сработало. Дверь захлопывается почти сразу, резко, окончательно, словно отсекая всё, что осталось по ту сторону, и только когда между ними оказывается преграда, Майк наконец позволяет себе сделать вдох — тяжёлый, сбившийся, с ощущением, будто он только что сделал именно то, что должен был. —Какой же ты придурок.— слышится за спиной голос Эл. —я знаю…