Врываюсь внезапно

Звук затихающего баса ещё вибрировал где-то в грудной клетке, когда свет в зале медленно погас, оставляя после себя только тёплый, оранжевый полумрак дежурных ламп. Оля стояла в центре сцены, тяжело дыша, чувствуя, как голос чуть сел. Тело гудело от напряжения — каждый мускул, каждая кость напоминали о себе тупой, сладкой болью. Она сделала шаг вперёд, к краю сцены, и улыбнулась — впервые за последние четыре часа. — Всё. Спасибо всем! Вы — космос! И этот космос мы повторим 24 апреля. — с усталостью, но гордо произнесла Оля всей команде. Репетиция длилась почти девять часов. Они прогоняли каждый номер по три-четыре раза: сначала свет, потом танцоры, потом она, потом всё вместе — и снова, пока каждое движение не стало идеальным. Хореограф Виталик подошёл к ней, вытирая шею полотенцем. — Оль, ты сделала это. Я смотрел со стороны — это было мощно, серьёзно. Наконец-то ты звучишь и двигаешься так, как должна. Она положила ему руку на плечо, чувствуя, как дрожат пальцы — от перенапряжения, не от волнения. — Если бы не ты, я бы до сих пор вспоминала, как танцевать так, что бы зажигать всех вокруг. Спасибо, Виталь, обожаю тебя. — с благодарностью ответила она ему. Они обнялись коротко, по-рабочему, но в этом объятии было что-то родное — то, что появляется только после месяцев совместного ада. Виталик хлопнул её по спине и ушёл к звукорежиссёру, уже размахивая руками и что-то объясняя. Оля спустилась со сцены, и сразу к ней подлетела Милена — её директор, девушка с вечно забитым ежедневником на телефоне и глазами загнанной лошади. — Оль, Гоша уже на парковке, ждёт. Лучик спит, няня подтвердила. Завтра у тебя выходной до двух, потом подгонка костюма. Я все подробности скину в телеграм. — затараторила она. — Милеш, — Оля остановилась, взяла её за запястье. — Ты тоже езжай домой, без звонков, без правок. Я сказала. Мы все устали как черти, нужна передышка перед последним рывком. Милена замялась, хотела возразить, но встретилась с её взглядом — усталым, но твёрдым — и сдалась. — Договорились. Завтра позвоню ровно в двенадцать. — кивнула она в ответ. — Позвонишь в час, — поправила Оля, и они обе усмехнулись. Она накинула верхнюю одежду, на ходу стягивая резинку с волос. Волосы упали на плечи тяжелыми прядями, но она не замечала этого. Она вообще почти ничего не замечала за пределами сцены последний месяц. Выход на парковку встретил её прохладой. Москва дышала апрельской сыростью, мокрым асфальтом и весенней свежестью. Она увидела чёрный Range Rover, приглушённые фары, и Гошу — он стоял рядом с открытой дверью, не в машине, а именно рядом, опершись на крышу, и курил. Это было странно, ведь совсем недавно он уверял Олю, что бросил. — Ты же бросил, — сказала она вместо приветствия, подходя ближе и чувствуя, как её голос срывается от усталости. — Бросил, — ответил он, затягиваясь последний раз и туша окурок кроссовком. — Иногда хочется напомнить себе, что я жив. Она хмыкнула — беззлобно, просто как выдох — и скользнула на пассажирское сиденье. Салон пах кожей, его одеколоном и детским кремом. Этот запах ударил ей в нос, и она почувствовала, как внутри что-то сжалось, потянулось, заболело. Гоша сел за руль, захлопнул дверь. На мгновение в машине повисла тишина — плотная, почти осязаемая. Он завёл двигатель, тронулся с места, и только тогда она заговорила, глядя прямо перед собой, в стекло, в полосу огней. — Гош, Луч точно спит? — голос у неё был сухой, будто вся пыль из концертного зала навсегда осела на связках. Она откинула голову на подголовник и прикрыла глаза. Под веками всё ещё пульсировал свет софитов — зелёный, красный, белый, она видела его даже с закрытыми глазами. — Спит, — коротко сказал Гоша. Он скользнул по ней взглядом, но сразу вернул глаза на дорогу. — Светлана сказала, съел всё до крошки, и уснул под твою «Я просто люблю тебя». Представляешь? Под мамину песню. Оля не улыбнулась. Только повела плечом, будто стряхивая что-то липкое — может, усталость, может, его слова. — Я звонила ему в семь. — Она помолчала, пальцы сами собой сжались в кулак на колене. — Он сказал, что скучает по мне. — Он всегда говорит, что скучает. — Гоша помолчал и добавил чуть тише, с нажимом, который она сразу почувствовала: — И по тебе тоже. Оля резко открыла глаза. Повернула голову к нему и резко спросила: — Ты сейчас на что намекаешь? — Ни на что. Я просто говорю то, что есть, Оль. — Он говорил ровно, без агрессии, но в голосе проскальзывала усталость, которая была старше этой ночи, старше полугода репетиций. — Луч видел маму четыре дня назад, ты пришла поздно, поцеловала его в лоб, он даже не проснулся. Ты это помнишь? Она помнила этот поцелуй — торопливый, сухими губами, в тёплую детскую макушку. И помнила, как стояла потом над кроваткой и смотрела, как он дышит, сжав кулачок у щеки. Помнила, как хотела лечь рядом, но не могла — голова была занята хореографией, светом, треками, этим чёртовым шоу, которое должно было стать её триумфом после всех провалов. — У меня репетиции, — сказала она жёстко, будто захлопывая дверь. — Ты знаешь. Это шоу — всё. Если я провалюсь, мне конец. — Ты не провалишься. — Гоша произнёс это спокойно, даже с какой-то странной уверенностью. — Я видел запись с прогона, ты безупречна, Оленька. Слово «безупречна» упало между ними, как камень, она почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее — нет, даже не злость, а какая-то глухая, усталая ярость. Она отвернулась к окну. За стеклом неслись огни ночной Москвы, мокрый асфальт отражал вывески, чёрные силуэты машин проносились мимо. Город проносился мимо. Город, который видел её падения — громкие, грязные, с заголовками в жёлтой прессе. Город, который теперь должен был увидеть её золотой восход. — Я не хочу быть безупречной, — сказала она тихо, почти себе, но так, чтобы он услышал. — Я хочу после всего этого дерьма — после той грязи, которую на меня выливали год от года, после того, как меня раздели и смешали с землёй, — я хочу выйти на сцену и доказать всем что я лучше. Почувствовать, что я жива, что я не ошиблась, когда ушла в соло. Что я не ошиблась, когда начала всё сначала. — Ты не ошиблась. — спокойно ответил Гоша. — Откуда ты знаешь? — В её голосе звякнул металл. Она повернулась к нему всем корпусом, и в темноте салона её глаза блестели — зло и устало одновременно. — Ты вообще когда-нибудь сомневался? Ты как машина, Гош. Работа, дом, сын, ждать жену с репетиции. Каждый день одно и то же. Ты меня вообще чувствуешь, или тебе просто удобно, что я есть? Он сжал руль чуть сильнее и в салоне повисла тишина. Гоша молчал несколько секунд, и она уже хотела отвернуться, уже приготовилась к очередному спору, который заканчивается ничем, — но он заговорил. Тихо, четко и без претензий. — Я чувствую, что ты сейчас упадёшь от усталости, любимая. Я чувствую, что завтра тебе нужно выспаться. И что я... — Он запнулся, сглотнул, и его голос стал ниже, почти хриплым. — Я всё ещё здесь. Даже когда ты не смотришь в мою сторону. — Ты здесь, потому что ты привык и тебе удобно, — огрызнулась она. — Потому что у тебя статус, дом, нормальная семья. Мы же ради картинки, Гош, забыл? Машина замедлила ход. Он остановился на красный свет — пустой перекрёсток, ни одной машины вокруг, только дождь моросит по лобовому стеклу. Гоша повернулся к ней, и она увидела его лицо: спокойное, усталое, с тенями под глазами, которых раньше не замечала. В его глазах — тёмных, глубоких — было что-то, отчего у неё сжалось сердце. Боль, которая жила в нём все эти шесть с небольшим лет, пока она строила сольную карьеру, падала, поднималась, убегала, возвращалась. — Оля. — Его голос был ровным, но в нём вибрировало что-то, что заставило её замолчать. — Я знаю, что ты меня не любишь так, как я тебя. Я знаю это почти с самого начала, с того дня, когда мы подписывали документы в загсе, и ты улыбалась фотографу, но не мне. Но я тебя ни разу не подвел. Ни когда твой первый сольник провалился, ни когда пресса тебя хоронила, ни когда ты не могла спать и ревела у меня на плече на кухне в три ночи. Я держал тебя за руку — помнишь? Когда тряслись колени и ты не могла выйти на сцену. Я держал тебя каждую ночь, пока ты строила эту чёртову башню, и если ты сейчас рухнешь, я тебя подниму. Слышишь? Не ради картинки, а ради тебя. Она замерла. Слова повисли в воздухе — тяжёлые, настоящие. Она вдруг почувствовала, как в груди что-то дрогнуло, треснуло, будто лёд, который она носила внутри годами. Она сглотнула — в горле пересохло. — Гош... — начала она, но голос сорвался. — Не надо, — мягко перебил он, коснувшись её руки — тёплой ладонью накрыл её холодные пальцы, сжал на мгновение, но не задержался, отпустил. — Я знаю, что ты скажешь. Ты устала. Мы оба устали. Давай просто доедем до дома, ты обнимешь Луча, даже спящего, но обнимешь. А завтра будем решать, что делать дальше. Оля отвернулась к окну. И тут — неожиданно для себя самой — она почувствовала, как глаза защипало. Слёзы потекли сами собой — не громко, не истерично, а тихо, солёно, по щекам, смешиваясь с остатками макияжа. Она не вытирала их, просто смотрела, как в мокром стекле тает свет фонарей — жёлтые и белые пятна расплываются, текут, исчезают. И думала: послезавтра концерт. Самый главный концерт в её жизни. Через два дня она выйдет на сцену и докажет всем, что SEREBRO было только началом, что она — Оля Серябкина — не сломалась ни тогда, ни сейчас. Что она лучше в соло, чем... Но сейчас, в этой машине, с человеком, которого она конечно же любила, но как друга, который знал её до дна, знал все её шрамы и всё её враньё, — сейчас она вдруг почувствовала, что не хочет никому ничего доказывать. Она просто хочет, чтобы её крепко обняли и сказали: «Ты справишься. Ты всегда справлялась». — Гоша, — шепнула она, всё ещё глядя в окно, всё ещё не вытирая слёз. — Останови у круглосуточного. Купи мне какую-нибудь дурацкую шоколадку. — Будет тебе дурацкая шоколадка. — Он взглянул на неё — коротко, с той самой полуулыбкой, которая появлялась у него только в редкие моменты, когда она позволяла себе быть слабой. Машина свернула к супермаркету, свет вывески ударил по глазам, и на минуту в салоне стало почти тепло, почти как дома. И Оля кажется оттаяла, сбросив с себя всю броню, под действием хронической усталости. Утро следующего дня встретило Олю серым, тяжёлым небом за окном. Она проснулась в пустой постели — Гоша уже уехал, оставил на подушке записку: «Доброе утро. Луч гуляет со Светой. Ты умница, хорошего дня тебе. Люблю». Она прочитала это слово — «люблю» — и почувствовала, как внутри шевельнулось что-то тёплое и одновременно колючее. Словно она взяла в руки что-то дорогое, но чужое. Положив записку на тумбочку, она пошла в душ, стараясь не думать о том, что через тридцать часов она выйдет на сцену перед четырьмя тысячами человек. Вода была горячей, почти обжигающей, она стояла под струями, закрыв глаза, и чувствовала, как пар проникает в поры, размягчает мышцы, смывает остатки вчерашней усталости. Тело всё ещё ныло после репетиции, но это была приятная боль — боль проделанной работы. Она провела руками по лицу, сжимая пальцами переносицу, и выдохнула. — Ты справишься, — сказала она вслух. Голос в пустой ванной прозвучал глухо, но убедительно. После душа она сделала лёгкий завтрак — омлет, авокадо, кофе. Есть не хотелось, но она заставила себя. Организм должен был работать как часы. Она знала эту грань — между голодом и нервным комом в горле. И знала, что переступать её нельзя. В двенадцать ей позвонила Милена, и предупредила, что через полчаса будет у неё. Они поехали в салон — не в обычный, а в тот, куда Оля ходила всегда, и особенно перед важными событиями. Частный, с белыми стенами, запахом лаванды и тихой музыкой, где мастера знали её имя и не задавали лишних вопросов. Первым делом — волосы. Оля сидела в кресле, и снимала видео обзор, как её мастер Иван смешивает состав в миске, готовясь к процедуре окрашивания. — Сегодня будем делать огонь, — сказал Иван, улыбаясь в камеру, глядя на неё в зеркало. — Под софиты будет гореть, честное слово. — Делай, — кивнула Оля. — Чтобы горело, чтобы ослепляло. Он улыбнулся и принялся за работу. Кисточка скользила по прядям, прохладный состав щипал кожу головы, но Оля терпела. Она смотрела на себя в зеркало и видела не просто женщину в кресле — она видела ту, что завтра выйдет на сцену, ту, что поднимется из пепла. Она достала телефон и запостила несколько сторис. Пальцы чуть дрожали, когда она нажимала «опубликовать». Она знала, что за этим последует: комментарии, лайки, чьи-то вздохи, чьи-то колкости. Она давно перестала читать комментарии, но привычка выкладывать — осталась. Это был ритуал, способ сказать миру: «Я здесь, и я иду дальше». Через два часа она вышла из салона с волосами, которые переливались на свету, как расплавленный шоколад. Лёгкий макияж — только кожа и ресницы, чтобы лицо отдохнуло перед завтрашним тяжёлым гримом. Она чувствовала себя обновлённой, но в груди всё равно разрасталось волнение и трепет. Они с Миленой заехали ещё в одно место — на примерку финального платья. Не того, что будет на сцене, а того, в котором она появится на встрече с прессой, перед шоу. Она стояла перед зеркалом, поворачиваясь и так и эдак, и Милена одобрительно цокала языком, пуская слюни. — Ты как с обложки, Оль, серьёзно. Я просто потекла, во всех смыслах этого слова. — жадно сглотнула Милена, изучая её взглядом с ног до головы. — Спасибо, милая, — улыбнулась Оля, но в зеркале увидела не улыбку, а напряжение. Глаза выдавали всё, как всегда. К вечеру, когда город зажёг огни, она наконец вернулась домой. Усталость навалилась внезапно — как только она перешагнула порог, мышцы будто выключились. Она скинула пальто в прихожей, не глядя повесила его на вешалку, и пошла на звук голосов. Из гостиной доносился смех — детский, звонкий, и женский, низкий, родной. Оля остановилась в дверях и облокотилась о косяк. На ковре посреди комнаты сидел Лука, растрёпанный, в смешной пижаме с динозаврами, и строил башню из огромных пластиковых кубиков. Напротив него сидела Людмила Борисовна — её мама. — Нет, Лука, этот кубик сюда не поместится! — смеялась мама, пытаясь удержать конструкцию. — Ты что, инженер-вредитель? — Я строю космодром! — серьёзно ответил Лука и водрузил кубик на шаткую вершину. Башня качнулась, но устояла. — Мамочкааа! Он заметил её первым. Вскочил, топоча маленькими ножками, и бросился к ней, обхватив за ноги. — Мама! Ты вернулась! Смотри, я построил ракету! Она улетит на Луну! Оля присела на корточки, обняла его, прижала к себе, чувствуя, как маленькое горячее тельце прижимается, как пахнет от сына детским шампунем и чем-то сладким. Она поцеловала его в макушку и закрыла глаза на секунду. — Я вижу, малыш. Это самая лучшая ракета. Ты мой гениальный конструктор. — улыбнулась она. Луч отстранился, посмотрел на неё серьёзными глазами — такими же тёмными, как у неё — и сказал: — Мама, у тебя волосы блестят. Как у принцессы. — А ты мой главный принц. — Оля впервые за день рассмеялась искренне. — Я не принц! Я космонавт! — обиженно надул губы Лука и побежал обратно к башне, которая уже начала заваливаться набок. Тут же к её ногам подбежала Буся, ласковый черный шпиц, радостно просясь на ручки. Оля немного потискала и её. Подарив каждому частичку себя, она вновь поднялась на ноги, и её взгляд встретился со взглядом мамы. Людмила Борисовна смотрела на неё внимательно, чуть прищурившись — тем особым, материнским взглядом, который видит всё, даже то, что спрятано глубоко. — Ну, здравствуй, звёздочка, — тихо сказала она, поднимаясь с ковра. — Выглядишь... невероятно свежо. Волосы покрасила? — Ага, — Оля подошла и поцеловала мать в щёку. — Обновила цвет, на сцене будет блистать. — И так блистаешь, — усмехнулась Людмила Борисовна, но в глазах мелькнула тревога. — Устала? — Есть немного, но это хорошая усталость. Я почти готова. — устало улыбнулась Оля. Они прошли на кухню и Людмила Борисовна налила чай, поставила на стол тарелку с пирожными, будто знала, что Оля вернётся голодная. Лука остался в гостиной, увлечённо бормоча что-то про космос и инопланетян. Оля села за стол, обхватила чашку ладонями — тёплая керамика приятно грела холодные пальцы. Она сделала глоток и почувствовала, как чай разливается внутри теплом. — Ну рассказывай, — мать села напротив, сложив руки на столе. — Завтра большой день. Как ты? Волнуешься? — Волнуюсь, — честно призналась Оля. — Но не так, как раньше. Раньше я боялась, что провалюсь, а сейчас... сейчас я просто хочу сделать это. Выдохнуть, показать, что я это я, что я продолжаю строить свою карьеру не смотря ни на что. — Ты никогда не ломалась, — твёрдо сказала мать. — Ты гнулась, да, но не ломалась. Я тобой горжусь, ты знаешь. Ты всегда возрождалась из пепла, даже после того, как... — Людмила Борисовна запнулась, понимая, что не стоит озвучивать вслух. Оля отвела взгляд. Эти слова всегда заставали её врасплох. Она не умела принимать похвалу от близких — слишком привыкла к критике, к токсичным заголовкам, к тому, что её разбирали на части. И сейчас, уловив смысл того, что не произнесла мама, она на мгновение провалилась в себя. — Спасибо, мам. — тихо ответила она. — Слушай, — Людмила Борисовна подалась вперёд, — по поводу завтрашнего вечера. Я хочу понять логистику. Во сколько выезжаем, куда, что с Лучиком? Мы все приглашены, Гоша сказал, у нас места в VIP-ложе. Оля кивнула, собираясь с мыслями. — Завтра я уезжаю из дома в два часа дня. Сначала гримёрка, саундчек, пресса. В шесть открытие дверей для зрителей, в восемь начало шоу. — Она говорила чётко, будто по сценарию, но в голосе проскальзывало лёгкое волнение. — Вас встретят у служебного входа, Милена и Макс проведут. Луча лучше покормить до ухода, потому что после шоу будет банкет. Напомни пожалуйста об этом Светлане, что она завтра у нас на ночь остается. Я не знаю, когда мы все освободимся. — Я всё организую, не переживай. — Мать внимательно смотрела на неё. — А Гоша? Он поможет? Оля сделала ещё глоток чая, чтобы выиграть время. — Гоша будет рядом, он обещал. — Она помолчала, отводя взгляд. — Он всегда держит слово. Людмила Борисовна прищурилась. Она была не из тех матерей, которые лезут в душу с кувалдой, но и не из тех, кто закрывает глаза на очевидное. Все же, она знала и помнила разницу в эмоциях Оли, касаемо разных людей в её жизни. — Оля, — начала она осторожно, — как у вас с ним, всё нормально? Оля поставила чашку на стол и посмотрела на мать. В её взгляде не было злости или раздражения — только лёгкая усталость и прозрачная, почти стеклянная честность. — Всё нормально, мам. Мы работаем, воспитываем нашего зайчика. У нас есть быт и планы на будущее. — Она слегка улыбнулась, но улыбка не коснулась глаз. — Он хороший человек, я ему очень благодарна за всё. — За всё — это понятно, — мать чуть покачала головой. — А чувства? У тебя есть к нему чувства то остались? Оля отвела взгляд, и провела пальцем по краю чашки. Внутри неё что-то шевельнулось — не боль, не тоска, а какое-то глухое, давнее признание самой себе, которое она никогда не произносила вслух. — Он мой друг, — сказала она наконец тихо. — Самый надёжный, самый верный. Я уважаю его, и я хочу, чтобы он был счастлив. Мне рядом с ним хорошо и спокойно. Мне стабильно, я как за каменной стеной. Людмила Борисовна вздохнула. Она услышала то, что было сказано между строк, но настаивать не стала. Ей было с чем сравнить Олино состояние и настроение, но она не имела права вмешиваться, а тем более будоражить старые раны. — Ладно, звёздочка. — Она встала, подошла к Оле и обняла её за плечи, поцеловала в макушку — так же, как Оля недавно целовала Лучика. — Ты главное завтра выйди и сделай их всех. А остальное... остальное приложится. Оля прикрыла глаза, чувствуя тепло материнских рук. На секунду ей захотелось расплакаться — от усталости, от любви, от страха и надежды, которые смешались в груди в тугой клубок, но она сдержалась. Взяла себя в руки, как делала всегда. — Спасибо, мам. — Она поднялась, поцеловала мать в щёку. — Бабуле тоже передай от меня мою любовь, и что я жду её завтра. Я пойду к Лучу, посижу с ним перед сном. — Иди, — кивнула Людмила Борисовна. — А я посуду помою и уеду. Ты завтра будь собой, слышишь? Той самой, которая идёт напролом. — Я буду, — пообещала Оля. Она вышла из кухни и направилась в гостиную, где Луч уже почти достроил свою башню. Он сидел на полу, высунув язык от усердия, и водружал последний кубик на вершину. — Оля, смотри! — закричал он, когда конструкция выдержала. — Я построил! Она не падает! — Ты гений, — серьёзно сказала Оля, садясь рядом с ним на ковёр. — Настоящий строитель космодромов. Она обняла его со спины, прижав к себе, и они вместе смотрели на шаткую, но устоявшую башню из ярких кубиков. За окном темнело московское небо. До концерта оставалось меньше суток. И впервые за долгое время Оля почувствовала, что готова. Что бы ни случилось завтра, у неё есть ради кого возвращаться домой. Наступил день икс. В гримёрке с высокими потолками, зеркалами в пол, горячими лампами по периметру — и везде, куда ни глянь, суета, Оля настраивалась на своё шоу. Люди в чёрном с рациями сновали туда-сюда, пара охранников молчаливой стеной были рядом, техники проверяли мониторы, визажистки раскладывали кисти, костюмерша держала в руках платье, и дула на него, сдувая невидимые пылинки. Оля сидела перед зеркалом в белом халате, с волосами, уложенными в крупные локоны, и смотрела на своё отражение. Сердце колотилось где-то в горле, но лицо оставалось спокойным. Она научилась этому за годы — отделять внутреннее от внешнего. — Оль, — вбежала Милена, держа в руках планшет и стакан с зелёным смузи, — пресс-вол перенесли на 17:30, потому что приехали ребята из «Муз-ТВ», хотят личное интервью. Макс сказал, что да, но только десять минут. — Десять — нормально, — кивнула Оля, принимая смузи и делая глоток. — Они хорошие ребята, не сливают грязь. — Ещё Костя передал цветы, — Милена поставила на столик огромный букет белых пионов в крафтовой упаковке. — И записку: «Серябкина, ты — стихия. Порви их всех. Твой Лакоста». Она тепло улыбнулась на этот милый жест. Костя был другом, настоящим, сегодня вокруг неё соберутся те, кто должен быть здесь. Правда, с некоторыми, кого Оля хотела видеть на концерте, не удалось договориться, так как у них тоже были выступления в этот день. В этот момент дверь гримёрки распахнулась без стука, и в комнату влетел Максим, правая рука, её боевой друг последние несколько лет. — Оля! Твою мать, я только что с прогона света! — Он был на взводе, но излучал дикую энергию. — Там зал — пиздец! Битовка нараспашку, работает как часы, свет бьёт так, что у оператора слёзы из глаз! Ты выйдешь — и они охуеют, честное слово! — Только без мата, — усмехнулась Оля, но в глазах у неё зажглось что-то живое, настоящее. — У нас и дети в зале будут. — Дети подождут, — отмахнулся Максим и подошел ближе, наклонившись к самому уху. — Ты готова? Оля посмотрела на него в зеркало, вспоминая бесчисленные концерты. — Я готова с десяти лет, — тихо сказала Оля. — Тогда пошли рвать зал, мать. — Макс хлопнул её по плечу и выпрямился. — Милена где? — спросила Оля, поправляя халат, вставая. — В зале, прыгает вокруг звукорежиссёра, — фыркнул он. — Она как наседка, честное слово. Сказала, что подойдёт через пять минут, чтобы лично тебя проводить до кулис. Оля на некоторое время отключилась от происходящего. Ей нужно было несколько минут тишины, чтобы настроиться. Она пропустила через себя все моменты, которые вызывали в ней самые высокие чувства. Начало карьеры в SEREBRO, их растущая популярность, выход на мировой уровень, жёсткие перепады, после ухода Лены, которые удалось преодолеть не сразу, уход с лейбла, прекращение общения с Фадеевым, старт сольной карьеры... Всё пронеслось перед глазами с неимоверной скоростью, и снова вызвало внутри уйму чувств. — Оля, — сказал Рагулин, и его голос прозвучал спокойно и весомо, как удар метронома, — у нас всё по таймингу. Ты выходишь в 20:10. Пролог — минута сорок, потом твой выход на подъёмнике. Всё проверили трижды. Я лично. — Значит, я в надёжных руках, Макс, — улыбнулась она. — Не просто в руках, а в руках профессионала, — поправил Макс с лёгкой усмешкой. — Пойдём, провожу до сцены. Она встала и бросила последний взгляд на себя в зеркало. Оттуда на неё смотрела женщина с идеальными волосами, с ровным макияжем, но с глазами, в которых горел лесной пожар. — Где мои? — спросила она, уже выходя из гримёрки. — В випке, — коротко ответил Макс. — Гоша привез Людмилу Борисовну и Веру Алексеевну, все в порядке. Олег и все остальные уже подъезжают. Оля почувствовала, как внутри вновь появилось волнение. Она коротко кивнула и пошла за Максом по длинному коридору — мимо бегающих админов, мимо грузчиков с декорациями, мимо танцоров, которые разминались, стоя у стены. Все оборачивались, кто-то желал удачи, кто-то просто смотрел с уважением. — Оля, — остановил её Макс перед выходом к сцене. Он обернулся к ней, и впервые за долгое время в его взгляде не было деловитости, а была человеческая, тёплая забота. — Ты сделала это. Ты пришла сюда через всё дерьмо, через всю грязь. Я был с тобой все это время, я все помню. Сейчас ты выйдешь, и этот зал будет твой. Весь, целиком и полностью. Оля сглотнула, чувствуя, как в горле встал комок. — Спасибо, Рагулечка. — нежно обняла его Оля. — Не за что. — Он хлопнул её по плечу. — Ты выходишь через тридцать секунд. Готова? — Готова, — сказала она твёрдо. Милена подбежала и встала рядом, желая удачи. — Зажги, как ты это умеешь, — шепнула Милена. — Я буду за кулисами. Если что — я здесь. Оля выдохнула. Свет погас. Зал взревел. И она шагнула на сцену. Дальше всё было как во сне — или как в огне. Она пела так, как не пела никогда. Каждая нота, каждое движение были выверены до миллиметра, но при этом наполнены такой дикой, первобытной энергией, что зал не дышал — он кричал. Лазеры резали воздух, подъёмники взлетали, танцоры двигались как единый механизм, а она стояла в центре этого урагана и чувствовала, как каждый мускул, каждая клетка тела работают на пределе. Все взаимодействия с другими артистами были приняты залом на ура, особенно когда на сцену вышли Катя Кищук и Полина Фаворская, с которыми Оля анонсировала возродить лучший состав группы на этот вечер. К середине шоу она чуть сорвала голос — не от усталости, а от того, что пела так громко и так честно, что связки просто не выдерживали. Но она не останавливалась. Она выкрикивала последние куплеты хрипло, надрывно, и зал подпевал ей — четыре тысячи человек, которые знали каждое слово. Финал она отыграла на бис. Она села на край сцены и спела акустическую версию своей самой откровенной по мнению фанов песни «Спутники». Тишина стояла такая, что было слышно, как гудит усилитель. А потом — овации, стена звука. Оля закрыла глаза и улыбнулась, чувствуя, как по щекам текут слёзы. — Спасибо, — сказала она в микрофон. — Спасибо, что пришли, что поверили, что дали мне шанс. Зал взорвался снова. Это была её победа, её заслуженная выстраданная победа. После концерта она стояла в банкетном зале, переодетая уже в чёрное платье, с бокалом шампанского в руке. Усталость разливалась по телу приятной тяжестью, но внутри всё пело. Через толпу к ней пробиралась Катя, лёгкая, улыбчивая, в коротком красном платье. — Оля! — Катя обняла её, крепко, по-настоящему, так, что Оля почувствовала запах её духов. — Это было невероятно, мы зажгли как в старые добрые времена! — Да, Кач, — Оля прижалась щекой к её плечу. — Твоя поддержка для меня много значит. — Я серьёзно. — Катя отстранилась, заглянула ей в глаза. — Ты прошла огонь, воду и медные трубы. И ты вышла победительницей. Мы же снова всех разъебали! Рядом появилась Полина, с бокалом красного вина в руке. Она улыбнулась широко, искренне. — Оль, у меня даже слов нет! Вот и почему мы раньше то не собирались так? Все по своим норам, — Полина чокнулась с ней. — Когда ты пела «2 процента», я думала, у меня сердце остановится. Ты вложила туда столько боли, что я аж мурашками покрылась. — Это была моя исповедь, — призналась Оля, вспоминая о ком и о чём эта песня. — Я пела не для публики, я пела для себя. — И это чувствовалось, — кивнула Полина. — Знаешь, я рада, что мы остались. Я рада, что ты позвала. — улыбнулась Катя. — Вы мои девочки, — просто сказала Оля. — Вы были со мной в группе, вы знаете, через что мы прошли. Без вас сегодняшний вечер был бы неполным. Они обнялись втроём, и на мгновение Оле показалось, что время повернулось вспять — что они снова в гримёрке, готовятся к выходу, зал скандирует «Серебро!», и весь мир впереди. Но потом из толпы появился Макс — уже без рации, с бокалом виски, расслабленный, с тёплой улыбкой. — Оля, — сказал он, подходя. — Поздравляю, родная. Ты разорвала зал в клочья. Я работаю в индустрии давно и редко видел такой чистый катарсис. Ты сделала шоу высокого уровня. Оля посмотрела на него, чувствуя, как усталость смешивается с гордостью. — Спасибо, Макс. Ты организовал всё идеально, без тебя бы этот вечер не случился. — Ну, я свою работу знаю, — он пожал плечами, но в глазах блеснуло удовольствие. — Но главное — это ты. Ты вышла и сделала это, а теперь — отдыхай. Оля обвела взглядом зал: её мама и бабушка оживленно общались с гостями. Рядом стоял Гоша — тихий, надёжный, смотрел на неё с той самой улыбкой, которая не требовала слов. Она поймала его взгляд и кивнула, коротко, без обещаний, но с благодарностью. Зал гудел, музыка играла, все общались, шампанское искрилось, а Оля стояла в центре всего этого водоворота и чувствовала — впервые за долгое время — что всё было не зря. На секунду заглянув в телефон, она бегло проверила соц.сети. Все восторгались шоу, было много приятных комментариев, но она словила себя на мысли, что ищет среди множества никнеймов один особый, который никогда бы не появился в обсуждениях. Она тяжело вздохнула, и постаралась быстро вынырнуть из этого секундного помутнения. Она подошла к Кате с Полиной и влилась в воспоминания гастрольной жизни, будучи в составе SEREBRO, и впервые за долгое время засмеялась по-настоящему — запрокинув голову, с мокрыми от счастья глазами. Милена отошла к бару за водой, она чувствовала, как адреналин постепенно отпускает, и тело наливается приятной, тягучей усталостью. Она взяла бутылку, сделала глоток и машинально достала телефон — проверить, не пропустила ли чего важного. И замерла. Уведомления от новостных каналов. Заголовки, от которых внутри всё оборвалось: «Елена Темникова дала первое за три года интервью: раскол в семье, правда об отношениях с Ольгой Серябкиной, и жизнь после скандала», «Елена Темникова прервала молчание, и впервые опровергла свои слова по поводу Ольги Серябкиной и Макса Фадеева», «Темникова: тишина и внезапный взрыв. Скандалы, депрессии и развод. Что заставило её замолчать, а потом внезапно вернуться в медиа?», «Елена Темникова вновь заговорила: новый релиз, смена восприятия и сенсационное заявление про Серябкину». Милена не верила своим глазам. Она открывала новость за новостью, пробежала глазами первые строки — и почувствовала, как пол уходит из-под ног. «Я подтверждаю: да, у нас были отношения. Я всегда это опровергала, потому что на это были причины. Но сейчас я хочу быть честной. Я любила её. И, кажется, люблю до сих пор. Оля не заслуживала всего того, что мне пришлось говорить в СМИ ранее». Милена подняла голову и обвела взглядом зал, ища глазами Макса и Олю. Она пребывала в глубоком шоке, учитывая что она знала всё от и до. Рагулин стоял в углу у высокого столика, с телефоном, прижатым к уху, и одновременно смотрел на планшет, который держал в другой руке. Он говорил с кем-то из потенциальных партнёров — кажется, договариваясь по поводу осеннего тура. — Да, Игорь Владимирович, я вас понял. Мы обязательно обсудим детали на неделе, я пришлю вам предложение, — говорил Макс спокойно, уверенно, но Милена видела, как его лицо изменилось, когда он тоже заглянул в планшет. Он читал те же новости. На его лице пронеслась целая гамма эмоций. Но он продолжал говорить — профессионализм взял верх, однако в его голосе появилась едва заметная пауза, словно он споткнулся на полуслове. Милена не стала ждать. Она пересекла зал быстрым шагом, почти врезавшись в официанта с подносом, и подошла к Максу вплотную. Он уже заканчивал разговор: — Договорились. До связи. Он нажал отбой и медленно опустил руку. Посмотрел на Милену — и в его глазах она увидела то же самое, что чувствовала сама: смесь шока, тревоги и ледяного холода. — Ты это блять видел?! — спросила она шёпотом, хотя вокруг никого не было. — Только что, — ответил Макс. Голос у него был ровный, но желваки на скулах заходили. — Час назад вышло у Собчак. Она подтвердила всё...я просто в ахуе. Милена выдохнула — резко, будто её ударили под дых. — Твою мать... — прошептала она. — Это полный пиздец, Макс. Как раз сегодня, после такого концерта. После всего, что Оля пережила... — Да знаю я, блять! — Макс провёл рукой по лицу. — Она не должна это увидеть...не сейчас. — А когда? — Милена повысила голос, но тут же взяла себя в руки. — Она все равно узнает очень скоро. Кто-то из гостей уже мог увидеть, кто-то скинет ей ссылку. Это интервью разлетится за полчаса. — Значит, надо сказать первыми. — Макс посмотрел на неё твёрдо. — Мы должны её подготовить. Милена покачала головой. — Ты представляешь, что это для неё? Через двенадцать лет опровержения — признаться в интервью? Темникова опровергала всё двенадцать лет, Макс. Двенадцать! Она называла Олю лгуньей, она топтала её в прессе, она делала вид, что ничего не было. Лила грязь на неё и Фадеева, называла Олины интервью пиздежом. Даже спустя время, жестко прокатила с фитом, хотя Оля первая сделала шаг ей навстречу. А теперь — «люблю до сих пор»? — Я знаю, это абсурд! Я знал, что Лена ебанутая, но не думал, что настолько... — повторил Макс. — Но это не меняет того, что Оля должна узнать от нас, а не из ленты новостей. Милена оглянулась через плечо. Оля всё ещё стояла с Катей и Полиной, смеялась, поправляла волосы, выглядела счастливой и живой — такой, какой Милена не видела её давно. — Как ей сказать? — тихо спросила Милена. — Как сказать человеку, который только что отыграл лучшее шоу в своей жизни, что его прошлое врывается внезапно снова? Макс молчал несколько секунд. Потом положил руку ей на плечо. — Мы подойдём вместе. Сядем где-нибудь в углу и скажем прямо, без подготовки. Она заслуживает правды. — Хорошо...пошли. — согласилась Милена, всё еще не веря в происходящее. Они двинулись через зал — Милена впереди, Макс следом. Оля увидела их приближение и улыбнулась — легко, открыто. — О, мои спасители! — воскликнула она. — Вы выглядите так, будто только что спасли мир. Или у нас срочное интервью с президентом? Она пошутила, но, увидев их лица, улыбка начала сползать. — Что случилось? — спросила она тише. — Ребят, только давайте вот без этого всего. Что происходит? — Оль, нам нужно поговорить, буквально на пару минут. Пойдём отойдём. — Милена взяла её за руку. Оля перевела взгляд с Милены на Макса, потом обратно. В её глазах мелькнула тревога — но она кивнула: — Хорошо. Кать, Поль, я сейчас. Они отошли в дальний угол зала, где было тише. Милена обернулась, убедилась, что никто не подслушивает. Макс стоял рядом, держа телефон в руке, как оружие. — Говорите уже, — выдохнула Оля, в её глазах метались молнии. — Вы меня пугаете. Милена глубоко вздохнула. — Оль, час назад вышло интервью Лены у Собчак... Оля замерла. Лицо её стало неподвижным, как маска. — И что она сказала? Опять кучу дерьма? Она же вроде пропала с радаров... Рагулин шагнул вперёд, беря на себя самый сложный момент. — Она подтвердила. Она сказала, что у вас все же были отношения, и что ей пришлось опровергать. И что... она любила тебя. И, по её словам, любит до сих пор. — отрапортовал он, наблюдая, как Оля меняется в лице. Тишина повисла такая, что было слышно, как где-то звенит чей-то смех. Оля стояла неподвижно, её глаза — пустые, широко раскрытые — смотрели куда-то сквозь Милену, сквозь стену, сквозь весь этот банкетный зал. Прошло десять секунд...пятнадцать. Она закрыла глаза и медленно села на мягкий диванчик. Милена увидела, как на её глазах появились слёзы. — Она сказала это сейчас, — прошептала Оля. — После стольких лет? После того, как я одна несла этот крест, и на каждом ебаном интервью едва сдерживалась, когда слышала её имя? А как же «это всё пиздёж», «не было никакого романа с Серябкиной»?! Она открыла глаза — и в них уже не было слёз, только странная, глухая пустота. — Оль, что бы ты хотела что бы мы сейчас... — начала Милена, но Оля её перебила — Ребят, знаете что самое смешное? — Она горько усмехнулась. — Я перестала её ждать. Я похоронила эту историю, а она решила воскреснуть в самый счастливый и значимый день моей жизни. Макс и Милена молчали, они знали, что слова тут бессильны. Оля взяла с подноса у проходящего официанта полный бокал шампанского и выпила его залпом, до дна. — Ладно, — сказала она, ставя пустой бокал на поднос. — Завтра буду думать. Сегодня я выиграла. И никто, слышите, никто не испортит мне этот вечер! Она развернулась и пошла обратно к Кате и Полине — с прямой спиной, с поднятой головой. Каждый шаг давался ей так, будто она шла по битому стеклу, но она заставила себя улыбнуться — той самой дежурной улыбкой, которую оттачивала годами на красных дорожках и в ток-шоу, когда внутри всё кипело и болело. Она вернулась к Кате и Полине, которые о чём-то оживлённо спорили, но, увидев её лицо, замолчали. — Всё нормально? — спросила Катя, наклонив голову. — Да, — соврала Оля, беря с подноса ещё один бокал. — Просто устала, адреналин отпускает. Но Катя не купилась, она смотрела на неё тем взглядом, который бывает только у подруг, знающих тебя много лет — до костей, до шрамов, до самой тёмной комнаты в душе. — Ольк, — тихо сказала Полина, — ты не важно выглядишь. Что-то случилось? Оля сделала большой глоток. Шампанское показалось кислым и горьким, хотя минуту назад было сладким. — Ничего, что я не смогу решить завтра утром, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Девочки, простите, я, наверное, поеду. Я выдохлась, просто жесть. Вы оставайтесь, веселитесь, здесь есть люди, с которыми вам полезно поговорить. — Ты уверена? — Катя взяла её за руку. — Мы можем поехать с тобой, поболтать обо всем. — Нет-нет, — Оля мягко высвободила руку. — Правда, всё хорошо, мне просто нужно выспаться. Завтра созвонимся. Она обняла их обеих — быстро, крепко, чувствуя, как пахнут их духи и как тепло их плеч, и пообещала: — Мы скоро увидимся. Я вам должна как минимум шикарный ужин за то, что пришли. — Ты нам ничего не должна, — улыбнулась Полина, но в глазах у неё осталась тревога. — Береги себя, Олька. Оля улыбнулась в ответ, и, развернувшись, пошла через зал — к выходу, не оглядываясь. Она чувствовала спиной взгляды — Милены, Макса, Кати, Полины. И ещё один взгляд, тяжёлый и внимательный. Гоша стоял у стены, недалеко от барной стойки, с бокалом виски в руке. Он смотрел на неё неотрывно — спокойно, но с той настороженностью, которая появляется у людей, которые знают тебя слишком хорошо. Оля встретилась с ним взглядом на секунду и тут же отвернулась. Внутри всё сжалось. Она знала, что он скоро узнает. Если он сам не полезет читать новости, то кто-то из его друзей пришлёт ему ссылку. Эти заголовки в любом случае будут висеть в топе несколько недель. Она понимала, что Гоша прочитает эти слова — «я любила её, я люблю её до сих пор» — и посмотрит на неё с вопросом, на который у неё нет ответа. От этой мысли внутри всё взбунтовалось окончательно. Она вышла из банкетного зала в коридор, и воздух здесь показался ей холоднее и чище. Прислонившись спиной к стене и закрыв глаза, она всё еще пыталась собрать себя воедино. Но это не получалось. Кармическая Темникова вновь разбивала её на части, как бы сама Оля не храбрилась в интервью, и не изображала нейтральность. В голове гудело — не от шампанского, а от мыслей, которые роились, как растревоженные осы. «Она подтвердила, сказала это вслух. После стольких лет отрицания. После того, как назвала меня хоть и красивой, но лгуньей. После того, как я одна несла этот пиздец на своих плечах. А теперь вдруг переобулась? Какая же двуличная тварь...» Оля сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и боль отрезвила на секунду, но тут же вернулась волна — жаркая, солёная, горькая. Она хотела сесть в машину и уехать. Одна. Просто сесть за руль, нажать на газ и мчать по ночной Москве, открыв окна, включив музыку на полную, и орать в пустоту — орать, пока не сорвётся голос, пока не закончатся слова, пока не высохнут слёзы. Но она была не за рулем, к тому же всё-таки выпила. Их привез водитель на машине Гоши, и, конечно же, он не стал бы дожидаться их всю ночь. «Вот чёрт, — подумала она с глухой злостью сама на себя. — Даже сбежать по-человечески не могу». Она стояла в коридоре, прислонившись к стене, и считала про себя до десяти, стараясь выровнять дыхание. В груди всё дрожало — мелко, противно, как будто внутри завели моторчик, который не выключается. Она услышала шаги раньше, чем увидела его. — Почему ты ушла? — спросил Гоша, останавливаясь в двух шагах от неё. Она открыла глаза и посмотрела на него. Он стоял, держа в руке её пальто — видимо, взял с вешалки, когда увидел, что она уходит. Такой практичный, заботливый, предсказуемый. И это раздражало её сейчас больше всего. В голове пронёсся флэшбек... Им с Леной по 25, холодная и снежная зима, и они дурачась после катка, где обе изрядно отбили себе все конечности, валялись потом в сугробе около дома, целуясь и отмораживая себе всё что можно. Тогда было плевать на то, что Фадеев вновь охуеет, что одна из солисток вышла из строя, с температурой 39. — Устала, — коротко бросила она. Потянулась за пальто, но он не отдал — сделал шаг вперёд и помог надеть, заботливо придерживая за плечи. Его руки были тёплыми, и это прикосновение обожгло её, но не так, как хотелось бы. — Ты в порядке? — спросил он тихо. — Ты выглядишь так, будто сейчас взорвёшься. — Я в порядке, — отрезала она, застёгивая пуговицы дрожащими пальцами. — Просто хочу домой. — Хорошо, — кивнул он. — Я вызову Сергея. Или выпьем кофе где-нибудь по дороге? Ты почти ничего не ела. — Гошенька, — она повернулась к нему, и её голос был резче, чем она хотела, — я не хочу кофе. Я не хочу разговаривать. Я хочу оказаться дома, закрыться в комнате и чтобы меня никто не трогал. Пожалуйста. Он смотрел на неё несколько секунд. В его глазах мелькнуло что-то, то ли обида, то ли боль, то ли усталость,— но он сглотнул и кивнул. — Хорошо. Машина будет через пять минут. Выходи на улицу, я догоню. Она не стала ждать. Развернулась и вышла на улицу, в холодный московский воздух. Ночной город встретил её огнями и сыростью. Она стояла у входа, обхватив себя руками, и смотрела, как проезжают машины. Всё же не сдержавшись, она достала пачку сигарет, которую держала при себе, но курила очень редко. Сейчас она почувствовала, что не может иначе. В кармане завибрировал телефон. Она достала его, и сердце пропустило удар. Уведомления сыпались одно за другим. Ей писали куча имен, как знакомых так и нет, она увидела новый пост от Ксюши Собчак, и кучу других сообщений с посылом: «Оль, не читай сейчас, пожалуйста, просто не читай». Оля закусила губу до крови, выдыхая дым в ночное небо. Боль отрезвила, она сунула телефон обратно в карман, не открывая ни одного сообщения. Она боялась. Боялась открыть YouTube и увидеть её лицо. Как она говорит, как она улыбается, как она произносит слова, которые Оля мечтала услышать столько лет, когда она готова была сжечь мир ради одной её улыбки. «Какая она сейчас? — думала Оля, глядя, как в темноте загораются фары подъезжающей машины, глубоко затягиваясь и резко выдыхая дым, вновь и вновь. — Похудела или поправилась? Любимое каре или вновь длинные? Она всё так же курит иногда, или правда за ЗОЖ? Ругается ли матом как сумасшедшая? Она счастлива?» Мысли рвали голову на части, одна часть хотела увидеть её — чтобы убедиться, что она постарела, что время не щадит никого, что она уже не так прекрасна, как в памяти. Другая часть — та, что жила глубоко внутри и никогда не заживала до конца — хотела увидеть её только для того, чтобы снова влюбиться. Хотя, чего уж греха таить, её нутро всегда было влюблено в неë, просто реалии жизни всё расставили по своим местам. И Оля ненавидела эту часть себя, которая всегда жила прошлым. Машина подъехала. Оля открыла заднюю дверь и села, даже не взглянув на водителя. Через минуту рядом сел Гоша. — Домой, — сказал он Сергею. Машина тронулась, и Оля уставилась в окно, наблюдая, как ночной город плывёт мимо — огни, люди, мосты, чужие жизни. Она сидела молча, чувствуя, как внутри нарастает волна, которую она больше не могла сдерживать. Глаза защипало, она моргнула — и первая слеза скатилась по щеке. Она быстро смахнула её пальцем, надеясь, что Гоша не заметил. Но он заметил, он всегда всё замечал. — Оль, — сказал он тихо, не поворачивая головы, — я не знаю, что случилось, и ты можешь не говорить. Но я здесь, если захочешь. Она сжала зубы, слова застряли в горле, как кость. Ей хотелось закричать: «Ты здесь? Ты всегда здесь! Много лет ты здесь! А где она была? Она молчала всё это время, а теперь решила вспомнить, что я существую! И я даже не знаю, что чувствовать! Я злюсь или я всё ещё её люблю?!» Но Оля ничего не сказала. Она просто смотрела в окно, и слёзы текли по её лицу — беззвучно, бесконечно, как ночной дождь по стеклу. Где-то в кармане, в темноте, продолжал вибрировать телефон — новости, комментарии, вопросы. Среди этого ажиотажа мелькнул и тот самый аккаунт, который, как она думала, никогда больше не увидит в оповещениях. Но она не могла открыть сообщение. Не сейчас. Может быть, никогда.