Врываюсь внезапно

Ночь Лена провела в полудрёме, так и не отправив сообщение в ответ. Телефон выскользнул из ослабевшей руки и упал на кровать, когда сознание окончательно провалилось в темноту — усталость взяла своё раньше, чем страх перед ответом. Проснулась она так же резко, как и провалилась в сон. Шея затекла, спина ныла, а в голове царил туман. Первые несколько секунд она не понимала, где находится и какой сегодня день. А потом память включилась резко, как удар током — интервью, комментарий, сообщение Оли, её собственные неотправленные слова, застывшие в черновике. Лена резко села, схватила телефон с кровати и уставилась на экран. Текст всё ещё был там, нетронутый, недописанный. Она удалила всё, что печатала вчера, и вдруг, не давая себе времени на раздумья, напечатала коротко и ясно: «Ты. И твой новый номер телефона». Она отправила сообщение, и шумно выдохнула, почувствовав, как по спине пробежал холодок — назад дороги нет, но думать об этом было некогда. Через час у неё была встреча с командой в офисе, на репетиционной базе, которую она выпросила у Димы еще в 2019, когда они поняли, что масштабы её карьеры стали зашкаливать, и нужно было отдельное, личное, удобное место для репетиций, и записи live-версий треков. Это была и студия и небольшой зал для записи, где они начали собираться начиная с января 2020, когда всё наконец отстроили по последнему слову техники и коммуникаций. Дима тогда не жалел ни копейки на хотелки Лены, потому что видел, что её деятельность приносит хороший доход, но со временем всё начало меняться. Однако, офис и эта студия остались, наверное, единственным активом, который они не продали в России, уезжая в Португалию, а просто сдали в аренду. Так же как и личную квартиру Лены, от которой она интуитивно решила не избавляться, а оставить на всякий случай, временно передав на неё права близкой подруге мамы, которая и жила здесь все эти годы. Лена наскоро приведя в себя в порядок и перекусив, получила сообщение от Дениса, что почти все уже на месте. Она вскочила со стула, натянула первое попавшееся — джинсы, свободную толстовку, кепку, чтобы не привлекать внимание, — и вылетела из квартиры, прихватив только телефон и ключи от машины. Офис и репетиционная база встретила Лену волной ностальгии по лучшим временам. Она остановилась на пороге и на мгновение зажмурилась — слишком много воспоминаний нахлынуло разом. — О, явилась — не запылилась! — раздался громкий голос из глубины зала. Это был Макс Нестерович, заметно повзрослевший, уже не делавший со своей прической эксперименты, но такой же легкий на подъем и с идеальным чувством юмора, от которого у Лены сразу поднялось настроение. Рядом с ним стояли звукоинженер Саша Астахов, и её любимая Катя Решетникова. Они все бросились обниматься, спустя столько лет, каждый испытывал разные эмоции, Лена едва не расплакалась, сдерживая себя изо всех сил. Илья и Андрей тоже сдержанно обняли Лену, они понимали, что возможно не смогут посвящать всё время её возвращению, но сегодня они присутствовали вместе со всеми. — Так, дорогуша, даже не смей рыдать, а то я как в старые добрые сейчас буду вас всех тут воспитывать, — бодро и деловито сказала Катя. — Катюш, обожаю тебя. Макс, ты как всегда в ударе, — усмехнулась Лена, подходя к нему снова и разглядывая с ног до головы. — Я думала, ты уже на пенсии, воспитываешь внуков. — Внуков? Я ещё сам ребёнок! — Макс хлопнул в ладоши и захохотал. — Лучше скажи, что за секретная миссия? Ты нас собрала как шпионов — никому не говорить, никому не рассказывать. Я даже жене сказал, что еду на рыбалку. — На рыбалку? Серьёзно? — Лена приподняла бровь. — Ты хоть раз в жизни рыбу ловил? — Ну… в детстве, на даче, карася. Но это неважно! — отмахнулся Макс. — Колись, Лен. Что задумала? — Вы сейчас будете в шоке ребятки, готовьтесь вникать, — улыбнулся всем Денис, садясь на диванчик, наблюдая за тем, как Лена возвращается в строй. Лена прошла в центр зала, покрутилась на месте, оглядывая знакомые стены. Сердце колотилось где-то в горле, но голос звучал твёрдо. — Премия РУ.ТВ через три недели. Я буду секретным шестым ведущим в паре с Сашей Реввой, и исполню трек в блоке новинок. Никто не знает, ни пресса, ни организаторы, кроме верхушки. Я выхожу на сцену, исполняю «Касания», потом мы ведем с Реввой часть церемонии, объявляем номинации и победителей, и я исчезаю. Это будет громко. В зале повисла тишина. Саша присвистнул и отхлебнул кофе. Илья и Андрей переглянулись. — Ничего себе ты завернула, — медленно произнёс Астахов, почесывая затылок. — Секретный гость. Это же… это ж какой замес будет. А Серябкина? Она тоже там будет? Она же номинирована вроде. Лена глубоко вздохнула, она надеялась, что этот вопрос не прозвучит хотя бы первые полчаса. Но Саша всегда был прямолинейным до бестактности. — Да, она в номинации «Лучшая исполнительница», я проведу целый блок, как у мужчин, так и у женщин, — коротко ответила она, отводя взгляд. — Но это не имеет значения, мой новый трек про чувственность, глубину, очень атмосферный, я хочу что бы мы все друг друга прочувствовали. Как в плане живого звучания, так и в плане хореографии. Сделаем потрясающий живой эмоциональный номер, чтобы у всех челюсть отпала. — немного пояснила Лена, обводя всех взглядом. — Чтобы у Серябкиной отпала, ты хочешь сказать, — тихо добавила Катя, но Лена сделала вид, что не услышала, слабо улыбнувшись на этот комментарий. Атмосфера становилась всё более расслабленной, родной. Лена поймала себя на мысли, что не чувствовала такого тепла давно — может быть, с тех самых пор, как все разбежались. С этими людьми она могла быть собой. Не звездой, не скандальной фигурой, а просто Ленкой — не выспавшейся, дерзкой, местами нелепой, но живой. Они начали прогонять трек. Лена пела, срывая голос на высоких нотах, танцевала до седьмого пота, падала на пол от усталости и снова вставала. Макс орал, хлопал в ладоши и матерился, когда кто-то сбивался с ритма. Саша возился со звуком и постоянно бурчал, что «аппаратура — говно, времена поменялись». Катя записывала всё на видео, комментируя каждое движение с сарказмом профессионального критика. Она хотела понять, что именно нужно будет вставить в хореографию, что бы передать все то, что хотела сказать Лена на сцене через движения. — Лен, ты как будто уже закончилась, — заметил Макс через пару часов, останавливая музыку. — Ты чего? Устала? — Не выспалась, — буркнула Лена, вытирая пот со лба. — Всё нормально, давай ещё раз. Но она врала, дело было не в усталости, а в сообщении, которое она отправила утром и на которое Оля до сих пор не ответила. Каждые пять минут Лена косилась на телефон, лежащий на столе, чёрный экран молчал, как назло. — Лен, ты с нами или где? — окликнула её Катя. — Мы тут работаем, а ты витаешь где-то. — Я здесь, здесь, — встрепенулась она. — Просто… мысли. — О чём? — хитро прищурилась Решетникова. — Или о ком? Лена закатила глаза, но в глубине души ей было приятно, что её так легко читают. — О жизни, Кать. О сложной женской доле, — отшутилась она. — Давай музыку, Саш! Ещё один прогон, и я сдаюсь. К вечеру все вымотались до состояния варёных макарон. Сидели на полу в кругу, пили чай из пластиковых стаканчиков, кто-то заказал пиццу. Макс травил байки про их похождения на гастролях, Илья и Андрей хохотали до слёз, вспоминая, как однажды чуть не опоздали на самолёт в Хабаровск, и Катя их отчитывала при всех в салоне самолёта. Лена сидела чуть поодаль, обхватив колени руками, и слушала их смех. Ей было тепло и хорошо, но где-то под рёбрами свербело — сообщение осталось без ответа. Она прочитала? Проигнорировала? Думает? Катя подсела к ней, толкнув плечом. — Ну и чего ты киснешь? Когда ты у меня в Instagram прокомментировала пост, где я тебя поздравила с днём рождения, я прям увидела в тебе запал, и сразу поняла, что ты реально не прочь повторить всё как в старые добрые времена, — сказала она вполголоса, чтобы не привлекать внимание остальных. — Работа пойдёт отлично. Номер будет бомба, я тебя смогла считать, сделаем всё в лучшем виде, как и делали всегда. Ты чего? — Всё нормально, Катюш, — соврала Лена. — Ага, расскажи это зеркалу, — фыркнула Решетникова. — Ты уже раз двадцать на телефон смотрела. Ждёшь кого-то? Лена помолчала, глядя в стену, но потом тихо, почти шёпотом, произнесла: — Я написала ей сегодня утром, сказала, что она мне нужна. Она молчит. Катя присвистнула, но ничего не сказала. Только положила руку Лене на плечо и сжала — мол, я с тобой, что бы ни случилось. — Она ответит, — уверенно сказала Катя. — Серябкина не из тех, кто молчит просто так. Она либо взрывается и говорит всё на чистоту, либо молчит вечность. Но раз у вас уже пошёл диалог, как я поняла, значит просто не дави пока на неё больше. Для всей индустрии был шок, представляю, каково ей. Но ты конечно наломала дров, и ломаешь их даже сейчас, со своим возвращением. Ваши фамилии до сих пор в самых горячих заголовках. За это тебя и люблю, ты ни на кого не похожа в выражении чувств. — Ты её не знаешь, — горько усмехнулась Лена. — Она научилась молчать так же, как и я. За эти годы — научилась. Катя не нашлась что ответить. Да и что тут скажешь? Уже затемно, когда ребята начали расходиться, обнимаясь на прощание и обещая встретиться завтра, Лена осталась одна в опустевшем зале. Она стояла перед зеркалом, глядя на своё отражение. Растрёпанная, раскрасневшаяся, с блестящими глазами — почти как раньше. Почти как в те времена, когда они с Олей были неразлучны и репетировали хореографию для специальных выступлений SEREBRO. Она вновь достала телефон, ответа от Оли так и не было. Зато была куча сообщений по работе, по согласованию моментов, но это сейчас было ей не интересно. Лена прикусила губу, чувствуя, как внутри закипает смесь обиды, надежды и отчаяния. Она хотела позвонить, хотела закричать, хотела стереть это сообщение и притвориться, что ничего не было. Но вместо этого она просто убрала телефон в карман, натянула кепку поглубже, накинула сверху капюшон от толстовки, и вышла на улицу, в прохладную московскую ночь. Она доверяла словам, которые написала. Теперь оставалось только ждать. Ночь обнимала Москву мокрым асфальтом и жёлтым светом фонарей, которые размазывались по лобовому стеклу в расплывчатые пятна. Лена вела машину одной рукой, второй придерживая руль на поворотах, и чувствовала, как усталость разливается по телу. Ребята остались позади, смех и музыка затихли, и теперь в салоне автомобиля было тихо, только шум шин по мокрой дороге да редкие вздохи навигатора. Музыку включать не хотелось, тишина сейчас была в приоритете. Она почти физически ощущала тяжесть неотправленного ответа Оли, висящую в воздухе, как грозовое облако. Телефон лежал экраном вниз — Лена боялась на него смотреть, боялась увидеть пустоту вместо долгожданных слов. Лучше уж такой же резкий ответ, как и в прошлый раз, чем подтверждение, что Оля её игнорирует. Резкая вибрация разрезала тишину, заставив её вздрогнуть. Лена посмотрела на экран, перевернув телефон: «Сестрёнка». Ну конечно, кто же ещё будет звонить в одиннадцатом часу вечера, когда новости уже разлетались по всей стране который день. Лена вздохнула, нажала на кнопку громкой связи и постаралась сделать голос бодрым, хотя внутри всё сжалось. — Алло, Натах, привет. Ты чего так поздно? — А ты чего трубку не берёшь целый день? — голос сестры был напряжённым, с металлическими нотками, которые Лена научилась распознавать ещё в детстве. — Я тебе три раза звонила. — Я на репетиции была, телефон в сумке лежал, — соврала Лена и глазом не моргнув, перестраиваясь в правый ряд и притормаживая перед светофором. — Что случилось? — Что случилось? — Наташа хмыкнула, и в этом звуке слышалась горькая усмешка. — Мать мне весь вечер мозг выносила про твое интервью. То, где ты… ну, про всё рассказала. Она же тебе звонила, ты её слушать не стала, так вот теперь мы тут её слушаем сутки напролёт. Лена почувствовала, как внутри холодеет, она знала, что этот разговор неизбежен, но надеялась, что он произойдёт хотя бы не сегодня. Не тогда, когда она и так выжата как лимон, и не может думать ни о чём, кроме Олиного молчания и своих репетиций. — И что она говорит? — спросила Лена тихо, хотя ответ уже знала. — А ты как думаешь? — голос Наташи стал тише, в нём проступила усталость человека, косвенно замешанного во всей этой истории. — Что это ужасно. Что ты опозорила семью. Что Оля твоя… она всегда была проблемой, и ты должна была держаться от неё подальше. Она рыдала, Лен. Рыдала и кричала, что соседи теперь будут пальцем показывать. Лена стиснула руль так сильно, что в какой-то момент пальцы не выдержали, и машина вильнула в сторону. Красный сигнал светофора расплывался перед глазами. — А папа? — сквозь зубы спросила она, резко тормозя перед пешеходником. — Он молчит, но ты же знаешь его молчание — оно хуже любого крика. Он сказал только одну фразу: «Пусть сама разбирается». И всё. Ушёл в гараж. В салоне автомобиля повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только мерным звуком двигателя. Лена глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в голосе. — Наташ, а ты? — спросила она вдруг тихо, почти шёпотом. — Ты что думаешь? — Я… я не знаю, Лен. Правда. — Голос Наташи вдруг стал тише, словно она боялась, что их кто-то подслушает. — Я помню тот раз, когда мы с мамой прилетали к вам с Олей. Помню, как вы смотрели друг на друга на кухне, когда думали, что никто не видит. Помню, как она поправляла тебе волосы, а ты улыбалась так, как не улыбалась никому. Я так понимаю, её мать была в курсе всего? Она будто бы вас защищала, и пыталась отвести внимание. Лена замерла. Сердце заколотилось так сильно, вспоминая те моменты из 2011, что ей стало на несколько секунд нехорошо, и она постаралась дышать ровнее. [Подробнее об этом можно прочитать в ФФ «Праймовое SEREBRO», Глава 29] — Я тогда всё поняла почти сразу, — продолжила Наташа, и в её голосе послышались слёзы. — Но я соврала маме, сказала, что это просто дружеские прикосновения, что я ничего такого не заметила. Потому что если бы я сказала правду — это был бы пиздец, ты понимаешь? Настоящий пиздец. Отец бы тебя не простил, мать бы в больницу загремела. А ты тогда была на взлёте с группой, у тебя была карьера, контракты… — Наташ, — перебила её Лена, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Скажи мне честно, о чём ты тогда говорила с Олей в аэропорту, перед вылетом? На том конце провода повисла долгая, тягучая пауза. Так долгая, что Лена успела проехать ещё два квартала, прежде чем услышала ответ. — Не думала, что придется это когда-то рассказывать, — выдохнула сестра. — Я сказала ей тогда, что знаю и вижу что происходит между вами. И что это не должно продолжаться, потому что либо наша семья, либо ты сама всё равно рано или поздно сломали бы эту сказку. Что она должна отступить и подумать о том, как для вас обеих будет лучше. Внутри у Лены что-то оборвалось. Холодная волна прошла от макушки до пят, и она резко нажала на тормоз, останавливаясь прямо посреди пустынной улицы. Хорошо, что ночью здесь никого не было. — Ты... что? — выдохнула она. — Ты серьёзно? Какого хрена, Наташ? — Серьёзно, — голос Наташи дрожал, но в нём чувствовалась твёрдость, которую Лена не слышала в сестре раньше. — Я думала, что делаю правильно, что защищаю тебя. Что если вы расстанетесь, то ты сможешь жить нормальной жизнью — найдешь достойного мужчину, заведешь детей, без этих вот всяких провокационных скандалов. Чтобы мать не рыдала, чтобы отец не ругался, чтобы вся наша родня не шепталась у тебя за спиной. — И она согласилась? — Лена едва могла говорить. — Что Оля ответила? — Лена вновь надавила на газ, но поехала аккуратно, зная что на эмоциях может забыться на дороге. — Она сказала: «Ты ничего не знаешь о нашей жизни», — голос Наташи вновь понизился. — Но я ещё тогда поняла, что она не отступит, она слишком сильно тебя любила, чтобы слушать советы других людей. Но, я думала, что ты будешь несчастна рядом с ней, что тебе правда нужно абсолютно другое, а сейчас понимаю, что ты несчастна без неё. Ты развелась, даже не смотря на несколько лет счастливой жизни с Димой. Ты одна, ты снова в Москве. И ты всё ещё её любишь, да? Лена молчала. Слёзы текли по щекам, и она даже не пыталась их вытирать. Она была в шоке, возвращаясь мысленно в те пять дней, что мама с Наташей гостили у них, и в дни после этого, когда она чувствовала, что что-то не так, но Оля, её сильная и любящая Оля, не дала ей во всё это окунуться, что бы не пропасть в моменте и не уйти на депрессивное дно, зная какая Лена была тогда нестабильная эмоционально. Вместо этого, Оля приняла этот удар на себя. — Да, — прошептала она наконец. — Люблю. — Прости меня, — Наташа всхлипнула. — Прости, что я тогда вмешалась, я думала, что делаю как лучше, а оказалось… я просто подливала масла в огонь. Лена прикрыла глаза, чувствуя, как внутри бушует ураган из злости, обиды, боли и — странно — облегчения. Узнавать правду спустя года — сложная ноша. Она огорошила этим Олю совсем недавно в интервью, а теперь ловила семейную ответку сама. — Почему ты не сказала мне тогда? — спросила она тихо. — Потому что боялась, что ты меня возненавидишь, за то что я вмешиваюсь, — честно ответила Наташа. — Боялась, что поругаемся, и я потеряю сестру. У вас же было не простое время, как в личном, так и в группе, я вообще не понимаю, как вы с этим всем справлялись. Лен, мать звонит мне каждый день и просит, чтобы я на тебя повлияла. Чтобы ты опровергла интервью, сказала, что ты оговорилась, что тебя неправильно поняли. — Я не буду больше врать, — твёрдо сказала Лена, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Хватит, всю жизнь я врала. Себе, вам, Диме...я устала. Это моя жизнь, Наташ. Моя! — Я знаю, — Наташа вздохнула. — Я передам матери, чтобы она оставила тебя в покое, но ты же знаешь её… она не отстанет. Может, ты навестишь нас, хотя бы ненадолго, с глазу на глаз все пообщаемся? — Пусть не отстаёт, — Лена усмехнулась сквозь слёзы. — Я слишком долго жила по чужим правилам, если они не примут меня такой, какая я есть — значит, я им не нужна. И это их проблема, не моя. Да, я планировала прилететь на пару дней, у меня будет окно, я напишу. Тем более Сашка соскучилась. В трубке повисла тишина, а потом Наташа тихо сказала: — Горжусь тобой, правда. Ты стала такой сильной, что даже страшно. — Я устала быть слабой, — ответила Лена. — Ладно, я уже подъезжаю к дому. Давай завтра созвонимся? — Хорошо, давай. И Леночек... — Наташа начала, но запнулась. — Ммм? — вопросительно прозвучала в ответ Лена, смахивая остатки слез пальцами левой руки. — Я надеюсь, всё сложится так, как ты хочешь. Ты этого заслуживаешь, после всего того, что пережила. — искренне сказала Наташа. Лена почувствовала, как к горлу снова подкатывает ком. Она нажала отбой и ещё несколько минут сидела в машине, глядя на капли дождя, стекающие по стеклу. Потом взяла телефон, открыла диалог с Олей и прочитала их скудную переписку. Она выдохнула, шумно выпуская воздух из легких. Сегодня она узнала момент, который скрывался от неё много лет, и она всё отчётливее понимала, на сколько масштабными были тогда чувства Оли, и на сколько сама Лена была пугливой и слабой. И теперь, сидя в машине под шум дождя, она поняла одну простую вещь: она не позволит никому — ни матери, ни отцу, ни сестре, ни обстоятельствам — снова решать за неё, как ей жить и кого любить. Припарковавшись во дворе дома, она не спешила выходить. Двигатель ещё работал, дворники ритмично скребли по стеклу, размазывая дождевые капли. Она выключила зажигание, и тишина обрушилась на неё внезапно, как снежная лавина. Она позволила себе выплеск эмоций. Сначала просто слёзы текли по щекам — тихо, без всхлипов, без звука. Потом из груди вырвался глухой, надрывный стон, и слёзы перешли в рыдания. Плечи тряслись, зубы стиснуты до скрежета, а в горле застрял ком, который она не могла проглотить уже много лет. — Какой же это пиздец, почему всё так… — прошептала она отчаянно в пустоту салона. Память накрыла её резко, без предупреждения, как девятый вал. Тогда, после отлёта мамы и Наташи, Лена помнила этот день до мельчайших подробностей. Оля была странной и молчаливой, но с натянутой улыбкой, пыталась быть внимательной и нежной. Они собирали чемоданы перед отлётом в Париж на гастроли, не так как обычно, а слишком тихо и спокойно, почти механически, словно тела были здесь, а души заперлись по разным комнатам. Позже они ссорились чуть ли не каждый день. Из-за еды, из-за усталости, из-за того, кто первый занимает ванную. Но настоящие войны разыгрывались на репетициях. Две сильные, упрямые, талантливые — они не могли не конкурировать, это было заложено в их ДНК. Личные драмы всё сильнее переплетались с профессиональными, это становилось почти невыносимой ношей. Она вспомнила ту страшную ссору в номере, после эфира на местном радио. Ни одного дня не проходило в спокойствии. Они сверлили друг друга взглядами, и воздух вокруг них потрескивал от напряжения. А потом, после репетиции, когда все уходили, Оля могла внезапно прижать Лену к стене, впиться поцелуем, от которого у той подкашивались колени, и прошептать на ухо: — Я тебя ненавижу. — Знаю, — выдыхала Лена, запуская пальцы в её волосы. — Я тебя тоже. И они мирились. Бурно, страстно, до ссадин на губах и синяков на телах. Их примирения были таким же яростными, как и их ссоры. Никакой нежности — только голод, только жажда, только желание стереть друг друга в порошок и собрать заново, по кусочкам. Париж был их кармическим городом, в котором с ними в разные моменты пребывания, произошло абсолютно всё — от бесконечно милых, незабываемых и сумасшедших моментов, до адски невыносимых ситуаций. Лена вытерла слёзы рукавом толстовки и горько усмехнулась в темноте. Как же они были молоды, как же глупы, как же бесконечно, отчаянно влюблены. Она вспомнила, как однажды ночью, после очередной ссоры, Оля ушла из дома. Лена просидела на кухне до трёх часов, не зная, куда ей звонить и что делать, потому что Оля не взяла с собой телефон. А потом в дверь ввалилась мокрая, продрогшая Оля с бутылкой вина, выпитой наполовину, и мокрыми волосами. — Я ходила к реке, — сказала она, стряхивая воду с куртки. — Думала, прыгну или нет. — Ты совсем ебнулась, Оль?! — Лена испуганно смотрела на неё, и ей хотелось одновременно и придушить её от злости, и задушить в объятиях от щемящей тоски и любви на сердце. — Наверное, — Оля пожала плечами, делая глоток. — Но потом поняла, что без тебя мне ещё страшнее, чем с тобой. Так что, видимо, придётся терпеть твой сучий характер до конца дней. Лена подошла к ней и забрала бутылку из рук. — Иди в душ, — сказала она строго, пряча слёзы. — Ты вся ледяная, простудишься. — Ты пойдёшь со мной? — спросила Оля, и в её глазах мелькнул тот самый хулиганский огонёк, который Лена обожала. — А ты как думаешь? — пронзила Лена её взглядом своих серых в моменте, как грозовые тучи, глаз. В ту ночь они не сомкнули глаз. Они любили друг друга до рассвета, до ломоты в костях, до того, что у Лены сел голос — не от пения, как обычно бывало, а от криков. А утром, в половине десятого, они уже были на студии, записывая трек для альбома, и Фадеев был недоволен тем, что Лена не вытягивала высокие ноты. И никто из команды даже не догадывался, что они за четыре часа до этого, рвали друг друга на части, в порыве страсти, а затем зализывали раны в порыве нежности и бесконечной, такой отчаянной любви. Потом были другие сложные этапы, которые подрывали их состояние и веру друг в друга. Кис-Кис прожил у них три года. Он умер у Лены на руках — просто заснул и не проснулся. Старость. Она помнила, как Оля плакала тогда, прижимая к груди его маленькое тельце. Плакала так, как не плакала никогда — навзрыд, по-детски, без стеснения. — Он был нашим, — шептала Оля сквозь слёзы. — Он был доказательством, что мы есть. Что мы настоящие. Лена обнимала её и не знала, что сказать. Потому что Кис-Кис действительно был их маленьким чудом, их тайной, их якорем, который держал их на плаву, когда всё вокруг рушилось. Они похоронили его в парке, под старым дубом, где они часто гуляли. Насыпали сверху холмик из камней и поставили маленькую деревянную табличку, которую Оля вырезала сама. На ней было написано: «Здесь спит наша любовь». Лена тогда подумала, что это странное совпадение — написать так на могилке крысёныша. Словно Оля знала, что и их любовь тоже скоро умрёт. Или, может быть, она просто чувствовала это сердцем. После всего этого, всё окончательно пошло под откос. Лена открыла глаза и посмотрела в лобовое стекло. Дождь почти закончился, на асфальте блестели лужи, отражая редкие звёзды, пробивающиеся сквозь тучи. Она провела ладонью по мокрому лицу и глубоко вздохнула. Воспоминания жгли изнутри, но они же и придавали ей силы. Она вспомнила, какой была тогда временами — сильной, отчаянной, готовой идти напролом ради той, кого любит. Она знала, что ей нужно сделать сейчас. Выпить чаю и принять горячую расслабляющую ванну, выплакаться окончательно, а завтра она будет решать, что делать дальше. Потому что, если Оля тогда не отступила, несмотря на разговор с Наташей, если она осталась — значит, и сейчас есть за что бороться. Оля стояла у панорамного окна ресторана «MYST», наблюдая, как огни Москвы рассыпаются золотыми искрами. Рядом была вся её команда — расслабленная, счастливая, шумная. Она обвела взглядом длинный стол, уставленный разнообразными блюдами и бутылками дорогого алкоголя, и почувствовала, как внутри разливается тепло. Организаторы концерта, звукорежиссёры, хореографы, визажисты, костюмеры — все те, кто сделал это шоу возможным, собрались здесь по её приглашению. Она настояла, что платит сама: никаких спонсоров, никаких лейблов. — Ребята, — Оля подняла бокал, привлекая внимание. — Я хочу сказать вам спасибо. Серьёзно. Вы — моя семья. Вы вытащили этот концерт из ада. Вы работали с утра до ночи, вы терпели мои капризы, мои недовольства… — Оля, ты не капризная, ты просто требовательная! — выкрикнул Виталик, и все засмеялись. — Требовательная, да, — улыбнулась Оля, поправляя чёлку. — Но вы справились. Мы сделали это. Мы сделали шоу, которое я буду помнить всегда. И это благодаря каждому из вас. — За Серябкину! За шоу! — грянуло со всех сторон. Звон бокалов, аплодисменты, одобрительные возгласы. Оля чокнулась с каждым лично, не пропуская никого — ни осветителя Артура, который чинил софиты в четыре утра, ни Ивана-костюмера, который перешивал костюмы за двое суток, ни девчонок с подтанцовки. Она села во главе стола, расслабилась, откинувшись на спинку стула, и позволила себе просто быть счастливой. Рядом с ней дымили кальяном, танцевали прямо у стола, кто-то заказал караоке. Но Оля не пела — она наслаждалась моментом. Саша, её саунд-продюсер, подсел к ней с бокалом виски и хитрым прищуром. — Оль, ты сегодня королева. Но есть одно «но», — он поднял палец. — Какое? — насторожилась она. — Ты за весь вечер ни разу не посмотрела в телефон. Это что, новая диета? Цифровой детокс? Или ты кого-то избегаешь? — усмехнулся он. Оля дёрнулась и тут же взяла себя в руки. — Саш, я просто отдыхаю от уведомлений. Там, блин, сотни поздравлений, я уже устала отвечать. Написала всем благодарности, сделала несколько постов, так что на сегодня хватит. — Ага, — он скептически поднял бровь. — Я тебя знаю, ты всегда отвечаешь на всё. Ты трудоголик даже в лайках. — Ну, может, я решила, что есть вещи важнее лайков, — отшутилась она, но в груди кольнуло. Саша, конечно, не знал. Никто не знал. Даже Милена, которая была в курсе почти всего, не знала, что в её личных сообщениях висит то самое сообщение от Лены. Оля наткнулась на него, когда проснулась тем утром. Она сидела на кровати, сонная, растрёпанная, и вдруг увидела уведомление от Лены. Сердце сначала рухнуло в пятки, а потом взлетело к горлу, перекрывая дыхание. Она прочитала сообщение раз. Потом два. Потом десять. Сначала накатила волна тепла, смешанная с горечью, а потом резкое равнодушие. Воспоминания хлынули через край: их засекреченная квартира, в которой они прожили чуть более четырех лет, Кис-Кис, спящий на подушке, её собственный голос, поющий их трек «Мальчик» на кухне, и Лена сидящая на полу в гостиной с чашкой чая, поджав ноги, и смотрящая на неё с обожанием. Потом — ссоры, слёзы, дверь, захлопнутая так, что штукатурка посыпалась. Запах духов Лены, который оставался на подушке ещё неделю после её ухода. Оля сжала телефон в руке, едва сдерживаясь, чтобы не набрать её номер. Почему-то ей казалось, что тот старый номер Лены всё ещё принадлежит ей. Она помнила его наизусть, как пароль от самого важного сейфа в мире, но потом она отложила телефон. Выдохнула. Заставила себя встать и пойти в душ, чтобы холодная вода смыла этот порыв. Сейчас, в ресторане, под музыку и смех друзей, Оля чувствовала, как это сообщение жжёт карман её брюк, даже если телефон лежит без дела. Она знала, что рано или поздно придётся ответить, но не сейчас. Сейчас — время праздника. Она не позволит прошлому испортить ей вечер. Рядом присела Милена, уже навеселе, но не отвлекающаяся от рабочих моментов ни на секунду. — Оль, смотри какой прикол! — Милена сунула ей под нос свой телефон. — Кто-то из фанов выложил смонтированное видео с концерта, оно уже полмиллиона просмотров за эти дни набрало! — Ого, — искренне удивилась Оля, вглядываясь в экран. — Там же есть тот момент, когда я чуть не споткнулась о кабель. — Да! И ты так эпично выкрутилась, что все думают, что это часть номера. Легенда, короче. Оля рассмеялась, убирая прядь волос за ухо. Было приятно, чёрт возьми, очень приятно. Она чувствовала себя на своём месте в карьере — сильной, уверенной, успешной. На своём месте в жизни — рядом с человеком, с которым ей было стабильно и спокойно. Гоша на ужине присутствовать не смог из-за неотложных дел по бизнесу, поэтому ей было немного пусто без него. А ещё Оля чувствовала укол вины, ведь она не рассказала Гоше про сообщения Лены. Она намеренно утаила этот факт, когда он спросил, как прошёл день. Впрочем, как и многие другие моменты. Всё же, он был больше другом, чем любимым человеком, а друзьям необязательно знать всё. — Отлично, — ответила она тогда, целуя его в щёку. — Всё хорошо. Я устала, завтра расскажу. Она врала, и знала об этом, но угрызений совести не чувствовала, наоборот, чувствовала то, что хочет сохранить что-то по-настоящему личное, только у себя внутри. К полуночи вечер начал сворачиваться. Гости расходились, обнимались, обещали созвониться завтра. Оля осталась у окна одна, глядя на тёмное небо, подсвеченное городом. Милена подошла к ней с пальто в руках. — Оль, машина у входа. Поехали, тебе завтра рано вставать. — напомнила она. — Да, да, уже иду, — Оля взяла пальто, но задержалась ещё на минуту. — Милеш, как думаешь, стоит ли возвращаться к прошлому, если оно оставило шрамы? Милена удивлённо посмотрела на неё, но, видимо, решив не лезть в дебри, пожала плечами. — Если эти шрамы всё ещё болят — значит, это не прошлое. Это незаконченное дело. Оля усмехнулась и хлопнула её по плечу: — Ты умнее, чем кажешься, Милеш. — Я знаю, — улыбнулась та в ответ. Они вышли на улицу. Ночной воздух ударил в лицо свежестью и бензином. У входа их ждал чёрный Mercedes и водитель Сергей за рулем. Оля села на заднее сиденье, достала телефон, открыла сообщение от Лены и посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом заблокировала экран и убрала телефон в карман. Не сегодня. Она ответит, но не сегодня. Сначала она должна понять, готова ли она снова открыть эту дверь. Или лучше оставить её запертой навсегда. Машина тронулась, увозя её в тишину ночной Москвы, а в голове всё крутилась строчка из их песни «Я тебя не отдам», текст к которой Оля писала промозглой осенью 2013, в истериках и депрессии, когда всё между ними разваливалось на части, когда рядом находиться было невозможно, но они обе приползали друг к другу, снова и снова, как зависимые наркоманы к очередной дозе. Утро следующего дня встретило Олю серым, но сухим небом и запахом свежезаваренного кофе, который просачивался из кухни на второй этаж. Она проснулась раньше обычного — в семь, хотя могла бы поспать до девяти. Но сон не шёл. В голове крутились обрывки мыслей, словно кто-то перематывал старую плёнку, заедающую на самых болезненных кадрах. Оля приподнялась на локте и посмотрела на спящего рядом Луча, который видимо проснулся, когда Гоша уходил, но потом решил заглянуть к ним в спальню и разбудить её, но сам уснул с ней рядом. Он раскинулся звёздочкой, закинув руку на её подушку, и тихо посапывал, чуть приоткрыв рот. Оля с умилением наблюдала за ним, и думала о том, что сейчас самый смешной и одновременно самый сложный возраст, когда он уже задаёт вопросы, на которые у неё не всегда есть ответы. — Мам, а белки спят зимой? — спросил он вчера перед сном, глядя на неё серьёзными карими глазами. — Некоторые спят, малыш. Но не все. Некоторые просыпаются, чтобы поесть, если зима тёплая. — улыбнулась ему Оля. — А наша белка проснётся? Та толстая из леса. — с надеждой спросил он. — Обязательно, — пообещала Оля, целуя его в лоб. — Завтра поедем, проверим. Она сдержала слово. В полдень, собрав рюкзак с орешками, яблоками и термосом с какао, они выехали в лесопарк, что начинался сразу за коттеджным посёлком. Оля вела машину одной рукой, второй придерживая Луку, который сидел рядом в детском кресле и тыкал пальцем в окно, перечисляя всё, что видел: — Мам, смотри, собака! Мам, смотри, самолёт! Мам, а почему небо серое? — Потому что оно думает, Луч, — улыбнулась Оля. — Думает, поливать нас дождём или нет. — Пусть не поливает, я хочу белочек кормить! А они не любят дождь. — надул он губы. Лес встретил их влажной тишиной. Оля припарковалась на обочине, взяла Луча из кресла, и они пошли по тропинке к старой поляне, где обычно бегали белки. Луч бежал впереди, пиная шишки и громко комментируя каждый свой шаг. Оля шла следом, засунув руки в карманы куртки, и смотрела на его маленькую фигурку в комбинезоне. Сердце сжималось от нежности. Этот неугомонный малыш был её главным спасением, её тихой пристанью, её единственным настоящим достижением за последние годы, в которое она не верила до последнего, но которое случилось. — Мам, тут белка! — закричал Луч, тыча пальцем в ветку сосны. Оля подошла ближе. Рыжий пушистый зверёк сидел на ветке, наклонив голову, и внимательно смотрел на них маленькими бусинками глаз. Луч замер, боясь спугнуть, и потянулся к Оле за орешками. — Давай, — она присела на корточки, открывая пакет. — Только аккуратно. Не кидай, просто протяни руку, если она захочет — подойдёт. Лука протянул раскрытую ладошку с орехом и затаил дыхание. Белка понюхала воздух, сделала несколько осторожных скачков по ветке и вдруг спрыгнула вниз, прямо к его руке. Лучик восхитился, но не дёрнулся, белка схватила орех, зажала его в зубах и в два прыжка исчезла в ветвях. — Ура! — закричал он, подпрыгивая на месте. — Мама, она взяла! Она не укусила! — Молодец, — Оля прижала его к себе. — Ты смелый, белки чувствуют, кто их не боится, к тем и подходят. Давай теперь попробуем с яблоком. Они покормили ещё несколько белок, покидали шишки в старый пень, постояли у ручья, глядя, как вода перекатывается через камни. Оля достала телефон и сняла пару коротких кружков в Telegram: Лучика, который откусывал яблоко, что бы потом привлечь белок, и просто красоту и тишину леса, восторгаясь на фоне этой атмосферой. Лайки и комментарии посыпались сразу, но Оля убрала телефон в карман. Она прислонилась спиной к толстому стволу, облокотившись на него полностью, расслабляя тело, наблюдая, как Луч возится в куче веток. Здесь, в лесу, было тихо, настолько тихо, что слышно было, как стучит дятел и птицы щебечут свою мелодию, и в этой тишине мысли о Лене снова заполнили голову, как вода заполняет пустой сосуд. Оля закрыла глаза и перенеслась на четырнадцать лет назад. Они объездили вместе полмира. Концерты, интервью, фотосессии, перелёты — и всё это бок о бок. Она помнила, как они сбежали на выходные в Париж, никому ничего не объяснив, просто чтобы побыть вдвоём. Как ловили эту необъяснимую атмосферу все три дня, что находились там. — Мы могли бы жить здесь, — сказала тогда Лена, стоя на балкончике, и глядя на огни Парижа. — Никому ничего не доказывать. Просто быть. — Не можем, — ответила Оля, обнимая её со спины. — У нас концерты, контракты, обязательства. Но хотя бы на эти выходные — мы здесь, только ты и я. Лена повернулась и поцеловала её — долго, глубоко, невесомо, как целуют только в Париже, когда никто не смотрит. И Оля помнила этот поцелуй до сих пор, хотя прошло столько лет. Спустя время, когда Лена связалась с Димой и со скандалом ушла из группы, она начала строить сольную карьеру — успешно, агрессивно, словно хотела доказать всему миру, что она не просто «бывшая солистка SEREBRO». И в каждом интервью она говорила о своём муже. О том, как он её поддерживает, как он её вдохновляет, какой он замечательный. Что это настоящая любовь всей её жизни, а всё что было до этого, не заслуживает внимания. Оля смотрела и читала эти интервью, сидя дома, в их бывшей общей квартире, топя себя в алкоголе и слезах. — Ты блять, специально? — шептала она в пустоту комнаты. — Ты знаешь, что я это увижу. Ты знаешь... Но Лена не знала. Или знала, но ей было всё равно. Или ей было тоже больно на столько, что она прятала боль за этими словами и иллюзией счастливой жизни. Оля так и не поняла до конца. Она открыла глаза и посмотрела на сына. Лука сидел на корточках и рисовал палкой на земле какие-то каракули. Он был её спасением от этой боли, был тем, ради кого она вставала каждое утро, даже когда не хотелось вставать вообще. За него Оля была бесконечно благодарна Гоше, потому что после рождения ребенка, ей удалость переключиться с того депрессивного периода внутри себя, который затянулся более чем на пять лет. — Мам, а ты грустная? — вдруг спросил он, не оборачиваясь. Оля вздрогнула. — Нет, малыш. Я просто задумалась. — спокойно ответила она ему. — О чём? — нахмурился Луч. — О… белочках, — нашлась она. — Лучик, давай ещё немножко погуляем и поедем домой. Маме вечером нужно на работу. — На работу? — он скривил нос. — А можно я с тобой? — Не сегодня, солнышко. Сегодня мама поёт на празднике у тёти, это скучно. Ты лучше дома поиграешь с папой. Луч вздохнул с драматизмом, которому позавидовал бы любой актёр, и вернулся к своим каракулям. Домой они вернулись около трёх. Оля быстро перекусила, переоделась в свободную одежду, и собрала сумку с нужными вещами. Луча она оставила с Гошей, который как раз вернулся с тренировки — улыбчивый, спокойный, в мятой футболке, с лёгкой улыбкой на лице. — Ну что, как погуляли? — спросил он, целуя её в щёку. — Отлично. Белок накормили, шишек накидали, Лучик счастлив, — она улыбнулась в ответ, но улыбка вышла натянутой. — А ты? — он внимательно посмотрел на неё. — Ты сама как? — Нормально, — слишком быстро ответила она. — Всё хорошо. Я вечером буду поздно, выступление частное, потом ещё ужин с заказчиками. Ты справишься? — Как всегда, Светлану тогда отпускаем, — Гоша пожал плечами и подхватил Луку на руки. — Мы тут без тебя не пропадём. Правда, пацан? — Правда! — закричал Лука, обнимая папу за шею. Оля смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Гоша был хорошим мужем. Надёжным, любящим, но в его объятиях она не чувствовала той искры, которую чувствовала, когда просто слышала голос Лены в старой записи. Оля заставила себя улыбнуться, взяла сумку и вышла за дверь. Она села за руль, включила зажигание и на секунду замерла. Она вспомнила про сообщение от Лены, прочитанное, но оставленное без ответа. Взяв телефон, открыла диалог и долго смотрела на эти слова: «Ты. И твой новый номер телефона» — И что мне с этим делать? — прошептала она вслух. — Темникова, как же ты умеешь взрывать мозг, и влезать под кожу... Оля вздохнула, бросила телефон на пассажирское сиденье и выехала с участка. Впереди был вечер, полный музыки, аплодисментов и обязательств. А что ответить, она решит потом. Когда-нибудь потом. Вечер накрывал Москву лиловыми сумерками, когда Оля подъехала к месту выступления. Гримёрка находилась в шикарном номере отеля «The St. Regis Москва Никольская», а сама площадка немного дальше, в пяти минутах ходьбы. Частный день рождения, пятьдесят человек, узкий круг, никакой прессы. Оля заглушила двигатель, но выходить не спешила. Пока она ехала, ей как на зло дважды на разных радиостанциях попались песни Лены. И если первый раз она прослушала трек до конца, то во второй раз — выключила радио, едва узнав знакомый мотив. Она сидела в машине, сжимая руль, и смотрела на тёмный экран телефона, лежащего на пассажирском сиденье. Внутри всё бурлило: адреналин перед выступлением смешивался с нервной дрожью от мыслей о ней. Она открыла диалог, провела пальцем по экрану, затем резко, не давая себе времени передумать, напечатала цифры своего номера телефона, и отправила сообщение. Отправила и замерла, заблокировав экран. В салоне стало тихо, только где-то за окном шуршали шины по асфальту. Оля смотрела прямо перед собой, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание. Она только что сделала шаг, назад дороги нет. Теперь Лена может позвонить в любой момент, услышать её голос. И Оля знала: если это произойдёт, если она услышит это «алло», знакомое до мурашек, она рассыплется на атомы, на мелкие части, в любом месте, где бы это не произошло. — Господи, зачем я это сделала? — прошептала она в пустоту салона. — Я ненормальная, впрочем, в этом мы с ней всегда были похожи. Оля выдохнула, спрятала телефон в карман пальто и заставила себя выйти из машины. Холодный вечерний воздух ударил в лицо, отрезвляя, но дрожь в руках не проходила. Внутри её уже ждала Милена, визажист Руслан и Еся, помощница Макса. — Оля, наконец-то! — Милена подошла к ней, чмокнула в щёку и тут же перешла к делу. — Все готово, но есть нюанс: заказчики хотят, чтобы ты добавила акустическую версию «Два процента» в середину сета. — «Два процента»? — переспросила Оля, чувствуя, как при этом названии внутри что-то дёргается. — Акустическую? — Да. Это будет неожиданно и трогательно. Как думаешь? — спросил Максим с горящими глазами, заходя в номер, вклиниваясь в разговор. Оля на секунду задумалась. «Два процента» — это песня, которую она написала в один из острых периодов, когда скучала по Лене, вложив туда отсылки на реальные события, разных лет, которые с ними происходили. Она знала, что это вызовет волну воспоминаний у слушателей и у неё самой. Но возможно, именно это и нужно — показать, что она не боится прошлого, что она готова встретиться с ним лицом к лицу. — Хорошо, — кивнула она. — Акустическая версия. Только пусть ребята хорошо настроят звук. — Отлично. Тогда так: открываешь выступление треком «Бывшие», потом «Не надо больней мне», потом блок старых песен группы в попурри, потом акустическая «Два процента», и закрываешься треком «Мама Люба». Сорок минут чистого времени, включая паузы на воду и разговоры с залом. Укладываемся. — кивнул Рагулин. — Укладываемся, — подтвердила Оля, хотя голос её звучал чуть рассеянно. Милена заметила это и внимательно посмотрела на неё: — Оль, ты в порядке? Ты какая-то... не здесь. — В порядке, — соврала Оля, поправляя волосы. — Просто устала. Сегодня днём с Лучом в лес ездила, белок кормили, разморило на свежем воздухе. Милена скептически подняла бровь, но не стала давить. Вместо этого она протянула Оле лист с расписанием на следующие дни. — Завтра у тебя встреча с Алевтиной, что бы обсудить новые идеи, как по поводу РУ.ТВ, так и по новым релизам. Послезавтра с утра у нас вылет в Турцию на концерт. А сейчас готовься, твой выход через час. — кратко проинформировала её Милена Оля кивнула, взяла расписание и направилась в комнату к Руслану, для создания сценического образа. Но перед дверью она остановилась, достала телефон и быстро глянула на экран. Новых сообщений от Лены не было. Оля выдохнула, убрала телефон обратно в карман и перешагнула порог. Впереди было выступление, и она должна была быть собранной, профессиональной, идеальной. Даже если внутри всё натянуто до предела. Выступление прошло на ура. Оля выдала сорок минут без единой помарки: зал аплодировал стоя, муж именинницы лично вышел на сцену, чтобы вручить ей огромный букет белых роз, и пригласил присоединиться на ужин, где уже наливали дорогое шампанское. Но Оля вежливо отказалась, сославшись на усталость и ранний подъём, компенсировав это совместными фото, и раздачей автографов. Она выскользнула оттуда около десяти вечера, когда гости уже разошлись по танцполу, а музыка стала громче. Села в машину, включила зажигание и тронулась с места, под мерный шум дождя, который начался, пока она была на выступлении. Она намеренно отказалась от сопровождения Макса или Милены, ей хотелось побыть в тишине. Дворники ритмично скребли по стеклу, фары выхватывали из темноты мокрый асфальт, а в голове была пустота. Такая выматывающая пустота, когда эмоции выгорели за вечер, и ты просто механически ведёшь машину, глядя на разметку, исчезающую под колёсами. В этой тишине зазвонил телефон. Экран вспыхнул в темноте салона, высвечивая незнакомый номер. Оля вздрогнула так сильно, что машина вильнула в сторону, она резко нажала на тормоз, прижимаясь к обочине, включая аварийку, и замерла, глядя на экран, как кролик на удава. Телефон звонил настойчиво, требовательно, каждый гудок отдавался где-то в животе, выбивая воздух из лёгких. Оля смотрела на экран и не могла двинуться с места. Руки заледенели на руле. Сердце колотилось так громко, что заглушало звук звонка. Она знала, кто это. Она ждала этого момента, но сейчас, когда он наконец наступил, она оказалась не готова. — Я не могу, — прошептала она. — Нет, это ошибка. Звонок оборвался. На экране загорелось уведомление о пропущенном вызове. И следом, через несколько секунд, пришло сообщение. Оля дрожащей рукой взяла телефон и прочитала: «Это я. Не бойся, давай поговорим». Слёзы навернулись мгновенно, но она не плакала — просто глаза защипало, и влага собралась на ресницах, размывая текст на экране. Она смотрела на эти слова, и в голове проносились разные моменты их отношений. Полмира вместе, десять лет дружбы, бесконечная любовь и такая же бесконечная боль. Оля прикусила губу, чувствуя металлический привкус крови, и перечитала сообщение снова. «Не бойся». Как будто Лена знала, что Оля будет бояться, что она будет каменная от напряжения, и не в силах переступить через себя. — Ты же знаешь меня, — прошептала Оля, качая головой. — Ты всегда меня знала. Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони и глубоко вздохнула. Телефон звонить больше не пытался, но сообщение осталось, и Оля знала, что если она сейчас не перезвонит, то не сделает этого уже никогда. Страх парализует её, запрёт в настоящем, и она так и останется сидеть на обочине вечерней Москвы, глядя, как капли дождя стекают по стеклу. Она взяла телефон, открыла диалог и нажала «позвонить». Один гудок. Два. Сердце, казалось, вместо того, что бы колотиться, наоборот замерло. Три. — Алло, — раздалось в трубке. Этот голос. Даже через динамики, даже искажённый связью — он был тем самым. Родным. Таким знакомым, что у Оли поплыло сознание от переизбытка чувств, и она зажмурилась, прислонившись лбом к рулю. — Привет, — выдохнула она в трубку. — Это я. Самолёт приземлился в Омске в половину одиннадцатого утра по местному времени. Лена смотрела в иллюминатор на серое, низкое небо, на плоские крыши домов, на бесконечные линии дорог и дымящих заводских труб, и чувствовала, как внутри просыпается ностальгия. Она не была здесь почти два года. Обычно, родные наоборот прилетали к ним в Кашкайш, места там хватало на всех, да и заодно все могли отдохнуть на солнце, и насладиться побережьем Атлантики. Но сейчас, она прилетела ради Сашки. Почти три недели назад она оставила её у бабушки с дедушкой, что бы вновь обосноваться в Москве, и как только всё будет готово, забрать её уже в тепличные условия. Пока же, у неё на это абсолютно не было времени, следить за всем одновременно. Саша продолжала заниматься дистанционно со своими лучшими преподавателями, которые были наняты специально для её прогрессивного обучения. На этом настоял Дима, видя её страсть к тем же интересам, что и у него самого. Он надеялся, что Саша пойдет по его стопам. Лена вышла из зоны прилёта, держа в руках небольшую дорожную сумку, и сразу увидела своего отца. Владимир Викторович стоял у турникета, высокий, чуть сутулый, лицо его было непроницаемым, как всегда, но в глазах мелькнуло что-то тёплое, когда он увидел дочь. — Папуль, — Лена подошла и обняла его, чувствуя знакомый запах табака и машинного масла. — Спасибо, что встретил. Отец неловко похлопал её по спине, как делал всегда, когда не знал, как выразить свои чувства. — Куда ж я денусь, Леночка. Поехали, мать уже накрывает на стол. Заждалась, — мягко ответил он, и взял её сумку. Дом встретил Лену запахом домашней еды и цветов, которые мама разводила на подоконниках годами. Небольшая трёшка в хрущёвке, где Лена выросла, где каждая царапина на стене напоминала о детстве, где её комната всё ещё была заставлена её старыми вещами. Они наотрез отказывались переезжать, хоть Лена и предлагала им варианты к себе поближе, хоть в Москве, хоть в Португалии, купить как минимум квартиру — не было проблемой. Татьяна Александровна встретила её на пороге — в фартуке, с влажными от мытья посуды руками, с той самой улыбкой, в которой смешались радость и тревога, как всегда. — Леночка моя приехала! — она обняла дочь, прижав к себе, и Лена почувствовала, как у неё защипало в глазах. — Худая какая, господи, и мешки под глазами. Ты вообще ешь там, спишь? — Ем, мам, и сплю, когда удается, — Лена улыбнулась, высвобождаясь из объятий. — Лучше скажи, где Сашка? — С подружкой, гуляет в соседнем дворе, у них там какие-то секретики, — мать махнула рукой. — Скоро вернётся. Давай, мой руки и за стол, я всё твоё любимое приготовила. Они сели за кухонный стол, накрытый клеёнкой в цветочек, и наступила та самая неловкая тишина, которая повисает, когда все знают, о чём нужно говорить, но никто не решается начать. Отец налил себе чай, мать нервно поправляла скатерть, переводя взгляд с Лены на отца и обратно. — Леночка, — начала мать наконец, и Лена внутренне приготовилась. — Мы про твоё интервью хотели поговорить. Его уже все видели. — Я знаю, мам, — спокойно ответила Лена, откусывая пирожок. — Оно для того и было, чтобы все увидели. — Лена, ну как ты так можешь? — мать всплеснула руками, и голос её дрогнул. — Мы же тебя воспитывали, растили, ты у нас умница, красавица, а ты… на всю страну опозорилась! Что люди скажут? Что соседи? Нам же теперь и во двор выйти стыдно! Лена медленно положила пирожок на тарелку и подняла глаза на мать. Взгляд её был твёрдым, даже жёстким, но голос оставался ровным. — Ма, я вас всех очень люблю, — сказала она тихо, но с такой сталью, что Татьяна Александровна замерла. — Но я больше не буду терпеть этот разговор. Ни сейчас, ни когда-либо ещё. Я сказала правду, и это моя правда, она не делает меня хуже, чем я есть. — Но это же неестественно! — мать повысила голос, и на глазах у неё выступили слёзы. — Это болезнь! Это грех! — Мама, услышь меня, — Лена подалась вперёд, сжав руки в кулаки под столом. — Я была замужем, я родила ребёнка, я прожила с мужчиной почти двенадцать лет. И знаешь что? Все свелось к тому, что я терпела физическое насилие, и моральные унижения. Он почти отобрал у меня бизнес, и до сих пор считает, что я без него никто. Это ты считаешь нормальным? А то, что я люблю женщину, которая была со мной и в горе и в радости, не смотря ни на что, — это у тебя вызывает отвращение? Татьяна Александровна открыла рот, но не нашла слов. Владимир Викторович молчал, глядя в свою кружку. — Ты изменилась, — тихо сказал он, не поднимая глаз. — Да, пап, — Лена повернулась к нему. — Изменилась. Я прошла через ад, через развод, через дележку бизнеса, и недвижимости, через суды, где меня выставляли шлюхой и воровкой, и до сих пор не знаю, чем всё закончится. Я перестала бояться того, что обо мне скажут люди. Потому что те люди, которые меня осуждают, не платили за мою терапию, не сидели со мной ночами, когда мне хотелось умереть. Я это делала сама, и я заслуживаю того, чтобы быть счастливой так, как я хочу. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых настенных часов. Мать вытирала слёзы фартуком, отец смотрел в одну точку на стене. — Ты наша дочь, — наконец произнёс отец, и голос его был спокойным. — Мы тебя любим, но нам трудно это принять. Неужели нельзя как-то иначе? — Я знаю, пап, — Лена вздохнула и протянула руку, накрыв его ладонь своей. — Но я не прошу вас принимать, я прошу вас просто любить меня такой, какая я есть. Потому что больше я не буду притворяться. — Но ведь сейчас за это статья, доченька. Особенно если ты публичный человек, это же пропаганда, — эмоционально попыталась возразить мать. — Мама! Я никого ни к чему не принуждаю. Я просто рассказала правду о себе и о своих чувствах, и не более. И мне всё равно кто и что об этом думает. Мне всё равно на всех в этом вопросе, кроме одного человека. И я разберусь с этим всем сама, мне просто нужно время. — не менее эмоционально высказалась Лена в ответ. Мать всхлипнула, но ничего не сказала. Отец сжал руку Лены в ответ. В этот момент в квартиру ворвалась Сашка, с порога заявляя бабушке с дедом, что кушать она не хочет. Но увидев в проходе Лену, которая появилась для неё сюрпризом, тот час же повисла у неё на шее. — Мама! Ты приехала! Я скучала! — прижималась она к Лене всё сильнее. Лена рассмеялась, обнимая дочь, чувствуя, как тепло разливается по телу. Сашка была её копией — такая же дурная и заводная, с таким же заводным смехом и живой мимикой, с той же упрямостью и серьёзностью, когда она настаивала на своём. — Я тоже скучала, малышка моя, — Лена поцеловала её в макушку. — Ну что, давай кушай, и идём гулять, как я обещала? — Ура! — Сашка подпрыгнула. — Можно мы пойдём в парк? Там лебеди, мам! И аттракционы открылись! — Всё можно, — улыбнулась Лена, натягивая свою кожанку. — Весь день наш. Через двадцать минут, как только Саша пообедала, они вышли на улицу, и весенний воздух, ещё прохладный, но уже пахнущий по иному, ударил в лицо. В парке было многолюдно — выходной, семьи с детьми, парочки, старики на скамейках. Сашка тянула Лену за руку к пруду, где плавали белые и чёрные лебеди, важно рассекая воду. — Мам, смотри, как красиво! — Сашка присела на корточки у воды, протягивая руку. — Они не кусаются? — Не должны. — Лена присела рядом, достала из кармана пакетик с комбикормом, который они купили в небольшой лавке неподалеку. — Давай покормим. Они бросали корм в воду по чуть-чуть, и лебеди подплывали ближе, вытягивая длинные шеи. Сашка смеялась, когда один из них чуть не ущипнул её за палец, и Лена почувствовала, как отпускает напряжение, скопившееся за последние дни. Единственное, за что она была искренне благодарна Диме, так это за её маленькую принцессу, благодаря которой она держалась, и до сих пор не скатилась на дно, стараясь поддерживать свое ментальное здоровье, хоть иногда без терапии и препаратов было сложновато. Потом были аттракционы — чёртово колесо с видом на весь город, автодром, где Сашка самозабвенно врезалась в другие машинки, и наконец — мороженое. Холодное, сливочное, в вафельном стаканчике, под весенним ветром, который заставлял их кутаться в куртки и смеяться от того, как глупо это выглядит — есть мороженое, когда на градуснике всего +8. — Мам, а ты чего такая задумчивая? — вдруг спросила Сашка, слизывая капли с вафли. — Я? Нет, я просто… — Лена запнулась. — Просто рада, что увидела тебя. — Ага, — Сашка недоверчиво сощурилась, но не стала допытываться. — А когда ты меня заберешь домой? — У меня ещё дела в Москве, котёнок. Как только я со всем разберусь, и всё будет готово, тут же прилечу за тобой, — на душе у Лены скребли кошки, но по другому пока было нельзя. — Я с папой вчера говорила, он тоже по мне скучает. Спрашивал, когда мы прилетим снова, а я и не знаю, — Сашка заглянула Лене в глаза. — И дедушка с бабушкой тоже не знают. — Как-нибудь обязательно. Папа тебя тоже очень любит, мы решим с ним этот вопрос, но чуть позже, обещаю тебе, малышка, — Лена попыталась ответить как можно спокойнее, хотя внутри у неё всё взрывалось. Она не хотела запрещать им видеться, знала что у Димы с Сашкой была особая связь, но и лишний раз пересекаться с ним самой не хотелось. Они вернулись домой уже к вечеру. Владимир Викторович смотрел телевизор, Татьяна Александровна хлопотала на кухне. Лена улучшив момент, подарила Саше сделанный на заказ именной фирменный дневник для записей, с разными фишками и вкладышами на страницах, всё как она обожала. Сашка убежала в комнату хвастаться подружкам в мессенджере, а Лена осталась в зале, глядя в окно на темнеющее небо. Она ждала сообщения. Весь день, каждую свободную минуту, она проверяла телефон. Ловила себя на том, что смотрит на телефон даже когда он не вибрировал. Она перечитывала свое сообщение, и уже сомневалась в адекватности происходящего. Слишком резко, слишком требовательно. Оля могла испугаться, могла решить, что она врывается в её жизнь теми же грубыми методами, что и раньше. Могла просто выбирать свою семью дальше, как делала всё это время, а не поддаваться сомнительным соблазнам в переписке с бывшей. Лена села на диван, обхватив голову руками. В голове крутился один и тот же вопрос: «Зачем вообще всё это? Зачем я всё усложняю?» Но внутри, где-то глубоко, она знала ответ. Потому что она устала прятаться. Потому что она потеряла слишком много времени, притворяясь, что ей всё равно. Потому что, когда она увидела то видео с концерта Оли — её улыбку, её голос, её свободные движения на сцене, — в груди что-то щёлкнуло, и старая боль, которую она считала похороненной, забилась с новой силой. Оля была счастлива, она успешно выступала и выглядела так, будто наконец-то нашла себя. И Лена поняла, что не может просто сидеть и смотреть на это со стороны. Что она должна хотя бы попытаться. — Ну давай же, — прошептала она, глядя на экран. — Ответь согласием, или пошли меня нахрен. Просто сделай что-нибудь, Серябкина! Но телефон молчал. Она бегло ответила в общем рабочем чате, что возвращается послезавтра, что всё в силе, и репетиции продолжаются. Затем отложила телефон в сторону, и пошла на кухню, где мать уже накрывала ужин. Она решила не думать об этом до завтра. Но мысли возвращались снова и снова, как прилив, который невозможно остановить. Второй день выдался ясным, тёплым и на удивление безветренным. Они решили провести его на даче. Весеннее солнце уже припекало, снег сошёл окончательно, и земля пахла прелой листвой, сырой корой и первыми зелёными ростками, пробивающимися сквозь прошлогоднюю траву. Лена чувствовала себя гораздо лучше, хоть и поспала мало, из-за долгих разговоров с матерью, но настроение было хорошим, почти эйфорическим. Она вышла на крыльцо в растянутом свитере, с кружкой горячего кофе, и зажмурилась от солнца. Где-то за забором лаяли собаки, пели птицы, и жизнь казалась почти идеальной. Почти — потому что ответа от Оли так и не последовало. — Мам, ты чего стоишь? — Сашка выбежала на крыльцо, уже одетая в джинсы и ярко-розовую куртку. — Серёжа с Марком приедут сейчас! Тётя Наташа звонила, они через полчаса будут! Нужно всё подготовить. — Уже бегу, — улыбнулась Лена, делая последний глоток кофе. Через полчаса двор наполнился детскими криками и громкими разговорами взрослых. Наташа вылезла из машины, а следом за ней высыпали двое парней: Серёжа, высокий и неуклюжий, с лёгкой щетиной на подбородке, и Марк, который в свои тринадцать уже почти догнал его по росту, но всё ещё по-детски радовался предстоящему отдыху. — Тётя Лена! — Марк подбежал и обнял её, чуть не сбив с ног. — А ты шашлыки будешь жарить? А можно я буду помогать? — Конечно, — рассмеялась Лена, взлохматив его густые волосы. — Ты у меня главный специалист по розжигу углей. Серёжа подошёл спокойно, с лёгкой улыбкой. — Привет, тёть Лен. — он протянул ей руку, как взрослый, и Лена усмехнулась, отвечая на рукопожатие. — Выглядишь отлично. — Я-то? А ты вон какой вымахал, обалдеть. Я помню, как мы кучу лет назад созванивались со всеми вами в Skype, ты был тогда таким мелким ещё, но всегда просил меня что-нибудь спеть. — умилилась ему Лена. Весь день прошел в ленивой, уютной суете. Мужчины, а точнее Владимир Викторович и подросший Серёжа, разожгли мангал, и запах дыма разнесся по всему участку. Лена нарезала овощи, мариновала мясо, накрывала стол на веранде. Мать суетилась с салатами, Наташа носилась с тарелками. Сашка и Марк гоняли по двору, играли в прятки, а когда устали — уселись на старом пледе смотреть мульты на планшете. Лена смотрела на них и чувствовала тепло, разливающееся по груди. Вот оно — то простое счастье, которое она обожала из года в год. За обеденным столом, накрытым на улице, собрались все. Мясо получилось сочным, овощи хрустели, а пиво — то самое, забытое, живое, которое она пила ещё в юности — показалось невероятно вкусным. Густая пена, лёгкая горчинка, холод, стекающий по горлу. Лена сделала глоток и зажмурилась от удовольствия. — Наташ, как же я давно такого не пила, — сказала она сестре, сидящей напротив с бокалом вина. — В Москве всё какое-то пафосное, крафтовое, скучное, а это — вкус юности. — Вкус дворовых посиделок, — усмехнулась Наташа. — Помнишь, как мы на лавочке с пацанами сидели, пили «Балтику», боялись, что мать увидит? — Ага, — Лена рассмеялась. — И ты всегда просила меня прикрыть, если кто идёт. — Ну а кто, если не ты. — засмеялась Наташа в ответ. — Жаль, что я узнаю об этом только сейчас, иначе прибила бы обеих, — усмехнулась Татьяна Александровна на их воспоминания. Они смеялись, и этот смех был лёгким, чистым, без подтекста и боли. Отец сидел во главе стола, молча улыбаясь, поправляя очки. Даже Серёжа, который обычно отмалчивался, разговорился и рассказал смешную историю про свою первую сессию в университете. — Я на экзамене сидел, такой уверенный, думал, всё знаю, — рассказывал он, жестикулируя с зажатым в руке куриным крылышком. — А препод смотрит на меня и говорит: «Сергей, вы, наверное, перепутали аудиторию. Это экзамен по математике, а вы мне конспект по философии несёте». И я понял, что готовился к другому предмету. Все захохотали. Марк подавился лимонадом, Сашка хлопала в ладоши. Даже отец, который редко смеялся, издал короткий, хриплый смешок и покачал головой. — Вот так, — подытожила Лена, поднимая бутылку пива. — За весёлые студенческие провалы. Время летело незаметно и к вечеру наелись так, что и пошевелиться было тяжело. Стол убрали, угли в мангале догорали, остывая, а небо начало окрашиваться в мягкие розовые тона. И Лена снова словила себя на мысли, что она как и много лет назад, захотела сфоткать и отправить красивый закат Оле, пока она находится на другом конце страны. Но реалии жизни сейчас не позволяли ей этого сделать. — Лена, Наташа, пойдёмте в дом, чай пить, — позвала мать из окна. — Я чуть позже, — отозвалась Лена. — Хочу воздухом подышать. Она вышла за калитку и присела на старую скамейку у забора, туда, где в детстве они с Наташей прятались от родительских глаз. Прикурила сигарету и глубоко затянулась, глядя на догорающий закат. Вкус табака смешался с прохладой вечера. Где-то вдалеке лаяли собаки, у соседей играла музыка. Лена вспомнила, как в юности убегала сюда, чтобы написать свои первые заметки, или просто помечтать о будущем. Тогда будущее казалось бесконечным, а возможности — безграничными. Телефон лежал в кармане толстовки, тяжёлый и молчаливый. Лена курила и смотрела на дорогу, не думая ни о чём, просто наслаждаясь тишиной, но почувствовала вибрацию в районе живота. Один короткий, тонкий сигнал. Она выронила сигарету, чертыхаясь, и судорожно выхватила телефон из кармана. На экране высветилось уведомление: новое сообщение от seryabkina. Она открыла диалог дрожащими пальцами. «8 (905)...» Лена смотрела на эти цифры, и мир вокруг словно остановился. Затихли собаки, исчез закат, перестал дуть ветер. Остались только одиннадцать цифр на экране — её номер. Она ответила. — Блять, неужели… — выдохнула Лена, и сама не узнала свой голос. Радость и ужас одновременно захлестнули её, перемешались в груди. Она хотела закричать от счастья и тут же испытала желание упасть в обморок. Она вскочила со скамейки, чуть не споткнувшись о свои же ноги, и сделала несколько шагов вперёд, к дороге, жадно хватая воздух ртом. — Твою мать, — выдохнула она, прижимая свободную руку к груди, где сердце колотилось так, будто хотело пробить рёбра. — Она ответила! Её эйфорию прервала Наташа, позвав в дом. Лена нехотя поплелась за ней, но для себя отмечая, что как только чаепитие закончится, она позвонит Оле. Спустя часа полтора, которые она просидела как на иголках, общаясь с семьёй обо всем на свете, она всё же выскользнула из-за стола, и вышла во двор. Было уже темно, тусклый свет далекого фонаря едва освещал их улочку. Она не стала ждать больше ни секунды. Нажала на номер, поднесла телефон к уху и замерла, слушая гудки. Раз. Два. Три. Четыре. С каждым гудком уверенность таяла. А вдруг она не возьмёт? А вдруг испугается? А вдруг она просто дала номер, чтобы поставить точку, а не чтобы продолжить общение? Пять гудков, ответа не последовало. Лена опустила телефон, чувствуя, как к горлу подкатывает горькая волна разочарования. Она сбросила вызов, но вдогонку тут же написала сообщение, торопливо, сбивчиво, не давая себе времени на сомнения: «Это я. Не бойся, давай поговорим». Отправила и замерла. Секунды тянулись бесконечно долго. Лена смотрела на экран, не дыша, боясь пошевелиться. А потом телефон ожил. Входящий вызов с тем же номером. Лена судорожно вздохнула, нажала «ответить» и прижала трубку к уху, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. — Алло, — выдохнула она, и в этом «алло» было всё: годы разлуки, невысказанные слова, боль и надежда. — Привет, — раздалось в трубке. — Это я. Лена слегка потеряв равновесие, прислонившись спиной к забору, позволила себе улыбнуться сквозь слёзы. — Я знаю, — тихо ответила она. — Привет. Голос в трубке звучал так близко и так нереально, что Лена на мгновение зажмурилась, боясь открыть глаза и обнаружить, что это сон. Она чувствовала, как холодные доски впиваются в лопатки через толстовку, но это было единственным, что удерживало её в реальности. Оля молча дышала в трубку. И в этом дыхании слышалось напряжение, которое невозможно было скрыть. Прошло несколько секунд — целая вечность — прежде чем она заговорила. — Так и будем молчать? — произнесла она, голос её был ровным, почти холодным, но где-то на дне этого голоса дрожала тонкая струна, которую Лена узнала бы из тысячи. — Ты хотела поговорить о чём-то. Я слушаю. Лена сглотнула ком, застрявший в горле. — Я… — она запнулась, не зная, с чего начать. Столько слов копилось годами, а теперь все они рассыпались, как бусины с порванной нитки. — Я просто хотела… я не знаю. Услышать тебя, узнать, как ты? — Как я? — в голосе Оли мелькнула горькая усмешка. — Я прекрасно. У меня всё хорошо, Лен. Карьера, семья, всё, к чему я стремилась. Ты опоздала лет на... даже считать не хочу. Слова ударили больно, но Лена сдержалась. Она знала, что это будет нелегко. Знала, что Оля будет защищаться. — Ты как-то говорила в интервью, что если я позвоню тебе, то ты ни в чем не откажешь, и пойдешь на контакт со мной. — тихо произнесла Лена, пытаясь сдержать дрожь в голосе. — Да, это так. Но я до сих пор искренне не понимаю, что тебе нужно? Чем тебе помочь? — ответила ей Оля, тоже стараясь сохранять самообладание. — Я не пытаюсь вернуться в твою жизнь, — тихо сказала Лена, глядя куда-то в тёмное небо. — Я просто хотела… сказать, что я жалею. Обо всём. О том, как мы расстались. О том, что я позволяла себе говорить про тебя в интервью, когда была замужем. О том, что я трусиха, которая боялась признаться даже самой себе... — выпалила Лена на одном дыхании. — А сейчас? — перебила её Оля, и в голосе её прорезалась сталь. — Сейчас ты перестала бояться? Сказала правду в интервью — и что? Думаешь, я должна растаять, и забыть всё? Думаешь, всё так просто? Лена почувствовала, как к горлу подкатывает обида, смешанная с болью. — Я ничего не думаю. Я просто… хотела, чтобы ты знала. Что я всегда любила тебя. Даже когда вышла замуж, даже когда появилась Сашка, даже когда врала всем, что между нами ничего не было. Ты была со мной всё это время, внутри. Я не могла тебя выкинуть, как бы ни старалась. Я пыталась научиться тебя ненавидеть, и на публике это получалось прекрасно. Ведь ненавидеть проще, чем прощать, как ни крути, а я тогда заебалась выбирать сложные пути. На том конце провода повисла тишина. Такая пронзительная, что Лена услышала, как где-то далеко лает собака и ветер шелестит ветвями старой яблони. — Зачем ты мне это говоришь сейчас? — голос Оли дрогнул, в нём послышались слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Зачем, Лен? У меня муж, у меня ребёнок. У меня карьера, которую я строила сама, без тебя, без чьей-либо помощи. Я всё наладила. Всё. А ты появляешься и разбиваешь это одним звонком. — Я не хочу ничего разбивать, — почти шепотом ответила Лена, чувствуя, как по щекам текут слёзы. — Я просто хочу быть хотя бы кем-то в твоей жизни. Хотя бы знать, чем ты дышишь, что у тебя всё хорошо. Я не прошу тебя бросать мужа, семью, карьеру. Я не прошу тебя выбирать меня. Я просто… я скучала, Оль. Я так скучала, что иногда не могла дышать, и мне нужно было достучаться до тебя. И тут Олю прорвало. — Я тоже скучала! — выкрикнула она в трубку, и голос её сорвался, разбился на тысячи осколков. — Ты думаешь, я не скучала? Думаешь, я не плакала сутками напролет, когда ты ушла? Думаешь, я не искала тебя в каждой песне, в каждом зале, в каждом городе? Думаешь, мне легко было выходить на сцену после всего этого, и улыбаться публике, когда почти на всех исполнениях песен у меня текли слёзы. Я скучала, Лена! Так, что сердце разрывалось! Все вокруг были в ахуе, насколько сильно можно убиваться по человеку. Фадеев не раз меня отправлял в рехаб на несколько дней, девчонки переживали за меня, мама начала в церковь ходить, молясь о том, лишь бы меня отпустило, зная всю нашу историю с самого начала. Но ты была замужем, у тебя была другая жизнь! Тебе было абсолютно насрать на то, что я умирала, будучи живой. Ты врала всем, что между нами ничего не было, и я смотрела на это и ненавидела тебя. И любила. Одновременно. Как самая ебанутая на свете. Оля всхлипнула, и Лена услышала, как она пытается вытереть слёзы, как дыхание сбивается. — Ты смотрела моё интервью? — тихо спросила Лена, боясь услышать ответ. — Смотрела, — выдохнула Оля, и в этом слове было столько боли, что Лена почувствовала её физически. — И знаешь, что я поняла? — Что? — Лена затаила дыхание. — Что я не знаю, как на это реагировать. Ты сказала, что любишь меня, что ты жалеешь о том, что всё так вышло, что я была твоим единственным светом. А у меня сейчас мой свет — муж, который ждёт меня дома, который помог мне выбраться из этих ебучих нестабильных состояний, сын, ради которого мне хочется двигаться вперёд, карьера, которую я выстроила с нуля, после всего пиздеца в Мальфе. И я смотрю на это и думаю — это всё настоящее или я просто убегаю от тебя всю жизнь? Тишина повисла между ними, тяжёлая, но искренняя. Лена слышала, как Оля плачет, и слёзы душили её саму. Она прижала свободную руку к груди, пытаясь выровнять дыхание. — Оль, — прошептала она. — Я не знаю, что тебе сказать, не знаю, как это исправить. Я просто знаю, что не хочу больше врать, ни тебе, ни себе. То, о чём я сказала в интервью, чистейшая правда. И если ты скажешь мне исчезнуть — я это сделаю. Если скажешь остаться — я останусь. Я хотела поговорить с тобой лично, с глазу на глаз, но сейчас понимаю, что, наверное, мы обе к этому не готовы. — Я не знаю, — голос Оли был тихим, почти беззвучным. — Я не знаю хочу ли я снова пройти через этот ад, но я знаю одно: я счастлива, что ты позвонила. Даже если это ничего не изменит. Лена выдохнула, чувствуя, как внутри разливается тепло, после напряженного разговора. — Это уже изменило. Ты ответила. Это главное. — как можно мягче ответила она Оле. — Лен, я не готова сейчас общаться с тобой, каждый раз когда ты появляешься на горизонте — ты разъёбываешь мою душу на части. Иногда я думаю, куда ещё дальше то? А оказывается, нет предела совершенству. — горько усмехнулась Оля. — Я услышала тебя. Давай тогда оставим всё, как есть, а дальше будет видно, — с тяжестью в груди произнесла Лена, понимая, что сейчас Оле нужно пространство для того, чтобы всё переварить. Они замолчали, слушая дыхание друг друга сквозь тысячи километров, разделявших их. И в этой тишине было больше слов, чем они могли бы произнести за всю жизнь.