Глава 3
30 апреля 2026 г., 12:37
На следующий день Оля проснулась с твёрдым решением: сегодня никакой Лены, никаких мыслей о прошлом и никакого зависания в телефоне с прокруткой комментариев. Только она, только её жизнь, только то, что делает её счастливой здесь и сейчас. Она оделась свободно, простое обтягивающее черное платье без излишеств, сверху накинула короткую кожанку, распустила волосы и выехала в центр, на встречу с Кэти — с которой не виделись со дня концерта.
Ресторан выбрали проверенный, где все на высшем уровне и где можно было говорить, не боясь чужих ушей. Оля заранее предупредила её, что сначала снимет мукбанг, чтобы совместить приятное с полезным и заодно показать своей аудитории, что у неё всё отлично, что она ест, смеётся и живёт полной жизнью, несмотря на бурю, которая разыгралась в сети после точечных появлений Лены в инфополе.
Кэти уже сидела за столиком, когда Оля вошла, и они обнялись так крепко, как будто не виделись год, хотя встречались всего несколько дней назад — в их дружбе было что-то такое, что каждое объятие становилось похожим на возвращение домой.
— Ну, давай, рассказывай, — сказала Кэти, когда они сделали заказ и Оля настроила камеру на телефоне, — я смотрела из випки, и, боже, Оля, это было нечто, это было так глубоко, так по-настоящему. Я то танцевала и пела, то слезы на глаза накатывали, потому что я видела, как ты выросла, как ты превратилась из той девочки, которая боялась сделать лишний шаг без одобрения Фадеева, в женщину, которая выходит на сцену и говорит: «Я такая, и точка».
Оля улыбнулась, беря в руки палочки, и начала рассказывать закулисные детали: как за час до выхода у неё порвался корсет и пришлось зашивать прямо на ней, как она забыла текст одного куплета, но выкрутилась, импровизируя на ходу, как слева в vip-ложе стоял Гоша, и это дало ей сил на всю вторую половину концерта, даже когда он отвлекался на телефон.
— Самое смешное, — говорила Оля, жуя кусочек ролла, — что я думала, что буду волноваться больше, чем на первом сольнике, потому что формат новый, потому что камеры повсюду, потому что всё по-другому, но в какой-то момент я просто закрыла глаза и представила, что пою только для себя, для той маленькой девчонки, которая мечтала выступать на больших сценах, и весь страх ушёл, осталась только чистая энергия и любовь.
Кэти слушала, кивала и подливала ей чай. Их разговор тек легко и естественно, пока Оля не закончила рассказ про концерт и в воздухе не повисла та пауза, которая обычно предшествует серьёзному разговору — пауза, которую обе чувствовали, но никто не решался нарушить первой. Оля закончила снимать мукбанг и выключила камеру.
— Ольча, — наконец сказала Топурия, откладывая палочки и глядя на неё с той мягкой осторожностью, с которой обычно трогают старую рану, боясь причинить боль, — как ты вообще? Я имею в виду, после шумихи вокруг Лены. Я видела этот комментарий, но не смотрела интервью, я видела, что творится в сети, и я не знаю, как ты справляешься, потому что я, если честно, сама чуть не уронила телефон, когда всё это читала.
Оля замерла с чашкой чая в руках, и на её лице промелькнула тень, которую она пыталась скрыть всю первую половину встречи, но от Кэти, знавшей её кучу лет, невозможно было утаить даже самую крошечную эмоцию.
— Я не знаю, Кэт, — честно ответила она, ставя чашку на стол, — я сама себе этот вопрос задаю каждые пять минут, и каждый раз ответ разный. Утром я просыпаюсь с мыслью, что мне всё равно, что я сильная, что я прошла через ад и выбралась, и никакое сообщение от неё не сможет меня сломать, а к вечеру я ловлю себя на том, что прокручиваю в голове наш последний разговор наедине, который был чёрт знает сколько лет назад, и внутри всё переворачивается, как будто я снова та растерянная девчонка, которую оставили без внятных объяснений.
Она замолчала, и кажется, впервые за долгое время позволила себе быть уязвимой перед кем-то, и это было странное чувство — смесь страха и облегчения, как будто она снимала с себя броню, которую носила так долго, что забыла, каково это — дышать без неё.
— Ты говорила с Гошей? — тихо спросила Кэти, и в её голосе звучало столько тепла и участия, что у Оли защипало в глазах. — Я знаю, что он у тебя скала, но я хочу понять, как он отреагировал, когда ты ему рассказала о своих чувствах, а не просто о том, что она объявилась.
— Гоша… — Оля улыбнулась, и в этой улыбке была благодарность, смешанная с лёгкой грустью, — Гоша сказал, что он со мной, что он поддержит любое моё решение, и что если я захочу с ней встретиться и поговорить, он не будет против, потому что он знает, что я не смогу двигаться дальше, пока не закрою эту дверь окончательно. Но он боится, Кэт, я вижу это в его глазах, когда он смотрит на меня, когда я молча смотрю в телефон, когда я отключаю звук, чтобы не слышать уведомлений. Он боится, что я уйду в это прошлое с головой, что оно затянет меня, как болото, и что я потеряю себя снова, после того как с таким трудом себя нашла.
Кэти взяла её за руку, и сжала её пальцы, и этот жест сказал больше, чем любые слова, потому что они обе знали, что такое быть съеденными этим миром шоу-бизнеса, где дружба часто оказывается фальшивкой, а любовь — контрактом, который расторгается в одностороннем порядке.
— Слушай меня, — твёрдо сказала Кэти, глядя Оле прямо в глаза, — ты имеешь право чувствовать всё, что ты чувствуешь. Ты имеешь право злиться, скучать, ненавидеть, любить, хотеть её видеть или никогда больше не встречаться — всё это твоё, и никто, даже Гоша, даже я, не имеет права говорить тебе, как правильно. Единственное, что я тебе скажу как человек, который видел вас двоих, тебя и Лену, в самые разные моменты ваших отношений: если ты решишь с ней поговорить, делай это только тогда, когда будешь готова услышать не только её слова, но и свою реакцию на них. Потому что она может сказать тебе всё, что ты хочешь услышать, но если ты внутри ещё не готова это принять, это только разобьёт тебя на мелкие части снова.
Оля молчала, смотря на остывающий чай, и внутри неё боролись два голоса — один кричал, что Кэти права, что нужно подождать, не бросаться в этот омут с головой, а другой, более тихий и отчаянный, шептал, что она уже ждала слишком долго, что все эти годы редких пересечений, молчания, пустоты и взаимных колкостей в соц.сетях были пыткой, и что, возможно, этот комментарий под её постом — не угроза, а шанс, который даётся раз в жизни.
— А знаешь, что самое идиотское? — вдруг усмехнулась Оля, и в этой усмешке была горечь пополам с самоиронией. — Я до сих пор помню, как пахли её духи, хоть и не помню их названия. Я не помню, что я ела на завтрак позавчера, но тот запах — ваниль, древесина и что-то цитрусовое — я помню так отчётливо, что иногда мне кажется, что я чувствую его в толпе, и я оборачиваюсь, как дура, хотя знаю, что её там нет. И это сводит меня с ума в моменте, потому что как можно забыть человека, если твой нос помнит его лучше, чем твой разум?
Кэти грустно улыбнулась и покачала головой, понимая, что некоторые связи не разрушить ни временем, ни расстоянием, ни даже самыми тяжёлыми обидами, и что Оля, при всей её внешней силе и новой счастливой жизни, всё ещё носит в себе эту старую рану, которая просто ждала момента, чтобы открыться снова.
— Ты знаешь, — сказала Кэти, поднимая свою чашку, как будто произнося тост, — я всегда считала, что вы похожи больше, чем вы сами готовы признать. Обе сильные, обе упрямые, обе готовые идти до конца, даже если этот конец — пропасть. Просто вы выбрали разные стороны одной медали, и теперь, когда она вернулась, может быть, судьба даёт вам шанс посмотреть друг на друга не как на врагов, а как на людей, которые когда-то значили друг для друга всё, и понять, что это никуда не делось, даже если вы пытались это убить. Помнишь наш разговор тогда, на вечеринке, когда вы обе были в раздрае, но она была в Омске у родителей, а ты чуть ли не в депрессии в Москве? Помнишь, что я говорила тебе тогда? Так вот, вы в итоге выбрали сначала лучший вариант развития событий, но потом что-то пошло не так.
Оля долго молчала, а потом тихо произнесла, почти шёпотом, как будто боялась, что её услышит кто-то, кроме Кэти:
— А что, если я не хочу ничего понимать? Что, если я хочу просто жить своей жизнью, растить сына, быть рядом с мужем, давать концерты, и чтобы она осталась там, в прошлом, где ей и место? Но она не остаётся, Кэт, она в моей голове, в моих снах, в этих дурацких воспоминаниях, и я не знаю, как это остановить.
— Может быть, — ответила Топурия, — это не нужно останавливать. Может быть, это нужно просто принять как часть себя, как шрам, который уже не исчезнет, но перестанет болеть, когда ты перестанешь его трогать.
Они замолчали, и в этой тишине было больше смысла, чем в любых словах, а на столе остывали горячие суши, которые Оля так и не доела, потому что аппетит пропал, когда разговор свернул туда, куда она боялась заходить даже в своих мыслях.
Из ресторана Оля вышла с тяжестью в груди, которая не отпускала её всю дорогу до офиса, где уже ждала команда. Разговор с Кэти вскрыл то, что она так старательно запечатывала внутри себя все эти дни, и теперь это бродило под рёбрами, как не выпитый яд, требуя выхода или забвения, но не давая ни того, ни другого. Она села в машину, включила музыку погромче, чтобы заглушить мысли, но даже самый тяжёлый бит не мог перекричать голос в её голове, который повторял слова Кэти: «Может быть, это нужно просто принять как часть себя».
Офис встретил её привычной суетой — Милена уже разложила на столе бумаги с расписанием, Максим нервно стучал пальцами по столу, ожидая её прихода, а ассистентка разливала кофе по чашкам, стараясь не мешать напряжённой атмосфере, которая всегда возникала перед планированием важных моментов.
— Оля, слава богу, ты здесь, — выдохнула Милена, как только она вошла, и сразу перешла к делу, потому что в её мире не существовало пауз и лишних эмоций, только графики, контракты и сроки, — у нас есть три предложения по эфирам: Паша Воля хочет тебя на следующую неделю, есть запрос от Кудрявцевой в «Секрет на миллион», думает, что ты ей все расскажешь подробнее видимо, после интервью Лены и, самое важное, — она сделала паузу, взглянув на Макса, — тебя приглашают на шоу «Голос» в жюри, в следующую пятницу, в прайм-тайм, и это хороший шанс заявить о себе, но есть нюанс.
— Какой нюанс? — спросила Оля, садясь в кресло и беря чашку с кофе, хотя руки всё ещё слегка дрожали после разговора с Кэти.
— Кто точно будет на этот раз в жюри не известно, но ходили слухи... — Милена запнулась, но продолжила, потому что врать Оле было бесполезно, — они пригласили Лену, тоже как гостя выпуска. Это будет запись, вы не будете сидеть рядом, но сам факт того, что вы окажетесь в одном пространстве, пусть даже в разное время записи, уже создаёт поле для обсуждения.
Оля почувствовала, как кофе вдруг стал горьким, хотя был точно таким же, как всегда, и поставила чашку на стол, чтобы не выдать дрожи в руках.
— Нет, — сказала она твёрдо, — я не буду участвовать ни в чём, где есть хотя бы вероятность пересечься с ней в эфире или за кулисами. Это не обсуждается, у нас есть другие предложения, давайте работать с ними, а про «Голос» забудьте.
Рагулин, который всё это время молчал, наконец вмешался, и голос его звучал мягко, но настойчиво, как у человека, который привык думать на шаг вперёд.
— Оль, я понимаю твои чувства, правда, я понимаю, но давай посмотрим на это с другой стороны, — сказал он, подавая ей планшет с каким-то графиком, — если ты откажешься, это будет выглядеть как слабость, как будто ты боишься её, как будто её возвращение влияет на твои решения, а нам нужно показать, что ты независима, что ты идёшь своей дорогой и что никакие старые связи не могут тебя сбить с этого пути. «Голос» — это миллионная аудитория, это билет в новый сегмент, и я не хочу, чтобы мы упускали его из-за того, что кто-то когда-то написал комментарий под твоим постом и дал внезапное интервью.
— Я сказала нет, — отрезала Оля, и в её голосе зазвенел металл, который редко появлялся, но когда появлялся, означал, что спорить бесполезно, — и я не собираюсь это обсуждать. Давай дальше по расписанию.
— Завтра у тебя эфир на РУ.ТВ, будут озвучивать номинантов премии, которая состоится 21 мая. Скажу тебе заранее — ты в номинации, в какой именно, пока не известно, но именно поэтому они и пригласили тебя для эфира. — отрапортовал ей Максим.
Милена вздохнула, сделала пометку в списке на листе, и продолжила перечислять съёмки, рекламные контракты и планы по записи демок, но Оля слушала отрывками, потому что в какой-то момент её взгляд упал на экран телефона Милены, на котором был открыт YouTube, и там было то самое интервью Лены у Собчак, о котором все говорили последние дни, но которое Оля запретила себе смотреть, приказав команде не присылать ей ссылки и не обсуждать при ней содержание.
— Ты смотрела? — тихо спросила Оля, кивая на экран, и Милена поняла, что попалась, что не успела закрыть вкладку, и теперь это повисло в воздухе, как бомба с часовым механизмом.
— Оля, не надо, — ответила Милена, убирая телефон в карман, — это не та информация, которая тебе нужна прямо сейчас, особенно перед важными съёмками, особенно когда нам нужно принимать решения, а не копаться в прошлом.
— Я спросила: ты смотрела? — повторила Оля, и голос её стал тише, но в этой тишине было больше напряжения, чем в крике.
— Да, — призналась Милена после паузы, — я смотрела, потому что я должна знать, что говорит другая сторона, чтобы понимать, как выстраивать нашу защиту и нашу стратегию. И я не буду врать тебе, Оль, это было тяжелое интервью. Она сказала там много всего, и часть из этого — правда, а часть — красивая картинка, которую она рисует для публики, но есть один момент, который я не могу от тебя скрыть, потому что если ты узнаешь это от кого-то другого, ты мне не простишь.
— Говори, — выдохнула Оля, чувствуя, как внутри всё внутри накалилось до предела.
— На вопрос Собчак, любит ли она тебя до сих пор, она ответила, не задумываясь, — Милена смотрела прямо в глаза Оле, и в её взгляде было столько боли, как будто эти слова она произносила не как коллега, а как друг, — она сказала, что это не прошлое, это та часть её, без которой она не чувствует себя целой. Не оправдывалась, не просила прощения, она просто это сказала и даже Ксюша которая обычно не теряется, на секунду замолчала, потому что это было слишком честно для интервью.
В голове у Оли взорвалась бомба, она сидела в кресле, смотрела в одну точку на стене и слышала, как внутри неё рушатся все стены, которые она строила годами, как бетонные блоки падают один за другим, поднимая пыль воспоминаний, и сквозь эту пыль пробивался голос Лены, который она помнила так хорошо, что могла бы узнать его из тысячи, — голос, который говорил эти слова миллионам зрителей, но на самом деле обращался только к ней, к Оле, которая когда-то была всем для этой непостоянной и невыносимой особы.
— Я хочу посмотреть, — сказала Оля, и тон её не терпел возражений, — я хочу увидеть это своими глазами, я хочу услышать её голос, понять, врёт она или говорит правду, потому что я больше не могу жить в этих догадках, в этой неизвестности, которая разрывает меня на части каждый день с тех пор, как вы мне сообщили про это чёртово интервью.
Милена переглянулась с Максимом, и они оба поняли, что остановить её сейчас невозможно, что это должно произойти, даже если последствия будут катастрофическими, потому что рано или поздно Оля должна была столкнуться с этим лицом к лицу.
— Хорошо, — тихо сказала Милена, — я пришлю тебе ссылку, но, пожалуйста, посмотри это дома, когда будешь одна, потому что здесь, в офисе, с нами, ты не сможешь прожить это так, как тебе нужно, и я не хочу, чтобы ты развалилась где-то по дороге.
Оля кивнула, взяла сумку и вышла из офиса, не дожидаясь окончания встречи, и весь оставшийся день она провела как в тумане, механически отвечая на сообщения и звонки, и улыбаясь людям, которых встречала, но внутри неё шла война, и каждый нерв в теле был натянут до предела.
К вечеру она вернулась домой, и когда она вошла в прихожую, первое, что она услышала, был голос Луки, который занимался английским с репетитором в гостиной, и этот звук — такой родной, такой живой, такой настоящий — выдернул её из того чёрного водоворота, в котором она крутилась весь день.
— Мамочка! — крикнул Лука, увидев её, и побежал обниматься, и она прижала его к себе так крепко, как будто он был единственным, что удерживало её в этой реальности, не дающим улететь в прошлое, где её ждала Лена с её признаниями, разводами, и словами, которые всё ещё звенели в ушах.
— Привет, мой хороший, — прошептала Оля, целуя его в макушку, — как проходит урок?
— Супер! — ответил Лука, сияя, — мы учили животных! А папа сказал, что мы завтра поедем в аквапарк, если ты разрешишь!
— Конечно, разрешу, — улыбнулась Оля, и впервые за весь день улыбка её была настоящей, — беги занимайся, я потом проверю, как ты выучил новые слова.
Луч убежал обратно в гостиную, где его ждала репетитор, а Оля прошла на кухню, где Гоша разогревал ужин, и вид его широкой спины, спокойных движений и запаха домашней еды сделал то, что не смог сделать весь сегодняшний разговор с Кэти и командой: она медленно выдохнула, впервые за много часов, и почувствовала, как напряжение потихоньку отпускает её плечи.
— Ты поздно, — сказал Гоша, оборачиваясь и улыбаясь ей той тёплой улыбкой, которая всегда говорила больше, чем слова, — устала? Садись, почти всё готово, и вино открыто, которое ты привезла из Испании.
Оля села за стол, взяла бокал и сделала глоток, чувствуя, как терпкое вино растекается по телу теплом, и посмотрела на мужа долгим, изучающим взглядом.
— Гошенька, — начала она, и голос её был тихим и неуверенным, каким он бывал только в самые откровенные минуты, — я сегодня узнала, что она сказала в том интервью более подробно. И я не знаю, что мне с этим делать, потому что часть меня хочет посмотреть это видео и разобраться в себе, а часть меня хочет просто забыть, что я это слышала, и жить дальше, как будто ничего не было.
Гоша подошёл к ней, сел напротив и взял её руки в свои, большие и тёплые, и посмотрел ей в глаза с той спокойной уверенностью, которая всегда помогала ей не сойти с ума в самые тёмные времена.
— Оля, — сказал он, и голос его звучал ровно, как струна, настроенная в унисон с её сердцем, — ты уже через многое прошла, и я всегда буду рядом, что бы ты ни решила. Если ты хочешь посмотреть это интервью — посмотри, если хочешь встретиться с ней — встреться, если хочешь порвать все связи и никогда больше о ней не слышать — я поддержу тебя и в этом. Ты не должна принимать решение прямо сейчас, и ты не должна нести это бремя одна. Мы семья, и мы справимся с чем угодно, вместе.
Оля почувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза — не от боли, а от благодарности, от того, что у неё есть этот человек, этот дом, этот ребёнок, и что, несмотря на все бури прошлого, у неё есть настоящее, за которое стоит держаться.
— Спасибо, — прошептала она, сжимая его пальцы, — спасибо, что ты есть.
Из гостиной донёсся голос Луки, который спорил с репетитором о правильности произношения какого-то слова, и Оля улыбнулась сквозь слёзы, понимая, что вот оно — её счастье, её тихая пристань, её ответ на все вопросы, которые задаёт ей прошлое. И, может быть, завтра она решится посмотреть то интервью, а может быть, и нет, но сегодня она просто будет сидеть на кухне с мужем, слушать голос сына и чувствовать, что она дома, в безопасности, в любви, которая не требует ни оправданий, ни возвращений.
В это время в другой части Москвы, Лена стояла у окна в своей квартире, и смотрела на огни вечернего города, которые расплывались перед её глазами из-за усталости, нервов и той странной пустоты, которая всегда наступала после того, как сказано слишком много правды в интервью, которое увидят потом миллионы.
Она разжала пальцы, и телефон упал на подоконник — экран погас, но перед этим она в сотый раз перечитала сообщение от Оли, которого не было, пустоту, которая была красноречивее любых слов, и эта тишина жгла сильнее, чем самый жестокий ответ.
— Леночка, — раздался голос Дениса из кухни, где он раскладывал бумаги по столу, и этот голос выдернул её из омута самокопания, в который она готова была нырнуть с головой, — иди сюда, у нас есть идея, от которой у тебя волосы встанут дыбом, но это пиздец как может сработать.
Лена вздохнула, оторвалась от окна и прошла на кухню, где уже сидели двое — Денис и Ира, его помощница, которая занималась всем, чем он не успевал заниматься в плане Лены, так как у него было еще несколько артистов, и которая верила в её голос и в её возвращение, несмотря на репутацию, которая была похожа на минное поле.
— Собрались, — сказала Лена, садясь за стол и наливая себе воды, потому что алкоголь она запретила себе до конца этого месяца, когда должно было решиться всё, — что у нас по составу?
Денис вздохнул и начал перечислять, и каждое имя отдавалось в голове Лены лёгкой болью, потому что многие из тех, кто когда-то был рядом, разбежались по реалиям своих жизней.
— Саша Астахов в Москве, он готов с тобой работать, но только в свободное время от двух других его проектов, — Денис зачитал из блокнота, — Катя, твой стилист, работает сейчас с Аней Асти и Нюшей на постоянной основе, сказала, что если будут окна в графике, она поможет, но не раньше, чем через месяц. Гитарист Серёжа вообще ушёл в такси, представляешь? Я нашёл его через знакомых, он сказал, что соскучился по сцене, но ему нужно время, чтобы разучить материал, потому что он уже год не брал в руки инструмент.
Лена слушала и чувствовала, как внутри неё закипает глухая злость — не на них, а на себя, на то, как она развалила всё, что строила годами, как она сожгла все мосты и уехала в никуда, думая, что начнёт сначала, а оказалось, что начинать сначала — это собирать по кускам то, что ты сама же и разбила.
— А кто согласился? — спросила она, и в голосе её звучала такая усталость, как будто она несла на плечах этот разговор уже несколько часов. — С Катей и Максимкой я сама созванивалась, они сейчас нарасхват, но сказали если все получится, то они поддержат меня и поставят в приоритет выступления со мной, как и раньше.
— Да, Решетникова и Нестерович подтвердили мне это, но Лен, ты должна быть готовой к тому, что мы не будем пытаться повторить тебя в прошлом. Такого уже не будет, сейчас другое время, многое поменялось. Даже если кто-то не сможет быть в команде, ты должна быть уверена прежде всего в себе. Даже если ты просто будешь выходить одна. Люди ждут в первую очередь просто тебя. Хотя бы для начала. Дальше уже будем смотреть по ситуации. Что бы не повторилось так, как было в 2023.
— Денис, тогда не моя вина была...точнее, моя, но... — попыталась объяснить Лена, но Денис перебил её.
— Тссс, тише солнышко, давай не будем про это вспоминать, тебе тогда пришлось нелегко, и ты долго восстанавливалась и морально и физически, это было другое время. Мы вернулись, народ принял тебя, но кто же знал, что... придется взять паузу из-за твоих проблем со здоровьем. Даже ты сама не знала. В этот раз всё будет хорошо. — он улыбнулся ей, и мягко погладил по плечу.
— Спасибо, дорогой мой. Кто там дальше по списку? — улыбнулась она ему в ответ, старательно запихивая внутрь себя воспоминания конца 2023. Она до сих пор с содроганием вспоминала это время, и участие в шоу «Конфетка» проходило для неё на автомате, потому что голова была забита совершенно другим. Она знала, что никогда и никому не расскажет, что случилось позже, но это перевернуло её восприятие мира с ног на голову.
— Барабанщик Илья, он работает в театре, но сказал, что может подстраивать репетиции под вечернее время. И басист Андрей, помнишь его? Он вернулся из Европы полгода назад, сидит без работы, сказал, что согласен на любые условия, только бы снова играть живую музыку.
— Нас так мало... — тихо сказала Лена, — несколько человек из всей команды, которая была у меня на пике. Это даже не смешно, это трагично.
— Это начало, — твёрдо сказал Денис, глядя ей в глаза, — это фундамент, а остальное мы достроим по ходу. У нас есть твой голос, у нас есть твой новый материал, у нас есть желание, и, поверь мне, когда ты выйдешь на сцену и споёшь так, как умеешь только ты, к тебе придут и другие, потому что музыка не прощает только предательства по отношению к себе, а ты к себе была жестока, но не предавала.
Лена молчала, переваривая его слова, и в этот момент Ира, которая всё это время листала новости на телефоне, вдруг подняла голову и сказала:
— Лен, а ты в курсе, что через месяц премия РУ.ТВ, и что Оля номинирована?
Лена почувствовала, как её сердце застучало чаще, потому что одно только имя Оли в любом контексте выбивало её из колеи, и она ненавидела себя за эту слабость, но ничего не могла с ней поделать.
— По поводу премии знаю, — коротко ответила она, глядя в стол, — и что?
— А то, — Денис вдруг оживился, и в глазах его загорелся тот огонь, который он всегда зажигал, когда придумывал что-то рискованное и безумное, — что завтра утверждаются ведущие премии. И есть вариант на шестого секретного ведущего, которого объявят только в день церемонии, чтобы создать интригу и шок для публики и для номинантов. Я подал заявку, без твоего ведома, да, прости, но я подал. И я хочу, чтобы ты была этим секретным ведущим.
Лена уставилась на него так, как будто он только что предложил ей прыгнуть с моста без страховки, и в первые секунды её реакцией был дикий, почти истерический смех, который вырвался из груди, как сжатая пружина.
— Ты с ума сошёл? — выдохнула она, когда смех стих, и голос её дрожал, — ты предлагаешь мне выйти на сцену премии, где Оля — номинантка, где будут все наши общие знакомые, где вся индустрия будет смотреть на нас и ждать, что мы либо подерёмся, либо поцелуемся, либо устроим скандал, который перекроет саму премию? Ты понимаешь, что это будет? Это будет не просто возвращение, это будет ядерный взрыв, который либо возродит меня, либо уничтожит окончательно.
— Именно, — спокойно ответил Денис, и в голосе его не было ни капли сомнения, — это будет ядерный взрыв, который заставит всех говорить о тебе, который покажет, что ты не боишься, что ты готова стоять рядом с ней на одной сцене, что ты не прячешься в тени, а выходишь в свет, и да, это риск, но самый большой риск сейчас — это сидеть в этой квартире, бояться сделать шаг и ждать, что кто-то другой напишет твою историю за тебя.
Ира молчала, переводя взгляд с Дениса на Лену, и чувствовала, как напряжение нарастает.
— И что я буду там делать? — тихо спросила Лена, и в голосе её уже не было смеха, только странное спокойствие, которое приходит перед принятием судьбоносного решения. — Выйду, скажу пару шуток, объявлю победителей и уйду? А Оля будет сидеть в зале и смотреть на меня в ахуе, и я буду чувствовать её взгляд на себе каждую секунду, пока стою на сцене?
— Нет, — ответил Денис, и он уже достал из папки какой-то документ, который протянул ей, — ты выйдешь после того, как тебя объявят как секретного ведущего, проведёшь блок «Лучшие исполнители», как у мужчин, так и у женщин, в перерыве между блоками, когда будет музыкальная пауза из новинок года, ты исполнишь свой трек «Касания», который мы записали на прошлой неделе. Это будет очень кстати, релиз на радио 15 мая, как ты и хотела, и считай, через неделю исполнишь в живую на широкой публике. Ты споёшь это на сцене премии, глядя в зал, где будет сидеть она, и ты покажешь всем, что ты вернулась не для войны, а для музыки, и что ты готова идти дальше, даже если она не готова идти с тобой.
Лена взяла документ, пробежала глазами по строчкам внимательно, потому что она понимала: это момент, который разделит её жизнь на «до» и «после». Если она согласится — назад дороги не будет, если откажется — она навсегда останется в тени.
— А если она уйдёт из зала, когда я выйду на сцену? — спросила Лена, и голос её был тихим, почти детским, как будто она боялась услышать ответ. — Если она встанет и демонстративно уйдёт, и все увидят, что она не может находиться со мной в одном помещении? Что тогда?
— Тогда это будет её выбор, — ответил Денис, и голос его был мягким, но твёрдым, — и это будет её история, которую она напишет сама. Но ты напишешь свою, и твоя история будет о том, что ты пришла, что ты спела, что ты не сдалась, даже когда было страшно. И это достойно уважения больше, чем любая победа в номинации.
Лена долго молчала, смотря в одну точку на стене, и перед её глазами проносились кадры из прошлого — их первая встреча, их первые совместные гастроли, их ссоры, их примирения, тот день, когда она ушла к Диме окончательно, оставив её справляться со всем самой, и думала, что больше никогда не вернётся. И вот она здесь, спустя годы, сидит на кухне и решает, рискнуть ли всем ради шанса снова оказаться на той же сцене, где когда-то они были вместе.
— Хорошо, — сказала она наконец, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала, — я согласна. Но у меня есть условие: никаких намёков в прессу, никаких сливов, никаких инсайдов от наших знакомых. Это должно быть полной неожиданностью для всех. Для неё — в первую очередь.
Денис улыбнулся, и в этой улыбке было столько облегчения и гордости, как будто он выиграл самую важную битву в своей карьере.
— Честное слово, — сказал он, поднимая руку, как для клятвы, — ни одна живая душа не узнает об этом до самого дня премии. Ты выйдешь на сцену, когда объявят секретного ведущего, и это будет шок, который войдёт в историю. Я обещаю тебе, родная моя.
Лена кивнула, сделала глоток воды и почувствовала, как внутри неё, в самой глубине, где-то под слоями боли, сомнений и страха, загорается маленький, но живой огонёк — тот самый, который она считала потухшим навсегда, и который теперь разгорался всё ярче, питаясь её решимостью и надеждой на то, что, возможно, даже после самого долгого расставания можно вернуться не врагом, а кем-то новым, кем-то, кто наконец готов встретить своё прошлое лицом к лицу.
Ира переглянулась с Денисом и тихо сказала, почти шёпотом:
— Ну что ж, начинается самое интересное.
И Лена, глядя в окно на огни Москвы, подумала о том, что, возможно, Денис прав, и что иногда, чтобы вернуться домой, нужно сначала пройти через огонь, который тебя когда-то сжёг, и выйти из него обновлённым — даже если внутри всё ещё тлеют угли старой боли, которая, кажется, никогда не погаснет до конца.
Через два дня после того разговора с Денисом Лена поняла, что если она ещё хоть минуту проведёт в четырёх стенах, избегая внезапных снимков на улицах Москвы, прокручивая в голове сценарий премии и возможные реакции Оли, она сойдёт с ума. Нужно было проветрить голову, отвлечься, вспомнить, что жизнь состоит не только из прошлых обид и будущих рисков, но и из настоящего, в котором есть люди, которые любят её не за статус, а за то, какая она есть.
Она открыла групповой чат, который не открывала недели три, и написала: «Девочки, спасайте, я тут с ума схожу в четырёх стенах. Приезжайте сегодня вечером, закажем всё самое дорогое и вкусное, и будем вспоминать, как мы были молодыми и красивыми, пока окончательно не состарились от этих взрослых проблем».
Ответ прилетел мгновенно:
— Кошка наша вернулась! Идея огонь! — написала тут Вика, владелица бренда базовых вещей, которая даже в вечном дедлайне умудрялась выглядеть так, будто сошла с обложки Vogue.
— Ленка, я уже лечу, открывай шампанское, ну или что там у тебя есть. Я сегодня такая злая на всех, что готова рассказывать тебе про своих бывших до утра! — присоединилась фэшн-блогер Диана.
К семи вечера квартира Лены наполнилась звуками, которые она не слышала уже давно: смехом, стуком каблуков, запахом дорогих духов и звоном бокалов. Вика привезла с собой три бутылки вина из своей частной коллекции, Диана — целую сумку закусок от ресторана, где готовили лучшие ризотто в городе, а Лена выставила на стол устрицы, кальмары, мидии, которые заказала с доставкой, потому что сегодня ей хотелось всего самого лучшего, самого изысканного — как в старые добрые времена, когда они могли потратить половину гонорара за один вечер и не жалеть об этом ни секунды.
— Господи, Ленка, — сказала Вика, развалившись на диване и поднимая бокал к свету, рассматривая цвет вина, — я смотрю на тебя и не верю своим глазам. Ты похудела лет на десять, выглядишь как девочка, хотя, по идее, после развода должна была превратиться в старую тётку с опухшим лицом и вечно мокрыми глазами. Ты что, сделала секретную операцию или просто пьёшь кровь своих врагов?
— Викусь, — усмехнулась Лена, чокаясь с ней, — я пью только дорогое вино и слезы своих бывших. Операции мне пока не нужны, хотя после того, что я пережила за последний год, я имею право на полную пересборку лица за счёт этих бывших.
Диана, которая уже успела открыть коробку с устрицами и теперь ловко вскрывала их специальным ножом, подняла голову и хитро прищурилась:
— Кстати о бывших. У меня к тебе главный вопрос вечера, и ты не отвертишься. Как ты решилась съехать? Я помню, как ты мне звонила полтора года назад и рыдала в трубку от счастья, что вы купили этот дом, что вложили туда почти все свои деньги, что ты верила, что это навсегда, а теперь — развод, раздел имущества и бизнеса, и ты сидишь здесь, в Москве, а он уже вовсю развлекается с новой пассией в этой вашей Португалии?
Лена сделала большой глоток вина, и на её лице мелькнула тень, но она быстро справилась с собой, потому что рассказывать эту историю подругам, которые знали её с самых сложных времён, было легче, чем держать всё в себе.
— О, это была эпопея, девочки, — начала Лена, откидываясь на спинку дивана и глядя в потолок, — вы даже не представляете, через какой ад я прошла, чтобы просто выжить и вернуться сюда. Моя менталка была разъëбана в хлам. Он же давно меня подбивал на то, что в России уже делать нечего, и я, дура, поверила. Купили дом в Кашкайше, и сразу квартиру в Лиссабоне, для удобства передвижения, вложили туда почти все свои сбережения на тот момент. Он уверял, что скоро поднимет бабла с новых проектов. Я планировала записывать альбом на местной студии, а он ударился в сферу ИИ. А потом начался кошмар.
Она замолчала, и Вика, чувствуя, что ей нужно выговориться, подлила ей ещё вина и подвинула тарелку с устрицами.
— Я начала замечать, — продолжила Лена, и голос её стал тише, — что он стал холодным. Не то чтобы он был раньше горячим — вы знаете, Дима всегда был сдержанным, таким надёжным, спокойным, за это я его и полюбила, потому что после всей той эмоциональной хуйни, которую я пережила в прошлом, мне казалось, что мне нужен кто-то стабильный, кто не будет устраивать скандалов, сцен и драк. Но эта стабильность оказалась просто отсутствием чувств со временем. Он не скандалил — он просто молчал...днями, неделями. Я просыпалась утром, а он уже уехал на работу, возвращался поздно вечером, ужинал молча, смотрел телевизор и ложился спать. Я пыталась говорить — он отвечал односложно. Я пыталась ссориться — он уходил в другую комнату. Я вообще не понимала, что происходит, первые годы в браке были абсолютно другими.
Диана цокнула языком и покачала головой:
— Лен, я тебе тогда ещё говорила, когда мы начинали общаться: он слишком спокойный для тебя. Ты же вулкан, ты не можешь жить без эмоций, тебе нужны качели, драма, страсть, даже если эта страсть заканчивается битьём посуды. Даже если большинство времени дома ты любишь тишину и спокойствие. А он — стена, ты можешь биться об него головой, но он просто постоит и уйдёт.
— Теперь я это понимаю, — грустно усмехнулась Лена, — но тогда я думала, что это и есть любовь. Что любовь — это когда тихо, мирно, безопасно, а оказалось, что это была просто имитация жизни, которую мы оба поддерживали, потому что боялись признаться, что ошиблись. Он в том что бросил тогда Аллу окончательно ради меня, а я в том, что по сути не стала этому препятствовать, потому что на фоне морального пиздеца, что был после Оли, я спасалась в нём, и подсела на него конкретно.
— А развод? — спросила Вика, подаваясь вперёд, — как ты вообще решилась на это? Вы же расписались официально наконец-то в 2021, Алла перестала его терроризировать, его дети выросли, у вас была общая недвижимость, бизнес, счета.
— Решилась я в тот день, когда поняла, что если останусь там ещё на год, я просто перестану существовать как личность, — ответила Лена, и в её голосе зазвенела та сталь, которая появлялась, когда она говорила о самых болезненных вещах. — Я сидела на этой террасе с видом на океан, пила кофе, смотрела на волны и вдруг поняла, что я не чувствую ничего. Абсолютно. Ни счастья, ни грусти, ни злости — только пустоту. Даже Сашка не радовала, представляете? И я испугалась, потому что если ты перестаёшь чувствовать — значит, ты уже наполовину умерла.
— И что, ему было абсолютно насрать? Как и в случае с Аллой и его тремя детьми? Просто отпустил тебя и Сашу? — недоуменно посмотрела на неё Диана.
— Сначала не поверил, — усмехнулась Лена, — думал, что это очередная истерика, что я вернусь через неделю. А когда понял, что я серьёзно, включил свою внутреннюю акулу. Мы почти год делим недвижимость, Вика. Он держит мой бизнес — те авторские отчисления, которые я заработала ещё в России, он заблокировал через какие-то португальские счета, и теперь я сужусь с ним, чтобы вернуть хотя бы часть. Лейбл по факту на мое имя, и все товарные знаки тоже, но я не имею к этому доступа. Он же гений IT и юрист, мать его! Я не ожидала от него такой подлости, думала, что разойдёмся цивилизованно, по-взрослому, но нет — он решил, что раз я ушла, то я должна остаться с пустыми руками.
— Подонок, — коротко сказала Вика, и в этом слове было столько злости, как будто это её обманули, — я всегда говорила, что тихие — самые опасные. Тот, кто не скандалит в отношениях, будет скандалить в суде.
Лена кивнула и допила вино, чувствуя, как алкоголь развязывает язык и расслабляет те мышцы, которые были напряжены месяцами.
— Но самое смешное, — сказала она, и в голосе её появилась горькая ирония, — что я его действительно любила. Я не врала, когда говорила ему, что люблю, не врала во многих интервью. Я верила в эту любовь, я вкладывала в неё все силы, которые у меня остались после всего, что было до него. Я думала, что если я смогу построить нормальные, здоровые отношения с нормальным, здоровым мужчиной, то я наконец исцелюсь от всех своих травм. А оказалось, что исцеление — это не когда ты находишь идеального партнёра, а когда ты учишься быть одна и не разваливаться на части.
Диана отложила нож для устриц и посмотрела на Лену долгим, изучающим взглядом:
— А как у вас было с близостью? Прости, что лезу не в своё дело, но я всегда думала, что если мужчина холодный в быту, то в постели он должен быть диким зверем, иначе зачем всё это вообще?
Лена засмеялась, и смех её был горьким и искренним одновременно:
— Ди, ты будешь разочарована, но нет. Он был таким же ровным и в постели. Без страсти, без огня, без той безумной химии, которая заставляет терять голову. Ну моментами что-то проскальзывало, и то, если я требовала. Это был просто секс — аккуратный, правильный, как по расписанию, и я думала, что это нормально, что так и должно быть, когда ты взрослеешь, что страсть — это для подростков, а взрослые люди занимаются любовью спокойно и размеренно, но, блять, как же я ошибалась.
— А помнишь, — вдруг сказала Вика, и глаза её заблестели от воспоминаний, — как мы тусили в «Крыльях» до утра, как ты потом неделю ходила счастливая и светилась, как ёлочная игрушка? Вот это была жизнь, Лен. А ты сейчас сидишь и рассказываешь нам про правильный скучный секс с мужем, которого ты любила, но который тебя не чувствовал.
— Когда-то я была другой, — тихо ответила Лена, и в голосе её появилась ностальгия, — когда-то я была молодой, глупой, свободной. А потом случилась вся эта история с группой, с Олей, с разрывом, с предательством — и я сломалась. И чтобы собрать себя заново, я выбрала самого безопасного человека на свете, который гарантированно не сделал бы мне больно. Но я забыла, что безопасность и счастье — это не одно и то же.
Она замолчала, и в комнате повисла та тягучая тишина, которая бывает только тогда, когда сказано слишком много правды, и слова ещё висят в воздухе, не остыв.
— Ну и хрен с ним, — вдруг бодро сказала Диана, поднимая бокал, — выпьем за то, что ты вернулась. За то, что ты снова здесь, с нами, за то, что ты снова будешь зажигать, и за то, что никакой Дима и никакая Португалия не смогли тебя сломать. Ты — Темникова, твою мать, и ты ещё покажешь всем, кто тут королева.
Лена улыбнулась, чокнулась с подругами и почувствовала, как внутри неё разливается тепло, которое не имело ничего общего с алкоголем — это было тепло дружбы, той самой, которая не исчезает, даже когда ты пропадаешь на годы, и которая ждёт тебя, когда ты возвращаешься, чтобы напомнить, кто ты есть на самом деле.
— За нас, — сказала Лена, поднимая бокал, — за то, что мы всё ещё здесь, всё ещё красивые, всё ещё не сломленные, и за то, что впереди — только лучшее.
И вино потекло по горлу тёплой волной, смывая горечь прошлого и оставляя только надежду на то, что, возможно, её возвращение в Москву — это не побег, а начало самой важной главы в её жизни.
Разговор о Диме не заканчивался, хотя вино уже заканчивалось, и Лена открыла вторую бутылку, потому что рассказывать эту историю на трезвую голову было невозможно — слишком много боли было зашито в каждом воспоминании, слишком много стыда за то, что она позволила этому случиться с собой и с дочкой.
— Но все же, расскажи с самого начала. Мы какими-то урывками знаем как все начиналось, оттуда и непонимание, как из счастливой Темниковой из интервью тех лет, ты сейчас дошла до отчаянной Темниковой на интервью у Собчак, — задумчиво попросила еë Вика.
— Ты знаешь, — начала Лена, глядя в бокал и вращая его в руках, — в начале всё было идеально. Я встретила его, когда была на самом дне, когда после разрыва с Олей я думала, что больше никогда не смогу никого полюбить, что я сломана навсегда и что моё место — на свалке истории. А он появился — такой уверенный, такой успешный, такая скала. Своя IT-компания, несколько успешных проектов, миллионы на счетах, и он смотрел на меня так, как будто я была самым ценным, что случалось в его жизни.
Вика молчала, слушая, и в её глазах читалось, что она помнит ту Лену — светящуюся, счастливую, верящую, что наконец-то всё будет хорошо.
— Он носил меня на руках, — продолжила Лена, и голос её дрогнул, — буквально. Я помню, как мы были в Майами, и я натерла ноги новыми туфлями, и он снял с меня обувь, взял меня на руки и нёс до отеля несколько кварталов, а прохожие оборачивались и улыбались, и я чувствовала себя принцессой из сказки. Он задаривал меня подарками, возил по лучшим курортам, знакомил с друзьями, говорил, что я — муза его жизни, что ради меня он готов свернуть горы, и я верила, Вика, я верила каждому его слову, потому что мне так хотелось, чтобы это было правдой.
— А что пошло не так? — тихо спросила Диана, отставляя бокал и глядя на Лену в упор, как будто пыталась увидеть ту самую Лену, которая пережила этот ад, под слоем усталости и косметики.
— Во-первых то, что он долго не решал вопрос с прошлой семьей, во-вторых переезд, — коротко ответила Лена, и в её голосе появилась горечь, как будто само это слово было проклятием, — он решил, что Москва — это токсичная среда, что нам нужно уехать, начать всё с чистого листа.
Лена сделала большой глоток вина, как будто набираясь смелости, и продолжила:
— Ты представляешь, почти полтора года ни один его проект не приносил прибыли. IT-компания, которую он продал перед отъездом, оказалась замешана в каких-то финансовых махинациях, и его чуть не привлекли к ответственности. Ресторан, который мы открывали, прогорел через полгода — неудачное место, плохой менеджмент, кризис. Инвестиции, в которые он вложил наши общие сбережения, лопнули, как мыльный пузырь. И с каждым месяцем он становился всё злее, всё мрачнее, всё более чужим.
— И он начал срываться на тебе? — спросила Вика, и голос её звучал так, как будто она боялась услышать ответ.
— Сначала на мне, — сказала Лена, и голос её стал тихим, почти шёпотом, — а потом на Сашке. Ей тогда было девять, она не понимала, почему папа, который раньше носил её на плечах и баловал абсолютно во всём, вдруг стал приходить домой злым, кричать на неё за разбросанные вещи, срываться на ней за то, что она слишком громко смеётся или слишком долго делает уроки. Я пыталась его защищать, говорила ей, что папа устал, что у него проблемы на работе, что он её любит, просто у него сейчас трудный период. Но с каждым днём защищать его становилось всё труднее.
Диана молчала, и в её глазах блестели слёзы, которые она пыталась сдержать, потому что знала, что если она заплачет, то Лена тоже не сдержится, а ей нужно было выговориться до конца.
— Он начал выпивать, гулять с коллегами после работы, — продолжила Лена, и голос её дрожал, но она заставляла себя говорить, потому что если бы она остановилась сейчас, то, возможно, не смогла бы продолжить никогда, — сначала по выходным, потом почти каждый вечер. Он говорил, что это помогает ему расслабиться, забыть о проблемах, но на самом деле алкоголь только развязывал в нём то, что он так долго держал под контролем — злость, обиду, разочарование в себе и во всём мире. Однажды ночью, когда он напился особенно сильно, он пришёл в спальню и начал кричать на меня за то, что я скрывала от него свою прошлую жизнь. Просто взял и вспомнил тот момент из 2019, представляете?
— Леночек, — тихо сказала Вика, — ты не обязана рассказывать, если тебе тяжело.
— Нет, я хочу, — ответила Лена, и в её голосе звучала та странная решимость, которая появляется, когда хочешь выжечь рану калёным железом, — я хочу, чтобы вы знали, через что я прошла, потому что я устала носить это в себе, как тяжёлый камень, который тянет меня на дно каждый раз, когда я пытаюсь начать новую жизнь.
Она сделала глубокий вдох, как перед прыжком в холодную воду, и продолжила:
— Он пришёл домой пьяный, злой, и начал кричать, что он знает всё, что я ему не рассказывала, что ему рассказали «добрые люди» про меня и Олю только что, про то, что было в прошлом, про то, как я скрывала от него целую главу своей жизни. Оказывается, все кто раньше что-то знал о SEREBRO рассказали ему свои наблюдения, после наших гастролей. А мы с Олей тогда... мы редко когда держали себя в руках, особенно в Европе, и нам было плевать на публике мы или нет. Он знал, что у нас с ней были отношения, но не знал подробностей, и еще тогда долгое время находился в вакууме, но старался не показывать мне своего недовольства и ревности. Я пыталась объяснить, что это было давно, что это часть моего прошлого, которая не имеет отношения к нам, к нашей семье, что я люблю его и что та история осталась в другой жизни, но ему было похуй. Он схватил меня за запястье так сильно, что я закричала, и на коже остались синяки — вот здесь, — она показала на своё левое запястье, — до сих пор иногда ноет, когда погода меняется.
В комнате стало тихо, и даже казалось, что в этой тишине слышно, как бьются сердца трёх женщин, которые знали друг друга так долго, что могли читать мысли, и которые сейчас пытались переварить ту боль, которую Лена носила внутри себя всё это время.
— Я думала, что это был предел, — сказала Лена, и голос её стал совсем тихим, почти детским, — я думала, что он просто сорвался, что это был единичный случай, что наутро он извинится и мы всё забудем. Но через две недели случилось то, после чего я поняла, что если я не уйду сейчас, то он меня просто убьёт — не физически, нет, но морально, медленно, каждый день по кусочку, пока от меня ничего не останется. Он источал токсичность во всем, это было невозможно.
Она замолчала, и слёзы потекли по её щекам, и она не вытирала их, позволяя себе наконец-то быть слабой в кругу тех, кто не осудит и не использует это против неё.
— Это была ночь, когда он снова потерял в деньгах в бизнесе. Сашка проснулась от нашего крика, — продолжила Лена, и голос её срывался на шёпот, — она стояла в дверях спальни, плакала, и кричала: «Папа, не трогай маму!» А он обернулся, увидел её, и вместо того, чтобы остановиться, разозлился ещё больше, подошёл ко мне, и ударил по лицу так, что я отлетела к стене и ударилась лицом об угол шкафа. У меня пошла кровь из губы, и помню только, как Сашка визжала так, что у меня заложило уши, а он стоял надо мной и кричал: «Ты лгала мне всё это время, ты скрывала свою грязную историю, ты сделала из меня дурака перед всеми! Со мной теперь не хотят сотрудничать!» Хотя ведь он прекрасно знал обо всем еще после того момента, когда Серябкина решилась на откровения... У нас тогда тоже был непростой период, мне пришлось многое ему объяснять, но со временем утряслось.
Вика закрыла лицо руками, мотая головой из стороны в сторону, а Диана смотрела на Лену с таким выражением, как будто видела её впервые и не могла поверить, что эта сильная, гордая женщина пережила такое унижение и такое насилие.
— Ночью, когда он уснул в гостиной, — сказала Лена, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, — я собрала вещи. Взяла только самое нужное, документы свои и Сашки, её любимую игрушку, ноутбук, и вещи первой необходимости — и мы поехали в квартиру в Лиссабоне. Саша была в ахуе, что происходит и куда мы едем ночью. Я позвонила адвокату, который специализировался на домашнем насилии, и начала процесс развода. Дима звонил, писал, извинялся, говорил, что это был единичный случай, что он больше никогда, что он пойдёт к психологу, что он бросит пить, но я уже не верила. Потому что, когда один раз переступают эту черту, остановиться они уже не могут — это только вопрос времени, когда это повторится.
— А Сашка? — спросила Диана, и голос её дрожал, — она как пережила это?
— Она до сих пор наблюдается у психолога, — честно ответила Лена, и в голосе её была такая усталость, как будто она несла этот груз каждый день, — она не видела сам удар, но она слышала, она видела мою разбитую губу, и она видела, как я собирала вещи посреди ночи. Я сказала ей, что мы уезжаем, потому что папа болен и ему нужно лечиться, а мы будем жить отдельно, пока он не поправится, но она не глупая, она всё понимает. Иногда она спрашивает, когда мы вернёмся домой, и я не знаю, что ей ответить.
Лена замолчала, и в комнате повисла такая тишина, что было слышно, как где-то на улице сигналит машина, но этот звук казался далёким и нереальным, как будто он был из другого мира, не из того, где три подруги сидят в уютной квартире и пытаются переварить историю, которая звучит как сценарий дешёвого фильма ужасов, но, к сожалению, это была реальная жизнь.
— Знаете, что самое дебильное? — тихо спросила Лена, глядя на подруг покрасневшими глазами. — Я ведь его действительно любила. Я до сих пор где-то глубоко внутри чувствую эту любовь, ту, которая была в начале, когда он носил меня на руках, и поддерживал во всех моих начинаниях. И иногда я ловлю себя на мысли, что скучаю по тому Димe, по тому человеку, которым он был до того, как всё рухнуло. Но я знаю, что тот человек уже не вернётся, а тот, кто остался — это чужой мужчина, который однажды ударил меня так, что я запомнила на всю жизнь, и я не имею права подпускать его к себе или к Сашке снова.
Вика встала, подошла к Лене и обняла её так крепко, как будто хотела защитить от всего мира, от всех воспоминаний и от всех будущих угроз.
— Ты сильная, — сказала она, гладя Лену по голове, как маленькую, — ты самая сильная девчонка, которую я знаю. Ты пережила то, что сломало бы кого угодно, и ты здесь, ты живая, ты вернулась, и ты снова будешь петь, и снова будешь счастлива, и мы будем рядом, с тобой, до конца.
Диана подняла бокал, и голос её звучал хрипло, но твёрдо:
— За то, чтобы все эти уроды остались в прошлом. За то, чтобы мы никогда больше не позволяли никому делать нам больно. И за то, чтобы Лена снова засияла так, как умеет только она, и чтобы вся Москва, вся страна, весь мир увидели, что её не сломать.
Лена подняла бокал, слёзы катились из глаз, но она улыбалась — впервые за весь этот разговор по-настоящему, тепло и светло, — потому что, когда у тебя есть такие подруги, ты можешь пережить всё, даже самые тёмные ночи, зная, что рядом есть руки, которые поддержат тебя, когда ты готова упасть.
Вино уже заканчивалось, еда почти вся была съедена, и в комнате воцарилась та особенная атмосфера, когда между подругами исчезают все барьеры и остаётся только тёплая, пьяная, бесконечно доверительная тишина, в которой можно задать самый интересный вопрос и получить самый честный ответ.
Диана улеглась на диване, посмотрела на Лену долгим, изучающим взглядом и сказала то, что висело в воздухе весь вечер, но никто не решался произнести вслух:
— Лен, мы уже выпили достаточно, чтобы я могла спросить, и ты могла ответить честно. Что там с Олей? Потому что, знаешь, когда я видела вас в те годы, я думала, что вы ненавидите друг друга так, что готовы разъебать друг друга при встрече. А теперь, после этого интервью, после твоих слов, я сижу и вообще не понимаю, что было правдой, а что — спектаклем.
Лена усмехнулась горько и взяла бутылку, чтобы налить себе ещё, хотя уже была на грани того состояния, когда язык развязывается окончательно и контроль над словами теряется безвозвратно.
— Вы же не знаете начала, правда? — спросила она, глядя на подруг. — Вы познакомились со мной уже после того, как я ушла из группы, когда я была злая, обиженная, когда Дима уже взял под контроль всё, что касалось моей карьеры, и я говорила то, что он мне велел говорить. Вы помните меня только такой — агрессивной, токсичной, едкой в интервью по отношению к ней и Максу. Но до этого была другая история, и вы о ней ничего не знаете, потому что я вам не рассказывала.
Вика нахмурилась и села прямо, чувствуя, что сейчас откроется что-то важное:
— Мы не знаем, потому что ты не хотела говорить. Когда мы начали общаться, ты уже была с Димой, ты уже строила новую жизнь, и любое упоминание прошлого вызывало у тебя такую реакцию, что мы просто перестали спрашивать. Но, бля, Лен, мы же читали её интервью, мы видели, как она на всю страну заявила, что у вас были отношения, после того как ты несла какую-то дичь про неё и Фадеева. Это было публичное унижение, и мы, честно говоря, не понимали, кто из вас прав, а кто врёт.
Лена закрыла глаза и на несколько секунд погрузилась в темноту, собираясь с мыслями, а когда открыла их, в её взгляде была странная смесь боли, нежности и сарказма.
— Ох, девочки, — сказала она, качая головой, — если бы вы знали, сколько грязи я вылила на них в тех интервью необоснованно, вы бы возненавидели меня, а не их. Я говорила ужасные вещи, но Фадеев заслуживал этого тогда. Я называла её карьеристкой, которая идет по головам, говорила, что она спит с Максом, что она выжила меня из коллектива, что она предала меня, что она использовала группу как трамплин. И знаете что? Отчасти так и было. Но это было перемешано с нашим личным, со стороны в этом не разобраться. Но Дима заставлял меня выступать в роли жертвы, потому что он хотел контролировать нарратив, хотел, чтобы я сожгла все мосты и никуда не могла вернуться, чтобы я была только его, зависимая и сломленная. Ему нужно было, что бы моя карьера взлетала даже на таких рычагах давления. Я думала тогда, что он делает это ради меня, ради моей души, а он просто видел во мне еще один успешный бизнес-проект.
— Подожди, — перебила её Диана, и в голосе её звучало неподдельное изумление, — то есть все эти годы ты несла херню не потому, что ненавидела, а потому что муж заставлял?
— Не совсем, — вздохнула Лена, — часть меня действительно ненавидела её тогда. Ненавидела за то, что она осталась, а я ушла, ведь группа собиралась изначально под меня. За то, что она была сильной, а я сломалась, за то, что тогда она всё-таки переросла меня, хоть и уверяла в обратном, врала мне всë чаще. Но та ненависть была замешана на такой дикой, невыносимой любви, что я сама не понимала, где заканчивается одно и начинается другое. А Дима просто воспользовался этим хаосом, и направил мою злость в нужное ему русло.
— И что было правдой? — тихо спросила Вика. — Если не считать всего того что было в тех интервью, что было между вами на самом деле?
Лена надолго замолчала, глядя в одну точку на стене, и когда заговорила, голос её звучал так, как будто она говорила не с подругами, а сама с собой, вспоминая что-то очень далёкое и очень дорогое.
— Я рассказывала вам, ещё давно, лет восемь назад одну историю. Помните ночь, когда мы напились после моего концерта в Питере? Вы, наверное, не помните, потому что сами были в стельку, но мы сидели в дорогом ресторане, я плакала, и рассказывала, как мы с Олей впервые поцеловались, и как я думала, что умру от этого чувства, потому что никогда в жизни не испытывала ничего подобного.
Вика медленно кивнула, и в её глазах мелькнуло узнавание:
— Ооо... Лен, я помню. Я думала, это был пьяный бред, я не придала этому значения наутро. Ты правда рассказывала нам тогда, но мы решили, что ты просто перебрала и несёшь чушь.
— Это не было чушью, — тихо сказала Лена, усмехнувшись, — это была самая честная вещь, которую я когда-либо говорила. Мы с Олей прошли через такое, что вы даже представить себе не можете. Мы объездили полмира вместе, и в каждой стране, в каждом городе, в каждом отеле, на каждой сцене — между нами происходило то, что невозможно описать словами. Это была не просто любовь, это было сумасшествие, одержимость, химическая реакция, которая сжигала нас обеих нахрен в пепелище.
Она сделала глоток вина, и голос её стал тише, интимнее:
— Мы ссорились так, что охрана вбегала в гримёрку, думая, что мы убиваем друг друга. Мы мирились так, что наутро не могли выйти на сцену, потому что не было голоса, или сложно было ходить. Мы могли поругаться из-за того, кто первый пойдёт в душ в номере, потому что понимали, если мы пойдем туда вместе, это будет надолго. Могли встретиться взглядом на сцене во время выступления — и забыть обо всём, просто стоять и смотреть друг на друга, пока весь зал сходит с ума, не понимая, что происходит между нами.
Диана смотрела на неё с открытым ртом, и в глазах её было то выражение, с которым люди слушают истории о чём-то великом и разрушительном, что случается раз в жизни, если повезёт.
— А секс? — спросила она, не изменяя себе, и в голосе её не было пошлости, только искреннее любопытство. — Прости, что я снова лезу, но после того, что ты рассказала про Диму, у меня просто в голове не укладывается, как можно пережить такую страсть, а потом выйти замуж за скучного миллионера и терпеть его руки и его холодность.
Лена усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи и ностальгии, что у Вики сжалось сердце, наблюдая за этим диалогом.
— Ди, малышка, ты даже не представляешь. Секс с ней — это было лучшее, что было в моей жизни. Я не преувеличиваю и не романтизирую прошлое, я говорю тебе как на духу. Это было не просто физическое влечение, это было слияние двух сумасшедших душ, которые находили друг друга в темноте и теряли голову окончательно. Мы могли заниматься любовью всю ночь, до самого утра, а потом заказать завтрак в номер и начать всё заново, потому что не могли насытиться друг другом. Она знала моё тело лучше, чем я сама, и я знала её так, что могла предсказать каждую её реакцию. И это не утихало с годами. Иногда, когда мы слишком ненавидели друг друга, мы прекращали всякий контакт, кроме сцены, но потом одна из нас всегда не выдерживала...
Она замолчала, и в глазах её блестели слёзы, которые она больше не пыталась скрыть:
— И знаете, что самое нелепое? Я до сих пор помню, как пахнет её кожа после душа. Я помню, как она смеялась, когда я щекотала её рёбра, помню, как она шептала моё имя в темноте так, что у меня сердце останавливалось. И после всего этого я вышла замуж за человека, который считал, что секс — это то, что делается по расписанию, и который ни разу за все годы брака не посмотрел на меня так, как она смотрела на меня перед первым поцелуем в гримёрке.
Вика молчала, переваривая услышанное, и наконец сказала то, что думала:
— Темни, это откровенный пиздец. Я всегда думала, что вы друг друга ненавидите, что та история с интервью, где она объявила на всю страну о ваших отношениях — это был ответный удар, её способ отомстить тебе за твои интервью. И, честно говоря, я её за это не осуждала, я думала, что ты заслужила это, потому что ты была жестокой с ней в прессе.
— Я заслужила, — кивнула Лена, и в голосе её не было обиды, только принятие, — я заслужила каждое её слово, каждый намёк, каждый публичный удар. Потому что я первой начала эту войну, и я вела её грязно, подло, используя все рычаги, которые дал мне Дима. В плане Фадеева все было по правилам, но когда он решил перевести фокус еще и на неё, я не хотела. Она просто защищалась, выбрала единственный способ сказать правду, когда я топила её во лжи. Я слушала то её интервью, где она сказала про нас, и я не злилась. Просто сидела перед ноутбуком и плакала, потому что она сказала это так красиво, так честно, так смело — назло всем, назло мне, назло Диме, который пытался стереть эту историю из моей памяти. И я поняла, что она сильнее меня. Она всегда была сильнее. Вот тогда он это заметил, и начал войну против меня же, в этом направлении, не сразу, незаметно, но начал. Тогда начались первые серьезные ссоры.
Диана подняла бокал, и в глазах её блестели слёзы:
— За силу, которую мы не знаем в себе, пока нас не поставят перед выбором. И за то, чтобы ты когда-нибудь смогла сказать ей всё это в глаза, а не нам, после третьей бутылки вина.
— Может быть, — тихо сказала Лена, глядя на огни ночного города за окном, — может быть, на РУ.ТВ я и скажу, если хватит смелости, если она даст мне шанс, если я не свалюсь в обморок, когда увижу её вживую после стольких лет, если мы окажемся наедине. Слишком много если, это маловероятно...
Она подняла бокал, и вино отражало свет люстры, переливаясь тёмно-рубиновым цветом — цветом крови, цветом страсти, цветом всего того, что она потеряла и что отчаянно пыталась вернуть, хотя сама ещё не до конца осознавала, готова ли она к той цене, которую придётся заплатить за это возвращение.
Девчонки разъехались около одиннадцати — шумные, тёплые, пахнущие вином и духами, они обнимали её на прощание так крепко, как будто отпускали в долгое плавание, и шептали на ухо слова поддержки, которые ещё долго будут звучать в её голове тёплым эхом. Вика пообещала прислать контакты своего массажиста, Диана — скинуть плейлист для "особенного настроения", и дверь захлопнулась, оставив Лену одну.
Она вздохнула, убрала все со стола, посмотрела на недопитые бокалы, на разбросанные по дивану подушки, и решила, что убирать всё остальное она будет завтра, а сейчас — только душ, только кровать, только тишина, в которой можно наконец-то остаться наедине с собой и с теми мыслями, которые она гнала весь вечер, прячась за смехом и вином.
В ванной было тепло и влажно, пар поднимался к потолку, застилая зеркало белой пеленой, и Лена стояла под струями горячей воды, закрыв глаза, чувствуя, как напряжение уходит из мышц вместе с остатками макияжа и запахами ресторанной еды. Вода стекала по её телу, по плечам, по спине, по тому месту на запястье, которое до сих пор иногда ныло, и мысли текли вместе с водой, неуправляемые, болезненные, сладкие.
Она закрыла глаза и вдруг, отчётливо, как будто это было вчера, вспомнила, как они с Олей принимали душ после концерта в Токио.
Номер был странным, и тогда ни Ксеша, ни даже Вакулина не смогли выбить ничего другого от организаторов. Но им было всё равно, потому что они не могли оторваться друг от друга ни на секунду. Лена помнила, как Оля стояла под водой, мокрая, с прилипшими к лицу волосами, и смеялась, потому что шампунь попал в глаза, и она тёрла их кулаками, как маленькая, а Лена обняла её со спины, прижалась всем телом к мокрой, скользкой коже и поцеловала в шею, и Оля выдохнула так, что этот выдох Лена чувствовала до сих пор — где-то внизу живота, в кончиках пальцев, в самой глубине памяти, которая отказывалась стирать эти моменты. Чувствовала на столько, что не чувствовала вдох.
— Вот же блядство... — прошептала Лена вслух, открывая глаза и глядя на стену перед собой, — нахрена я это вспоминаю?
Но память не слушалась, и стоило ей снова закрыть глаза, как перед внутренним взором всплыли другие кадры, другие моменты, другие запахи.
Вот они лежат в постели после бурного примирения в номере отеля в Лос-Анджелесе — огромная кровать, сбитые простыни, влажный воздух с запахом свободы и их тел, смешанный с ароматом цветов, подаренных после концерта. Они тогда балансировали на грани разрыва, но спасались урывками. Оля лежала на животе, раскинув руки и ноги, абсолютно расслабленная, удовлетворённая, и Лена водила пальцем по её позвоночнику, сверху вниз, медленно, едва касаясь, и чувствовала, как под её пальцами бегут мурашки, как Оля тянется к этому прикосновению, как её дыхание становится глубже и прерывистее.
— Ещё раз, — шептала Оля, не открывая глаз, — сделай это ещё раз, и я, кажется, умру от счастья.
— Ты уже умираешь, — смеялась Лена, наклоняясь и целуя её между лопаток, — мы обе умираем, и это лучшая смерть, которую я могу себе представить.
Лена выключила воду и стояла в душе, мокрая, не двигаясь, слушая, как капли падают на кафель и разбиваются на мелкие брызги. Она чувствовала, как внутри неё поднимается волна — не злости, не отчаяния, а какой-то сосущей, ноющей тоски по тем временам, когда её тело помнило каждое прикосновение Оли, когда кожа горела от её пальцев, когда она засыпала и просыпалась с чувством, что принадлежит кому-то целиком, без остатка, и что этот кто-то принадлежит ей так же безраздельно.
Она вышла из душа, накинула халат и замерла, не в силах двинуться в спальню, потому что знала: там, в тишине, её будет ждать только пустая кровать и воспоминания, с которыми она не знала, что делать.
— Как же всё так чудовищно вышло? — прошептала она в пустоту, повторив слова из своего же интервью, и голос её дрогнул, сорвался на хрип, — как я могла променять это всë на безопасность, на ложный покой.
Она вспомнила, как однажды, в самом начале, когда их отношения с Олей только начинались, они сидели на крыше отеля в Стамбуле, смотрели на закат и пили чай из маленьких стаканчиков. Оля тогда сказала то, что Лена запомнила на всю жизнь, хотя тогда не придала этому значения: «Ты знаешь, мы не вечны. Никто не вечен. Но то, что между нами — это огонь, который потушат только когда нас не станет. И если мы когда-нибудь потеряем друг друга, мы будем искать этот огонь всю оставшуюся жизнь, и не найдём, потому что такой огонь зажигается только раз».
— Ты была права, — прошептала Лена, все же заходя в спальню, — я искала этот огонь в каждом, кто встречался на моём пути, и находила только холод, только пепел, только безопасное тепло, которое никогда не обжигает, но и никогда не греет по-настоящему.
Она упала на кровать, обессиленная, выжатая, как лимон, из которого выпили все соки и выбросили корку. Тело гудело от усталости, голова кружилась от выпитого вина и от воспоминаний, которые хлынули через край, но спать не хотелось — вместо этого хотелось плакать, кричать, звонить Оле и говорить ей всё то, что она не сказала за все эти годы молчания.
Но вместо этого она взяла телефон.
Сначала она позвонила маме — видео-звонок, гудки, и через несколько секунд на экране появилось заспанное лицо матери и счастливое лицо Сашки, которая, несмотря на поздний час, сидела рядом и махала в камеру, показывая пижаму с котиками и новый рисунок, который она нарисовала.
— Мамуль! — закричала Сашка, и это слово пронзило Лену насквозь, как игла, как свет, как самое тёплое чувство в мире, — я так скучаю! Бабушка сказала, что ты работаешь, но я всё равно каждый вечер жду, что ты позвонишь! Когда ты приедешь? Я хочу, чтобы ты посмотрела мой танец, я выучила новые движения, и деда сказал, что у меня талант!
— Скоро, моя родная, — ответила Лена, и голос её звучал мягко и нежно, как она умела только с дочкой, — совсем скоро. Я заканчиваю все дела и приеду, мы пойдём в парк, съедим самое большое мороженое, какое найдём, и ты покажешь мне свой танец, хорошо?
— Хорошо! — Сашка сияла, и этот свет заполнял всю комнату, согревая Лену изнутри, — ма, а ты мне привезёшь подарок?
— Конечно, привезу. Самый лучший подарок. Но ты должна обещать, что будешь слушаться бабушку и деда, и делать уроки, хорошо?
— Обещаю! — Сашка показала честные глаза и скрестила пальцы на груди, как делала всегда, когда врала, но Лена сделала вид, что поверила, потому что эти маленькие хитрости были частью их мира, их тёплого, родного, безопасного мира.
Потом в кадре появилась мама, и они говорили о бытовых вещах — о том, что у Сашки всё хорошо, что погода стоит отличная, что соседи спрашивают, когда Лена приедет. Лена отвечала односложно, потому что не хотела врать, но и не могла сказать всей правды — о том, что она готовится к громкому возвращению на сцену, что её жизнь висит на волоске и что внутри неё война, которую она ведёт сама с собой.
— Леночка, скажи, это всё действительно правда, что ты наговорила в интервью у Ксении Собчак? — с долей сожаления и горечи спросила Татьяна Александровна.
— Да, но давай пожалуйста не будем обсуждать эти темы, — коротко ответила ей Лена.
— Значит, когда мы прилетали тогда к вам в гости с Наташей, когда вы ещё снимали квартиру вместе, мне не показалось? Наташа меня переубедила в итоге... — продолжала она допрашивать Лену.
— Мам, я же попросила. Я не хочу обсуждать ни одну тему из этого интервью, и точка. Услышь меня, пожалуйста, — сменила тон Лена на более холодный.
— Ладно. Ты береги себя, дочка, — сказала мама на прощание, и в глазах её была та материнская тревога, которую не обмануть никакими заверениями, — мы тебя любим и очень ждём.
— Я знаю, мам, — ответила Лена, чувствуя, как ком подступает к горлу, — я вас тоже. Я позвоню завтра.
Звонок прервался, и в комнате снова стало тихо. Лена отложила телефон, закрыла глаза и уже начала проваливаться в сон, как вдруг телефон завибрировал — коротко, сухо, один раз. Уведомление.
Она открыла глаза, потянулась за телефоном, и забыла как дышать, когда она увидела имя отправителя — seryabkina.
После всех этих лет молчания, после всех этих стен, которые они построили между собой, после всего, что было сказано и не сказано — её имя горело на экране, и Лена замерла.
Она открыла сообщение дрожащими пальцами, и текст врезался в её сознание, как лезвие, холодное и острое:
«Что тебе нужно от меня?»
Без приветствия, без тепла, без восклицательных знаков. Просто вопрос, который повис в воздухе, как приговор, и Лена смотрела на него, не в силах отвести взгляд, чувствуя, как внутри неё всё переворачивается, сжимается, разрывается на части от смеси страха, надежды и отчаяния.
Она хотела ответить сразу, написать всё, что накопилось за годы, признаться, объяснить, извиниться, сказать, что она всё ещё любит, что она вернулась не ради карьеры, а ради неё, что без неё пусто. Про Сашку, про развод, про Португалию, о которой они мечтали в далеком 2011, про то, что все эти годы она думала только об одной секунде — когда снова увидит её глаза напротив.
Но вместо этого она замерла, сжимая телефон в руках, и смотрела на эти слова, которые Оля наконец-то решилась написать, и понимала, что сейчас, в эту самую секунду, решается всё. Что ответ, который она даст, определит, будет ли у них шанс на новое начало или эта дверь захлопнется навсегда, оставив её стоять снаружи, в темноте, с воспоминаниями о тех временах, где когда-то было тепло и так светло.
День у Оли выдался адский. С самого утра и до позднего вечера — съёмка за съёмкой, интервью за интервью, бесконечные вопросы про концерт, улыбки, позирование, переодевания, и ни минуты тишины, чтобы просто выдохнуть и собрать мысли в кучу. После концерта интернет взорвался — её имя было в каждом паблике, в каждой новостной ленте, и все, абсолютно все хотели знать, как ей удалось сделать такое шоу, как она себя чувствует после возвращения на большую сцену, и, конечно, куда же без этого — почему на концерте не было Лены Темниковой.
Этот вопрос звучал так часто, что Оля начала слышать его даже в шуме воды, в гуле машин за окном, в собственном дыхании. Почему Лены не было. Когда они помирятся. Что между ними произошло на самом деле. И каждый раз она вежливо улыбалась, переводила тему или отвечала коротко и холодно: «Мы живём каждая своей жизнью, идём своей дорогой, я не в курсе, что происходит в её жизни, мне это не интересно, но я желаю ей всего хорошего».
Но одно интервью ближе к вечеру чуть не сломало её. Молодой наглый журналист, который явно хотел хайпануть на её имени, спросил в лоб: «Оль, ну серьёзно, все знают, что между вами было. После такого возвращения, после такого успеха — ты не чувствуешь, что тебе чего-то не хватает? Что без неё этот успех неполный?»
Оля почувствовала, как внутри неё закипает волна злости, смешанной с какой-то дикой, невыносимой болью. Она сделала глубокий вдох, выдохнула, и ответила с той ледяной вежливостью, от которой у нормальных людей стынет кровь в жилах: «Знаешь, я чувствую только одно — что я сделала шоу, которое люди будут помнить. А всё остальное — это догадки и слухи, которые не имеют отношения к моей музыке. Давай следующий вопрос».
Команда выдохнула, журналист понял, что лезть дальше опасно, и интервью закончилось без скандала, но внутри Оли остался осадок, который не смыть никакими словами.
К девяти вечера она наконец-то вернулась домой. Гоша ждал её с ужином, но она покачала головой, поцеловала его в щёку и сказала: «Мне нужен хотя бы час тишины, я в ванну. Никто не входит, не звонит, не стучит. Пожалуйста».
Она взяла бутылку красного вина, бокал, закрылась в ванной, включила горячую воду и погрузилась в пену почти с головой, оставив на поверхности только лицо и руки, в одной из которых был бокал. Пар поднимался к потолку, аромат масла лаванды смешивался с запахом вина, и Оля чувствовала, как напряжение медленно, неохотно отпускает её тело.
Она сделала глоток, закрыла глаза и позволила себе наконец-то подумать о том, что гнала от себя весь день. О Лене. О том интервью, которое все обсуждали, но которое она упорно игнорировала, запрещая себе любые мысли об этом. Но сейчас, она вспомнила про то, что Милена всё-таки прислала ей ссылку, как она и попросила.
— Ну, давай, — прошептала она самой себе, — раз ты уже здесь, в тепле, в тишине, с вином и без свидетелей, может быть, хватит уже бояться?
Она потянулась за телефоном, который лежал на бортике ванны, открыла диалог с Миленой, и нажала на ссылку. Видео загрузилось, и на превью Оля увидела её — и замерла, потому что не узнала.
Лена была другой. Совсем другой, но в то же время, всё-равно той же. Не та Лена, которую она помнила — с длинными чёрными волосами, которые она носила много лет, не каре с каштановыми прядями, не вечно меняющая образы с волосами в хвостике, или распущенными. На превью сидела женщина с идеальным удлинённым каре, чёрным, как смоль, обрамляющим лицо так, что оно казалось выточенным из фарфора. И глаза — те же самые серо-голубые, пронзительные, которые Оля помнила так хорошо, что могла бы нарисовать их с закрытыми глазами, — смотрели с экрана с какой-то новой, незнакомой глубиной.
Оля сделала ещё глоток вина, нажала на воспроизведение и провалилась в этот разговор, как в омут, без остатка, без права на спасение.
Первые минуты она смотрела с холодным скептицизмом, подмечая каждую деталь, каждый жест, каждую интонацию. Она фыркала, когда Лена говорила слишком пафосно, закатывала глаза, когда та слишком долго подбирала слова, и даже пару раз усмехнулась в голос, когда Лена попыталась пошутить, но шутка вышла плоской.
— Ну, ты и актриса, — прошептала Оля в бокал, — выучила роль, отрепетировала перед зеркалом, сидишь, вещаешь, как будто тебе есть что сказать миру.
Но чем дальше шло интервью, тем тише становился её внутренний голос, тем реже она позволила себе саркастические комментарии, потому что Лена начала говорить о том, о чём Оля не была готова услышать.
Она говорила о разводе — честно, без прикрас, без попыток выглядеть жертвой. Она говорила о том, как трудно начинать заново, когда тебе за сорок, когда за плечами груз ошибок и разочарований. Она говорила о том, что устала врать, что хочет быть честной, хотя бы сейчас, хотя бы перед камерами, потому что враньë — это то, что разрушило её жизнь.
А потом Собчак задала тот самый вопрос. И Лена замолчала. На экране повисла пауза, которая длилась, казалось, целую вечность, и Оля почувствовала, как её сердце начинает биться как-то иначе, как вино перестаёт идти в горло.
— Да, я люблю её, — сказала Лена, и голос её дрогнул, но не сломался, — и это не прошлое, это та часть меня, без которой я не чувствую себя целой.
Оля замерла, бокал застыл в руке на полпути к губам, и вино медленно стекало по стеклу.
— Ты врёшь, — прошептала она экрану, но голос её звучал неуверенно, потому что где-то в самой глубине души она знала, что Лена не врёт, что в этом конкретном моменте, в этих словах, сказанных на всю страну, была та самая правда, которую она ждала годами, но боялась услышать. Она отчётливо увидела то, что никто кроме неё не решился бы анализировать с точностью до 100℅. Только Оля могла сравнить реакции и эмоции Лены на экране, и Лены в жизни, когда та произносила эти слова глядя ей в глаза десятки, а может, сотни раз, год за годом.
Она смотрела дальше, и с каждой минутой внутри неё что-то переворачивалось, таяло, ломалось и собиралось заново. Она видела, как Лена говорит про неё — не про образ, не про сценического персонажа, а про неё, Олю, живую, настоящую, ту, которую она знала, помнила, чувствовала каждой клеткой своего тела. И в какой-то момент Оля перестала сдерживаться — она заплакала. Слёзы потекли по щекам, смешиваясь с остатками макияжа, который она не смыла. Она плакала беззвучно, сотрясаясь всем телом, чувствуя, как из неё выходит вся боль, которую она носила внутри столько лет, что забыла, как это — дышать без неё.
Она смеялась сквозь слёзы, когда Лена неуклюже пошутила про свою новую причёску и сказала, что это «образ женщины, которая готова к переменам, даже если эти перемены её убьют». Она качала головой, когда Лена рассказывала про Португалию, и внутри неё закипала злость на то, как глупо та распорядилась своей жизнью, своей карьерой, своим талантом. Но злость эта была замешана на такой щемящей нежности, что Оля сама себе удивлялась — как можно одновременно хотеть убить человека и прижать его к себе так крепко, чтобы он никогда больше не пропадал?
Интервью закончилось, она отложила телефон и застыла в ванне, в остывающей воде, с пустым бокалом в руке, и смотрела на потолок невидящим взглядом. В голове шумело, сердце колотилось, и в груди разрасталось что-то огромное, что требовало выхода, что не помещалось внутри, что нужно было выпустить наружу, иначе оно разорвало бы её на части.
Она потянулась за телефоном снова. Открыла директ и набрала ей сообщение. Стерла. Набрала снова. Снова стерла. Выдохнула, закрыла глаза, открыла их, и написала то единственное, что пришло в голову — коротко, холодно, но честно, потому что больше она не могла молчать:
«Что тебе нужно от меня?»
Она нажала отправить, отложила телефон в сторону, закрыла глаза и почувствовала, как из неё выходит воздух, как будто последняя стена, которую она держала годами, рухнула, оставив её беззащитной, мокрой, дрожащей, стоящей на краю пропасти, в которую она боялась заглянуть всю свою взрослую жизнь.
Вода в ванне окончательно остыла, вино закончилось. За дверью, в комнате, Гоша смотрел телевизор и ждал её, не решаясь беспокоить. А Оля сидела и смотрела на экран телефона, ожидая ответа, которого боялась больше всего на свете, но без которого больше не могла жить.
