Глава 13
1 июля 2026 г., 20:39
Оля проснулась от того, что телефон вибрировал где-то под подушкой, и первое, что она почувствовала — это не привычную тяжесть в груди от недосыпа, а странную, почти пьянящую легкость, словно она вернулась домой не после скандала, а после того, как наконец-то сделала глубокий вдох после многих лет на задержке дыхания. Она перевернулась на спину, глядя в потолок своей спальни, и вспомнила, как они сидели на кухне у Лены до трех ночи, пили чай с мятой, и разговаривали обо всём, что происходит.
Но сейчас нужно было собираться, потому что в десять утра был запланирован эфир на «Радио Русский Хит» с Димой Урихом, и она знала, что он уже, наверное, на пути в студию, подкалывая всех вокруг своим дурацким, но искрометным юмором. Спустя час, наскоро собравшись и перекусив, Оля наводила последние штрихи в своем образе. Благо, Гоша уже уехал, и избавил её от тяжелого утра перед коллегами.
— Есь, я готова, выходим, — крикнула Оля в коридор, натягивая джинсы и чувствуя, как адреналин смешивается с остатками ночных выяснений с Гошей, которые до сих пор вибрировали внутри.
Когда она зашла в студию, Дима уже сидел в кресле, накручивая на палец провод от наушников, и, увидев её, расплылся в своей фирменной улыбке — широкой, почти мальчишеской, которая всегда говорила: «Расслабься, все свои».
— О, смотрите, кто вернулся к живым, — протянул он, поднимаясь и обнимая её так крепко, что Оля на секунду уткнулась носом ему в плечо и выдохнула весь тот комок, который застрял в горле с самого утра. — Ты выглядишь так, будто всю ночь писала мемуары, а не спала.
— Дима, я выгляжу так, будто всю ночь пыталась понять, где заканчивается моя смелость и начинается глупость, — ответила она, садясь в кресло рядом, и он посмотрел на неё с пониманием.
— Ну, тогда давай сделаем так, чтобы сегодня ты чувствовала только кайф, — сказал он, включая микрофон, и в его голосе появилась та самая бодрая, слегка ироничная интонация, которая всегда заставляла Олю забывать о том, что мир вокруг рушится. — Мы же презентуем «8901», и это, между прочим, песня про свободу, а не про то, как себя накручивать.
Эфир пролетел как одно мгновение — они смеялись, перебивали друг друга, вспоминали смешные случаи, делились творческими планами, и Оля вдруг поймала себя на том, что впервые за последние две недели не думает о том, что отвечать Гоше на его бесконечные вопросы, и о том, что Лена сейчас, возможно, слушает этот эфир.
— Слушай, а давай снимем видос, пока мы здесь, — предложил Дима, когда эфир закончился, и они вышли в холл, где их уже ждали Еся с телефоном и Милена, которая стояла чуть в стороне, сложив руки на груди, и смотрела на Олю тем особенным взглядом директора, который видит больше, чем артистка хочет показать.
— Да, давай, покажем секс, я уже представляю, как мы тупим в кадре, — согласилась Оля, когда они вышли на улицу.
Они встали у стены с граффити, и Еся начала снимать. Дима вдруг начал пританцовывать так нелепо и искренне, что Оля рассмеялась в голос, забыв о камере, и этот смех был таким настоящим, что Милена, стоя сзади, незаметно выдохнула, потому что знала: когда Оля смеется так, значит, внутри неё ещё есть силы бороться. Они сделали несколько дублей, потом ещё один, уже без музыки, просто импровизируя, и Оля чувствовала, как энергия Димы перетекает в неё, заполняя те пустоты, которые остались после нелёгкого разговора с Гошей.
— Милеш, я в порядке, правда, — сказала Оля, подходя к ней, когда съемка закончилась, и та молча поправила ей воротник рубашки.
— Оль, я вижу, что ты не в порядке, — тихо ответила Милена, и в её голосе не было осуждения, только та спокойная забота, которая не требует объяснений. — Но я вижу и то, что ты справляешься. Просто не забывай: ты имеешь право быть счастливой, даже если это счастье не укладывается в чужие рамки.
Оля посмотрела на неё, и на секунду ей показалось, что Милена знает всё — про Лену, про ночь, про тот откровенный разговор на кухне.
— Я позвоню тебе вечером, — крикнула Оля Диме, садясь в машину, и тот уже махал ей из окна своей, крича что-то про «не скучай, мы ещё зажжем на презентации».
Она закрыла глаза, откинувшись на сиденье, и вдруг вспомнила, как Лена смотрела на неё перед тем как попрощаться и разъехаться из студии в разные стороны, на разных машинах.
Сергей тронулся с места, и Оля, достав телефон, увидела сообщение от Гоши: «Когда ты будешь свободна? Мы не договорили». Она вздохнула и открыла чат с Леной, где было одно непрочитанное сообщение.
— Оль, давай серьёзно, — сказала Милена, когда машина вырулила на Садовое кольцо и застряла в привычной утренней пробке, в её голосе появилась та самая интонация, которую Оля знала давно — спокойная, но с металлическим отливом, означающим, что от ответа не отвертеться. — Я вижу, что с тобой происходит что-то серьёзное, и если это связано с Леной, ты должна мне рассказать, потому что я не смогу тебя прикрывать, если не буду знать, от чего именно прикрывать.
Оля молчала несколько секунд, глядя, как за окном проплывают мокрые после дождя крыши машин, и чувствовала, как внутри неё поднимается та самая волна, которую она сдерживала всё утро — смесь стыда, счастья и дикого, почти подросткового возбуждения.
— Мы поссорились с Гошей, — начала она неуверенно, но заставила себя продолжить, потому что Милена заслуживала правды, и, возможно, сама Оля заслуживала того, чтобы перестать носить это в себе. — Он снова начал про Лену, сказал, что я не имею права с ней работать после всего, что было, что я должна знать свое место, выбесил меня этим, я не стала молчать и спровоцировала его на грубость. Он толкнул меня, я ударилась плечом.
Оля оголила плечо, и Милена увидела тёмно-фиолетовый синяк, который уже начал расползаться по коже, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то такое злое и защитническое, что Оля даже испугалась — не за себя, а за Гошу, потому что Милена была из тех людей, которые молчат до последнего, но если уж заговорят, то земля горит под ногами.
— Я не могла находиться дома после такого, — продолжила Оля, и голос её стал тише, почти шёпотом, словно она боялась, что салон машины впитает то, что она скажет дальше. — Просто села в машину и поехала в ночь, даже не предупредив её заранее. В моменте я поняла, что мне нужна её поддержка, написала ей в дороге, не думала, что она ответит, но она ответила. Она побыла со мной, выслушала, успокоила, понимаешь?
Милена молчала, и в этом молчании было больше вопросов, чем если бы она заговорила, и Оля почувствовала, что нужно рассказать всё до конца, потому что если остановиться сейчас, то сил на второй раз уже не хватит.
— Я осталась у неё на ночь. Ничего не было, не кипишуй. Утром мы поехали на студию, — выдохнула Оля, и на её лице появилась та самая улыбка, которую Милена видела только в самые счастливые моменты её жизни — редкая, искренняя, с морщинками у глаз. — Мы дозаписывали наш трек, и это было так, будто мы не расставались на все эти годы, будто эти годы — просто глупая ошибка монтажа. Решили, что релиз будет десятого июля, и Денис должен был позвонить тебе, чтобы согласовать все детали.
Милена медленно выдохнула, и Оля увидела, как она трёт переносицу — жест, который означал, что мозг директора-пиарщика сейчас работает на пределе, просчитывая все риски, все возможные последствия, все варианты развития событий, которые могли разрушить карьеру, построенную с таким трудом.
— Да, он звонил мне, мы всё согласовали. Оль, я задам тебе один вопрос, и, пожалуйста, ответь на него честно, потому что от этого зависит, как мы будем выстраивать нашу стратегию дальше, — сказала Милена, поворачиваясь к ней всем корпусом, и её глаза были серьёзными, но не осуждающими. — У вас точно ничего не было? Вы не начинаете свою историю заново?
Оля почувствовала, как краска заливает её щеки, и эта реакция была настолько искренней и неконтролируемой, что она сама удивилась — она же взрослая женщина, мать, артистка, которая прошла через сотни интервью и тысячи камер, но при этом вопросе она снова стала той самой растерянной девочкой, которая не знает, куда девать руки.
— Нет, — ответила она, и голос её звучал глухо, словно она сама не верила в то, что говорит. — Между нами не было того, про что ты подумала. Я познакомилась с её дочкой, мы просто спокойно провели время.
Она замолчала, и в салоне повисла та тишина, которая бывает только перед чем-то важным, и Милена вдруг взяла её за руку — просто сжала пальцы, и это прикосновение было таким тёплым и человеческим, что Оля на секунду почувствовала себя в безопасности.
— Вечером я вернулась домой, и мы с Гошей говорили, — продолжила Оля, и голос её стал жёстче, словно она переключалась в режим прагматичности. — Я сказала ему, что так больше не может продолжаться, что наш брак с самого начала был договорным, и мы оба это знали, и что я не люблю его так, как он заслуживает, даже не смотря на то, что он испытывает ко мне иные чувства. Мы просто делаем вид, что у нас семья, ради ребёнка и ради публики. Он кричал, снова обвинял меня во всём, но я сказала, что если он не остановится, я просто соберу его вещи и он будет жить отдельно, и видеться с Лучом тогда, когда я позволю, и он… сдался. Это мой дом, моя жизнь и карьера, не смотря на то что он помог мне всего этого добиться и во многом поддерживал. Мы решили, что он полетит в Казань к родным, отдохнёт, подумает, а я буду заниматься своими делами. По крайней мере, на ближайшие пару недель у нас перемирие.
Оля вновь отвлеклась на телефон, и прочитала сообщение от Лены. Пробежав глазами по строчкам, она не сдержала улыбку — это было сильнее неё, сильнее всех уговоров с самой собой, сильнее страха перед тем, что скажет Милена, сильнее всего.
— «Как твое плечо? Не разболелось после студии? Я переживаю. Не переставай мазать, чтобы быстрее прошло, а то я тебя знаю... Ты мне нужна целая». — написала Лена, и Оля почти слышала её голос, тот самый, низкий и чуть хрипловатый, который она любила больше всех звуков на свете.
— «Болит, правда уже меньше. Но только если не думаю о тебе. Когда думаю — проходит». — написала Оля, судорожно набирая текст.
— «Тогда думай обо мне постоянно», — пришёл ответ через секунду, и Оля засмеялась вслух.
Милена посмотрела на неё и, кажется, в этот момент поняла всё — масштаб, глубину и неизбежность того, что происходит.
— Оль, ты понимаешь, что это будет ад? — тихо спросила Милена, глядя на неё с той смесью восхищения и ужаса, с которой смотрят на человека, стоящего на краю обрыва и готового прыгнуть. — Если это утечёт в прессу, если кто-то вас увидит, если Лена не готова выходить с этим публично, если Гоша передумает и решит выяснять отношения в суде — всё, что мы строили, всё, что ты отвоёвывала последние годы, может рассыпаться за одну неделю. Я не говорю, что ты должна остановиться, я просто хочу, чтобы ты знала цену этого шага. Мы ведь планируем твою дальнейшую деятельность, осенний тур. Это всё может оказаться под угрозой, не забывай, что мы живём не в той стране для таких публичных проявлений, как у вас с Леной.
Оля посмотрела на неё, и в её взгляде было столько решимости, сколько Милена не видела в ней со времён выхода из SEREBRO.
— Я знаю цену, — ответила она, и голос её звучал твёрдо, хотя внутри всё переворачивалось. — И я готова её заплатить. Потому что я устала врать себе, что то, что было между нами, было ошибкой. Это не ошибка, это было самым настоящим, что у меня было в жизни. Да, я старалась забыть про этот факт моей биографии, но больше не хочу. Если ад — то вместе с ней, если рай — то тоже с ней.
Она снова посмотрела на экран телефона, где уже пришло новое сообщение от Лены — её фото с воздушным поцелуем, в домашней атмосфере, с подписью: «Целую, чтобы не болело». Оля прижала телефон к груди, чувствуя, как внутри неё разливается то самое тепло, которое сильнее страха, сильнее стыда, сильнее всего, что мог бы сказать ей этот мир.
Ещё один день с Димой Урихом превратился в тот самый спасательный круг, за который Оля хваталась обеими руками, не позволяя себе утонуть в мыслях о Лене, Гоше, о том адском раскладе, который Милена обрисовала ей в машине, и о том, что её плечо до сих пор ныло, но уже не от удара, а от воспоминания о Лениных пальцах, которые гладили её кожу на кухне в темноте.
На «Новое Радио» они ворвались как ураган — Дима тащил Олю за руку через холл, громко здороваясь со всеми, и его ладонь была тёплой и уверенной. Оля поймала себя на том, что ей это приятно, что она вообще соскучилась по такому простому, человеческому вниманию без подтекста, без скандала, без боли.
— Осознаёшь, что ты теперь не просто артистка, а королева секса? — подколол её Дима, когда они уселись в кресла перед микрофонами. Ведущие ещё настраивали звук, а он уже наклонился к ней так близко, что Оля почувствовала запах его парфюма — свежий, с нотками бергамота и дерева. — Смотри, как бы нам не пришлось переименовать трек из «8901» в «911 — помогите потушить пожар».
— Дима, если я королева секса, то ты, получается, мой шут? — парировала Оля, стрельнув глазами в сторону камеры, которая уже записывала эфир, и он рассмеялся так громко, что ведущие обернулись, и в этом смехе было что-то такое расслабленное, почти интимное, будто они сидели не в студии, а у него на кухне за полночь.
— Шут, но с правами на половину твоего особого внимания, — ответил он, подмигнув, и Оля почувствовала, как её щёки теплеют, и она не стала это скрывать, потому что флирт с Димой был безопасным, он не нёс той разрушительной силы, которая поднималась внутри неё при одном упоминании имени Лены, и это было как глоток воды после пустыни — легко, без последствий, по крайней мере, она хотела в это верить.
Интервью прошло на одном дыхании — они перебивали друг друга, рассказывали байки о том, как записывали трек, и Оля чувствовала, как Дима периодически касается её руки, когда хочет привлечь внимание, она позволяла себе это, потому что это было просто и весело, и не разрывало ей сердце на части.
После эфира они вышли на улицу, и Еся уже держала телефон наготове, а Макс, стоял рядом с улыбкой человека, который привык к тому, что его артистка живёт на полной скорости.
— Давай в этот раз снимем что-то безумное, чтобы у всех челюсти отпали, — предложил Дима, и Оля почувствовала азарт, который всегда просыпался в ней, когда она знала, что кадры получатся горячими.
Они дерзко шли на камеру, и Дима обхватил её за плечи так, что его пальцы легли прямо на то место, где под кофтой был синяк, и Оля на секунду поморщилась, но он не заметил. Она решила не подавать вида, потому что в этом жесте было столько собственнической нежности, что ей стало страшно и приятно одновременно.
— Смотри на меня, как будто я тот самый парень, который тебя бесит, но ты всё равно от него без ума, — скомандовал он, и Оля засмеялась, запрокинув голову, и вышло настолько естественно, что Еся, снимавшая их, присвистнула и сказала:
— Блин, у вас химия такая, что телефон плавится.
Они сделали несколько дублей, потом ещё один, и Оля почувствовала, как Дима наклонился к её уху и шепнул: «Если бы я не знал, что ты замужем, я бы уже давно украл тебя у всего этого мира». Она не нашлась что ответить, потому что в этой шутке было слишком много правды, но она улыбнулась и подмигнула в камеру. Это видео потом разлетелось по всем пабликам с подписями вроде: «Урих и Серябкина снова жгут».
К вечеру следующего дня, когда Оля отыграла на частном выступлении в Москве, началась вечеринка в честь презентации трека — она проходила в одном из тех модных пространств, где смешиваются дым, свет и дорогой алкоголь. Оля вошла туда под руку с Максом, чувствуя, как атмосфера подхватывает её, заставляя забыть обо всём, что ждёт за пределами этого вечера. Зал был полон — она увидела знакомые лица, коллег по цеху, друзей из индустрии, и на секунду ей показалось, что она снова та самая девочка, которая выходит на сцену и чувствует себя бессмертной. Дима уже стоял у барной стойки с бокалом виски, и когда увидел её, поднял тост в воздух. Оля ответила ему тем же, чувствуя, как адреналин смешивается с алкоголем, разливаясь по венам теплом.
Они исполнили «8901» на сцене — Оля вышла в свете прожекторов, Дима стоял рядом, и когда они пели припев, их голоса переплетались так плотно сменяя друг друга, что в зале подпевали все, даже кто услышал трек впервые. Потом начался фуршет, музыка стала громче, и народ разбился на компании. Оля уже собиралась подойти к кому-то из давних знакомых, когда услышала за спиной голос, который узнала бы из тысячи.
— Ну что, бунтарка, ты решила снова всех удивить?
Оля обернулась и увидела Катю Кищук — она стояла с бокалом белого вина, одетая в облегающее чёрное платье, с той самой хитрой улыбкой на губах, которая всегда означала, что она знает больше, чем говорит, и Оля почувствовала, как внутри неё разливается тёплая волна радости — они не виделись с её сольного концерта в апреле, и за этой встречей стояли недели молчания, занятости и той странной дистанции, которая неизбежно возникает, когда жизнь разбрасывает людей по разным орбитам.
— Катька, твою мать! — выдохнула Оля, обнимая её так крепко, что чуть не пролила своё вино, и Катя рассмеялась своим громким, заразительным смехом, который всегда напоминал Оле о тех безумных годах в SEREBRO, когда они тусовались до утра и не знали слова «усталость».
— Ну покажи себя, покажи, — сказала Катя, отстраняясь и оглядывая Олю с головы до ног оценивающим взглядом. — Слушай, ты выглядишь так, будто трахаешься каждую ночь и не высыпаешься, но при этом светишься изнутри, и я даже не знаю, комплимент это или диагноз.
— Кач, ты как всегда — с порога в постель, — засмеялась Оля, чувствуя, как алкоголь делает её язык более расслабленным, а мысли менее фильтрованными. — Но я не обижаюсь, потому что от тебя я готова слушать любую дичь.
— Ага, дичь, — Катя взяла её под руку и повела к свободному дивану в углу, где было чуть тише, и плюхнулась на мягкие подушки, не отпуская Олиного локтя. — Так вот, давай, колись: ты и Урих — у вас что-то есть? Я видела ваши видео, они такие, знаешь, с искрами, прямо в трусы летят эти искры, и я не могу поверить, что ты просто по дружбе с ним так обжигаешь взглядом камеру.
Оля отпила из своего бокала, чувствуя, как вино приятно освежает пересохшее горло, и улыбнулась той улыбкой, которая не обещала честного ответа.
— Ты дурная, Дима — мой друг, и мы просто кайфуем от совместной работы, — сказала она, но голос её звучал чуть сдавленно, потому что она и сама не была до конца уверена, где заканчивается их флирт и начинается что-то большее. — Но да, он забавный, и он умеет сделать так, чтобы я чувствовала себя желанной без всех этих сложностей, которые обычно идут в комплекте.
— Без сложностей, говорит она, — усмехнулась Катя, закатывая глаза. — Оль, вся твоя жизнь — это сплошные сложности, и ты сама это знаешь. Ты как тот персонаж из фильмов, который бежит от прошлого, а прошлое бежит за ним с раскрытыми объятиями.
— Ну а ты как? Снова подцепила очередного охламона? Кач, ты реально думаешь, что это твой уровень? — поддела её в ответ Оля, зная, что Катя не обидится на столь резкие высказывания.
— Ой, я тебя умоляю, — засмеялась Катя, запрокинув голову назад, — Я просто хочу похайпиться и развлечься, ничего серьезного.
— Ну хорошо, если так, надеюсь, ты не станешь повторять ошибки прошлого, — покачала головой Оля.
Катя сделала паузу, допила свой бокал и посмотрела на Олю с той смесью любопытства и дерзости, которая была её фирменной чертой.
— Кстати, о прошлом, — продолжила она, понизив голос, и в её интонации появилась та самая нотка, которая заставила Олю напрячься. — Я видела заголовки. Ты и Темникова снова мутите воду? Я думала, что после всего того дерьма, которое было между вами, вы похоронили эту историю навсегда, а тут вдруг какие-то слухи, что вы снова общаетесь, и я сижу и думаю: «Ну вот, опять двадцать пять, Серябкина решила, что ей мало проблем в жизни». Неужели ты просто забыла и отпустила те моменты, когда я была рядом и вытаскивала тебя из той моральной ямы, куда тебя скинула Темникова?
Оля почувствовала, как заколотилось сердце, и ей стало трудно говорить, при упоминании тех времён. Она опустила взгляд в свой бокал, пытаясь собрать мысли в кучу, потому что говорить о Лене было тяжело даже с Катей, которую она любила и которой доверяла, но правда была слишком сырой, слишком болезненной, чтобы выкладывать её вот так, под грохот вечеринки и в окружении сотни чужих глаз.
— Это сложно, Кач, — сказала она наконец, и голос её стал тише, почти серьёзным. — Мы начали общаться, да. И это не просто общение, это как будто я вернулась в ту точку, на которой мы закончили, и теперь я не знаю, убегать ли снова, или остаться и принять всё, что будет.
Катя посмотрела на неё долгим взглядом, потом вдруг хлопнула ладонью по столу и засмеялась тем смехом, который мог означать всё что угодно — от искренней поддержки до сарказма.
— Серяба, ты наглухо отбитая, — сказала она, качая головой. — Ты в браке по договорённости, с человеком, которого френдзонила несколько лет, ты фитуешь с Урихом, который явно от тебя без ума, а в свободное время ты ныряешь обратно в отношения с той, которая разъебала тебя на глазах у всей страны. Ты коллекционируешь драмы, как марки? Или тебе просто нравится, когда жизнь подбрасывает тебе вызовы, и ты доказываешь всем, что ты — та ещё штучка?
— Я сама не знаю, что я делаю, — призналась Оля, и в голосе её послышалась усталость, которая пробивалась сквозь весёлое опьянение. — Но я знаю, что впервые за долгое время я чувствую себя живой. По-настоящему, до мурашек, до дрожи, понимаешь? Даже когда мне страшно, я чувствую, что это моя жизнь, а не чей-то сценарий.
Катя допила очередной бокал и поставила его на стол с таким грохотом, что люди за соседним диванчиком обернулись на них, но ей было плевать, она смотрела на Олю с той хитринкой, которая обычно предшествовала чему-то развязному.
— Ну, раз ты чувствуешь себя живой, — протянула она, наклоняясь ближе, и её голос стал шёпотом, полным сарказма и пошлости, — То скажи мне, подруга, только честно: Лена всё так же хороша в постели, как раньше, или время её испортило? Ну или хотя бы она не разучилась целоваться? Потому что если она разучилась, то я тебе сразу говорю — не трать время, у тебя есть Урих, и у него явно с этим всё в порядке, судя по тому, как он смотрит на тебя.
Оля рассмеялась громко, запрокинув голову, и в этом смехе было облегчение, смешанное с шоком от Катиной прямолинейности.
— Блять, Кищук, ты сумасшедшая, — сказала она, вытирая слезу, которая выступила от смеха. — Я тебе не расскажу, умеет ли она целоваться, потому что это останется между мной и моей совестью, но я скажу тебе одно: это не сравнится ни с чем, что я чувствовала с мужчинами.
Катя присвистнула и откинулась на спинку дивана, разводя руками.
— Ну всё, я услышала достаточно, чтобы понять, что твоя жизнь снова будет интереснее любого реалити-шоу, — заявила она. — Ты мне потом расскажешь всё в деталях, но не сегодня, потому что я уже на пятом бокале и через час буду неспособна воспринимать серьёзные разговоры. А пока давай просто выпьем за то, чтобы ты не облажалась и не разбила себе сердце снова, потому что второй раз ты его можешь не собрать.
Катя подняла бокал, и Оля чокнулась с ней, чувствуя, как в этой встрече, в этих развязных, почти пошлых Катиных вопросах и её внезапной заботе, скрытой за слоем сарказма, она находит ту поддержку, которой ей так не хватало. Вокруг гремела музыка, Дима уже танцевал с кем-то на танцполе, Оля сидела с Катей, и на несколько минут ей показалось, что всё действительно будет хорошо.
На эфир радио «Юмор FM» Оля собиралась через боль. Плечо начало ныть с самого утра, отдавая онемением вплоть до запястья. Поэтому она попросила Светлану обработать руку полностью, и перевязать эластичным бинтом до запястья, так как самой ей двигать рукой было сложновато. Светлана не стала задавать лишних вопросов, и всё сделала так, как попросила её Оля. Она решила дополнить свой образ кожаной курткой сверху, чтобы под ней полностью скрыть вероятность того, что кто-то заметит, что ей дискомфортно. В целом, она была в приподнятом настроении, так как Дима в студии радио с порога окружил её вниманием и заботой, даже помог надеть наушники на голову, чтобы Оля чувствовала себя комфортно.
— Олька, ты где уже успела получить боевую травму? — удивлённо усмехнулся Дима.
— Не поверишь, дома. Таскала Луча на руках, и видимо потянула. Не обращай внимания, всё скоро пройдёт, — улыбнулась она ему, искусно выдавая ложь за правду.
Милена наблюдала за этой картиной, и решила что обязательно расспросит Олю позже обо всех нюансах ситуации. После эфира они снова сняли контент для соц.сетей, и тут же выложили в свои каналы, собирая восторженные комментарии и лайки. К концу дня Оля полностью окунулась в дела и задачи, которые были поставлены перед ней, ушла в это с головой, поэтому постепенно забыла про боль и того, кто ей её причинил.
Тем временем, Лена решила попытаться наладить те моменты своей жизни и карьеры, которые до сих пор оставались неопределенными. К тому же, она понимала, что им с Олей вновь нужно сбросить градус общения, хотя бы на несколько дней, иначе всё могло пойти не по плану. Самолёт приземлился в Лиссабоне в полдень, и когда Лена ступила на трап, её накрыло волной влажного, солёного воздуха, смешанного с запахом нагретой плитки и океана — тем самым запахом, который последние пять лет был её тюрьмой и её убежищем одновременно, и сейчас он ударил в нос так остро, что у неё на секунду закружилась голова. Она взяла Сашу за руку, чувствуя, как пальцы дочери напряжены, и поняла, что этот визит — не про бизнес, не про лейбл, не про адвокатов, а про то, как объяснить одиннадцатилетнему ребёнку, что любовь иногда превращается в клетку, из которой нужно выбираться не разбившись на части.
— Мам, а мы встретимся с папой? — спросила Саша, когда они сели в такси, и её голос звучал с той смесью надежды и обиды, которая разрывала Лене сердце каждый раз, когда она слышала этот вопрос. — Он знает, что мы прилетели?
— Саш, мы прилетели по делам, и про папу я поговорю с тобой позже, хорошо? — ответила Лена, стараясь, чтобы голос звучал мягко, хотя внутри всё сжималось от страха, что Дима уже знает, что они здесь.
Саша надула губы и отвернулась к окну, и Лена увидела в этом жесте себя — ту самую себя, которая в детстве тоже замолкала, когда ей было больно, потому что не знала, как сказать словами то, что расстраивало до глубины души. Она хотела обнять дочь, но чувствовала, что Саша пока не готова, и это отчуждение было хуже любой ссоры, потому что оно было тихим, но одновременно кричащим.
Они доехали до квартиры, которая теперь осталась её единственным активом в Португалии, не контролируемым Димой. Стены помнили её слёзы, её крики, её ночные разговоры с подругами по телефону, когда она шептала в трубку, что боится, и сейчас, войдя в гостиную, она почувствовала, как прошлое сжимает её горло холодными пальцами.
Денис приехал через час — он выглядел уставшим, но сосредоточенным, и когда они сели на кухне с чашками чёрного кофе, Лена почувствовала, как напряжение спадает, потому что Денис был тем человеком, который никогда не паниковал и всегда находил выход из самых безнадёжных ситуаций. Он находился здесь уже сутки, и старался сделать всё возможное, чтобы Лена начала верить в лучшее.
— Я встретился с адвокатами, — сказал он, понизив голос, чтобы Саша, которая сидела в соседней комнате с планшетом, не услышала. — У нас есть шанс. Дима, конечно, умён, и он перекрыл тебе прямой доступ к управлению лейблом, но он не учёл одного: португальские законы в вопросах интеллектуальной собственности и прав артистов гораздо более жёсткие, чем он думает, особенно если есть доказательства того, что контракты подписывались под давлением.
Лена сделала глоток, чувствуя, как горечь кофе смешивается с горечью внутри.
— Денис, ты понимаешь, что если он узнает, что мы начали бурную деятельность, он сделает всё, чтобы забрать Сашу? — спросила она взволнованным голосом. — Он уже угрожал мне этим. Говорил, что если я не буду делать то, что он хочет, он докажет в суде, что я нестабильная мать, веду аморальный образ жизни, учитывая мое окружение, и оставит Сашу себе. У него ресурсы, связи, он адвокат, он компьютерный гений, он может подделать что угодно. Я чувствую себя так, будто я воюю с машиной, у которой нет сердца, а у меня есть только моя любовь к Саше и моя вера в то, что справедливость существует.
— Справедливость существует, Лена, — твёрдо ответил Денис, и в его глазах зажглась та решимость, которая всегда появлялась, когда кто-то пытался обидеть его артистов. — Но её нужно добывать с боем. Адвокаты говорят, что у нас есть доказательства того, что Дима использовал твоё творчество как инструмент контроля, и если мы сможем показать суду, что ты была в уязвимом положении, то контракты могут быть признаны недействительными. Но для этого нужно, чтобы ты была готова говорить о том, что происходило в вашем браке. О насилии, угрозах и шантаже.
Лена закрыла глаза, и перед ней всплыли картинки, которые она пыталась похоронить в самой глубокой яме своей памяти: кулаки Димы, входящие в стену рядом с её головой, его хладнокровное лицо, когда он говорил, что она никому не нужна, что она никто без него, его руки, сжимающие её запястья так сильно, что оставались синяки, которые она потом прятала под длинными рукавами даже летом.
— Я готова, — сказала она, открывая глаза, и в её голосе звучала твердость, которая рождается только тогда, когда человек перестаёт бояться и начинает ненавидеть. — Я готова рассказать всё, потому что если я промолчу, Саша вырастет и подумает, что это нормально — когда тебя контролируют, унижают, когда твои мечты превращают в пыль. Я не допущу этого.
В этот момент из комнаты вышла Саша — она стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на Лену с тем выражением, которое бывает только у детей, которые чувствуют больше, чем им говорят.
— Мам, ты опять плакала? — спросила она, и в её голосе не было жалости, только усталость, как будто она уже привыкла к тому, что взрослые постоянно плачут, но ничего не могут изменить. — Ты обещала мне, что мы прилетели просто отдохнуть, а ты снова говоришь про дела. Про папу ты не хочешь говорить, потому что вы с ним ругаетесь, и я не понимаю, почему вы не можете просто быть нормальными, как другие родители.
Лена встала и подошла к дочери, присев на корточки, взяла её за руки, чувствуя, как маленькие пальцы напряжены и холодны.
— Саша, я знаю, что тебе тяжело, — сказала она тихо, глядя ей в глаза. — И я знаю, что ты любишь папу, и он любит тебя, и это никогда не изменится, сколько бы мы ни ссорились с ним. Но есть вещи, которые я не могу тебе рассказать сейчас, потому что ты ещё маленькая, и я не хочу, чтобы ты несла на себе груз взрослых проблем. Но я обещаю тебе: когда ты вырастешь, я расскажу тебе всё, и ты поймёшь, почему я приняла те решения, которые приняла. А пока просто верь мне, что я делаю это не потому, что хочу тебя обидеть, а потому, что я хочу, чтобы у нас с тобой была спокойная, свободная жизнь.
Саша молчала несколько секунд, потом вдруг обняла её так крепко, что Лена почувствовала, как её сердце разрывается на части от любви и боли одновременно.
— Я скучаю по папе, — прошептала Саша ей в плечо. — Но я не хочу, чтобы ты плакала. Ты моя мама, и я с тобой.
Лена прижала её к себе и закрыла глаза, чувствуя, как слёзы текут по щекам, и в этот момент она поклялась себе, что сделает всё, чтобы Саша никогда не узнала той правды, которую она носит в себе — правды о том, как её отец абъюзил её мать, как он контролировал каждый её шаг, как он запер её в золотой клетке и выбросил ключ.
— Мы справимся, — сказала она тихо, поглаживая Сашу по спине. — Мы обязательно справимся. А теперь давай я закажу нам ужин, и мы посмотрим тот фильм, который ты хотела, и ни о каких делах больше сегодня не будем говорить, хорошо?
Саша кивнула, вытирая слёзы рукавом, и Лена почувствовала, как в её груди разливается тепло, смешанное с горечью — тепло от того, что её дочь рядом, и горечь от того, что она не может защитить её от правды, которая рано или поздно выплывет наружу. Но сегодня они были вместе, и этого было достаточно.
На следующий день Лена проснулась и впервые за долгое время она не почувствовала привычной тяжести в груди — той самой, которая поселилась в ней, когда каждый день начинался с вопроса: «Что сегодня сделает Дима, чтобы напомнить мне, кто здесь главный?» Она потянулась в кровати, услышала, как на кухне Саша смеётся над чем-то, что рассказывает Денис, и улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тёплая волна спокойствия.
— Мам, вставай, мы едем на пляж! — закричала Саша, вбегая в комнату с полотенцем в руках, и её глаза горели тем детским восторгом, который Лена не видела уже несколько месяцев, и это было лучше любого лекарства, лучше любого гонорара, лучше любых слов поддержки.
Через час они уже сидели в арендованной машине, и Лена вела по знакомой трассе вдоль побережья, чувствуя, как ветер путает её волосы, а солнце греет кожу через открытое окно. Кашкайш встретил их запахом соли, криками чаек и шумом прибоя, который заглушал все тревоги. Когда они спустились на пляж, Лена сняла с себя легкое платье, оставшись в белом купальнике из коллекции Вики, и почувствовала, как на неё обращаются взгляды — мужчины, женщины, все, кто лежал рядом, и впервые за последние пять лет она не отвернулась и не спряталась под полотенцем, а улыбнулась, принимая это внимание как должное, потому что теперь она была красивой, свободной и счастливой.
— Ого, Ленка, ты сегодня опасна для общественного порядка, — присвистнул Денис, расстилая лежак рядом, его голос был полон шутливого восхищения. — Я смотрю, на тебя уже положили глаз вон те двое испанцев слева, и девушка под синим зонтиком справа тоже явно рассматривает тебя как вариант для знакомства. Ещё пара часов, и я останусь здесь один с Сашей, а тебя уведёт какая-нибудь португальская красотка, и тогда Серябкина будет рыдать в подушку и кусать локти, потому что упустила такую женщину.
— Денис прекращай, — засмеялась Лена, толкая его плечом, и в этом смехе было столько лёгкости, что она сама удивилась, потому что забыла, как это — смеяться просто так, без оглядки на то, кто рядом и что они подумают. — Во-первых, я никуда не уйду, потому что я пришла сюда с дочкой и своим менеджером, и у меня есть более важные дела, чем флиртовать с незнакомцами. А во-вторых, Оля не будет кусать локти, потому что ей не о чем беспокоиться.
Она замолчала, и в её глазах мелькнула та самая искра, которую Денис знал уже много лет, и он понимающе кивнул, отпивая из своего бокала с коктейлем.
— Так у вас всё серьёзно? — спросил он тихо, покосившись на Сашу, которая уже убежала к воде и набирала полные ладони песка. — Я помню, ты обещала мне рассказывать всё, чтобы я мог контролировать ситуацию с прессой, если что-то пойдёт не так. И пока я вижу только заголовки, слухи и твою улыбку, которая говорит больше, чем любые слова.
Лена опустилась на лежак, закрыв глаза, и почувствовала, как солнечные лучи согревают её лицо, а внутри поднимается то самое тепло, которое она так долго прятала.
— Она ночевала у меня, — сказала она, и голос её звучал почти мечтательно, как будто она рассказывала сказку. — Несколько дней назад, как раз после этого мы и приехали на студию вместе. Она поссорилась с мужем и приехала ко мне в два часа ночи. Мы сидели на кухне, пили чай, говорили ни о чём и обо всём одновременно, а утром она познакомилась с Сашкой. И ты знаешь, это был самый счастливый момент в моей жизни за последние годы. Я на один день увидела, как мы могли бы быть семьёй. Как мы могли бы просыпаться вместе, пить кофе, воспитывать детей, спорить о том, кто будет готовить ужин. И это было так больно и так красиво одновременно, что я до сих пор не могу прийти в себя.
Денис посмотрел на неё с тем выражением, которое бывает у людей, которые видели её в самые тёмные моменты и теперь наблюдают, как она медленно выползает на свет.
— Темни, я рад за тебя, правда, — сказал он серьезным голосом, без привычной шутливости. — Но ты понимаешь, что у неё муж, ребёнок, своя карьера, и она только вышла на новый уровень. А ты сама ещё не до конца встала на ноги, у тебя разборки с Димой, бизнес, который висит на волоске, и Саша, которая пытается понять, почему её родители не могут быть вместе. Если вы с Олей решите сблизиться, это будет красиво, но это будет сложно. Очень сложно.
Лена открыла глаза и посмотрела на океан, где Саша бегала у кромки воды, смеясь и разбрызгивая капли в разные стороны.
— Я знаю, — ответила она. — И я не строю иллюзий, что будет легко. Но я понимаю то, что я больше не хочу убегать от того, что чувствую. Я убегала кучу лет, Дэн. Я вышла замуж за Диму, потому что думала, что после Оли мне нужно что-то стабильное, понятное, надёжное. А вместо этого я попала в клетку, где меня контролировали и абъюзили. Я не хочу больше жертвовать собой ради иллюзии безопасности. Если я выбираю Олю — я выбираю риск, но я выбираю жизнь, в которой я чувствую себя живой.
Она замолчала и посмотрела на Дениса с той решимостью, которая появлялась у неё только в самые важные моменты.
— И насчёт вечера, — напомнила она. — У нас встреча да? Мы будем решать сложные вопросы, и я должна быть собранной. Так что давай мы сейчас просто насладимся этим днём, а вечером я стану серьёзной бизнес-леди и буду разбираться со всем этим.
Саша прибежала к ним, вся мокрая и счастливая, и потянула Лену за руку:
— Мам, пойдём купаться, там такие волны, ты должна это видеть!
Лена встала, и побежала с Сашей к океану, чувствуя горячий песок под ногами. Вода оказалась прохладной, и когда волна накрыла её с головой, она вынырнула с криком восторга, и в этот момент она была просто Леной, которая купается в океане, смеётся, ловит на себе взгляды, и чувствует себя свободной. И будущее, каким бы сложным оно ни было, уже не казалось ей таким страшным.
Вечером того же дня, они уже сидели в переговорной комнате португальского офиса. Напротив Лены расположились трое мужчин в строгих костюмах — адвокаты, которых нанял Денис, и представитель португальского партнёра, который когда-то подписывал с Димой контракты на дистрибуцию её музыки. За огромным окном медленно заходило солнце, окрашивая небо в оранжево-розовые тона, но Лена почти не замечала этой красоты, потому что каждая минута разговора высасывала из неё силы.
— Елена Владимировна, поймите, — говорил один из адвокатов с лёгким португальским акцентом, поправляя очки, — ваш супруг, то есть бывший супруг, юридически является совладельцем лейбла, и все доходы, которые поступали на счета компании последние пять лет, проходили через его контроль. Мы не можем просто заблокировать его доступ, не имея веских доказательств того, что он использовал ваше творчество в корыстных целях или оказывал на вас давление.
— Давление? — нервно переспросила Лена, хотя она изо всех сил старалась держать лицо. — Я могу предоставить вам медицинские справки из больницы. Я могу предоставить переписки, где он угрожает мне в целом, и шантажирует тем, что заберёт дочь. Сколько ещё доказательств вам нужно, чтобы понять, что этот человек чудовище?
— Лена, успокойся, — вмешался Денис, положив руку на стол, его голос был спокойным, но в глазах читалась та же злость, которую чувствовала она. — Мы здесь не для того, чтобы кричать, мы здесь для того, чтобы найти решение. Если мы покажем эмоции, они подумают, что мы блефуем.
Лена сделала глубокий вдох, сжала пальцы в кулак под столом и заставила себя успокоиться, хотя внутри всё кипело от несправедливости происходящего. Она смотрела на этих мужчин, которые говорили о её жизни, о её музыке, о её деньгах, как о сухих цифрах в отчётах, и чувствовала, как её душа разрывается между желанием закричать и желанием просто встать и уйти, бросив всё к чёрту.
— Хорошо, — сказала она наконец, и голос её стал ледяным, каким он бывал только в самые критические моменты. — Давайте разберёмся по пунктам. Что мы можем сделать прямо сейчас, чтобы взять ситуацию в свои руки? И что нам нужно, чтобы начать процесс признания контрактов недействительными?
Следующий час прошёл в спорах, обсуждениях юридических тонкостей и бесконечных уточнениях — Лена то оживлялась, когда адвокаты предлагали рабочее решение, то снова мрачнела, когда понимала, что Дима предусмотрел почти все лазейки и оставил ей лишь узкий коридор для манёвра. К концу встречи у неё разболелась голова, а в груди поселилась тяжёлая усталость, смешанная с глухим раздражением, но она хотя бы знала, что они движутся в правильном направлении. Когда встреча закончилась, Лена вышла в холл, села на мягкий диван у окна и выдохнула, закрыв глаза. Денис принёс ей стакан воды и сел рядом, молчаливо поддерживая её присутствием, не требуя слов, и она была благодарна ему за это. Она достала телефон, увидела уведомление от Оли, и дыхание на мгновение перехватило. Имя Оли всегда действовало на неё как электрический разряд, заставляя забывать об усталости, о боли, о всех проблемах, которые давили на плечи.
— «Привет, как у тебя дела? Я тут думала о нашем треке, нам нужно начинать промо. Подскажи свой график, чтобы мы могли встретиться и снять муд-видео, как и собирались. И ты ведь помнишь, что 10 июля мы идём к Привалову на вечерний эфир? Всё уже утвердили».
Лена почувствовала, как по её лицу расползается улыбка, и она даже не пыталась её скрыть — в этом сообщении было столько жизни, столько нормальности, столько той лёгкости, которой ей так не хватало в переговорной комнате с адвокатами. Она нажала на кнопку записи голосового сообщения и заговорила, стараясь, чтобы голос звучал тепло и нежно, несмотря на усталость, которая всё ещё сидела в каждой клетке её тела.
— Оль, привет, — сказала она, чувствуя, как при звуке своего голоса её сердце начинает биться быстрее. — Прости, я сейчас немного занята, я в Португалии по делам, но через пару дней вернусь, и мы всё решим. Насчёт Макса — конечно помню, это будет весело, он даже не представляет, что его ждёт. Ты права, нам нужно начинать промо, и я очень хочу это сделать с тобой. Скучаю. Правда.
Она отправила сообщение и замерла, глядя на экран, и через минуту пришёл ответ — тоже голосовое. Она прижала телефон к уху, и голос Оли заполнил всё пространство вокруг, заглушая шум холла и гул мыслей в голове.
— «Лен, ты в Португалии? — спросила Оля, и в её голосе слышалось удивление, смешанное с лёгкой тревогой. — Я не знала, что ты туда снова собираешься. Надеюсь, у тебя всё хорошо. Если захочешь поговорить о том, что там происходит — я здесь, ты знаешь. А насчёт трека — я просто жду тебя, чтобы мы сделали всё красиво, и презентацию тоже. Как всегда. Ты — мой самый любимый творческий партнёр, и не только творческий. Возвращайся скорее, очень хочу тебя увидеть. Обнять. И не только обнять, если честно».
Лена почувствовала, как по её телу пробежали мурашки, и она закусила губу, чтобы не засмеяться вслух от того тепла, которое разлилось внутри. Она набрала ответный текст, потому что голос мог её выдать — она не хотела, чтобы Оля слышала эти противоречивые эмоции.
— «Спасибо, что ты есть. Я скоро вернусь, и мы всё сделаем. Видео, радио, Привалова, и всё, что ты захочешь. Я тоже очень хочу тебя увидеть, обнять. И всё остальное — тоже».
Она отправила сообщение и убрала телефон в карман, чувствуя, как внутри неё зажглась маленькая искра, которая освещала путь даже в самые тёмные моменты. Денис посмотрел на неё с понимающей улыбкой и покачал головой.
— Ты светишься, — сказал он. — Прямо как лампочка. Надеюсь, этот свет не погаснет, когда мы вернёмся к разборкам с Димой.
— Я тоже надеюсь на это, — ответила Лена, вставая и поправляя волосы. — Потому что я наконец-то понимаю, ради чего я всё это делаю. И дело не просто в музыке.
На следующее утро Лена проснулась с головной болью и тяжелым предчувствием, которое сдавило грудь еще до того, как она открыла глаза. Она знала, что сегодняшний день будет решающим, и что адвокаты, которых Денис пригласил на встречу, будут давить на неё, требуя решительных действий, но внутри неё жил страх — тот самый, который поселился в ней за годы брака с Димой, когда каждое её слово, каждый шаг, каждая мысль контролировались и оценивались. С виду для всех в индустрии она была та самая дерзкая и уверенная в себе Темникова, которая задает тренды и собирает полные площадки в каждом городе, имеет свой стиль и свой вайб, но за кадром, она превращалась в зависимую, слабую, и слепо верящую девчонку, которая полностью отдавала бразды правления Диме.
Встреча проходила в том же месте, но теперь за столом сидело больше людей — к португальским адвокатам присоединились финансовый консультант и эксперт по интеллектуальной собственности из Лондона, которого Денис каким-то чудом уговорил прилететь на один день. Комната гудела от голосов, бумаги летали по столу, и Лена чувствовала, как её голова раскалывается от попыток уследить за всеми юридическими терминами и финансовыми схемами, которые обсуждали вокруг.
— Я повторяю вам ещё раз, — говорил лондонский эксперт, мужчина лет пятидесяти с седыми висками и холодными глазами, — Без подписи вашего бывшего мужа мы не можем инициировать процесс передачи прав на каталог. Даже если вы докажете, что бумаги были подписаны под давлением, это займет месяцы, а то и годы. Единственный способ ускорить процесс — это начать переговоры с ним напрямую, предложить ему выкуп его доли или найти компромисс.
— Компромисс?! — взорвалась Лена, и все повернулись к ней. — Вы предлагаете мне договариваться с человеком, который поднимал на меня руку, который угрожал забрать мою дочь, который контролировал каждый мой шаг и уничтожал мою самооценку годами? Вы серьезно?
— Елена Владимировна, я понимаю ваши эмоции, — вмешался португальский адвокат, — но закон есть закон. Вы не можете просто забрать то, что юридически оформлено на общую компанию. Вам нужно либо договариваться, либо ждать решения суда, но суд может затянуться на годы, и все это время Дмитрий Юрьевич будет иметь доступ к счетам и доходам.
Спор разгорелся с новой силой — Денис пытался успокоить Лену, адвокаты перебивали друг друга, финансовый консультант рисовал схемы на бумаге, которые никто не успевал читать, и к концу третьего часа переговоров стало ясно, что они топчутся на месте. Лена чувствовала, как внутри неё закипает отчаяние, смешанное с гневом, и она едва сдерживалась, чтобы не швырнуть в стену стакан с водой.
— Я не могу продолжать это, — сказала она наконец, вставая из-за стола. — Мы ничего не решили, мы только потратили время и деньги. Мне нужно подумать. Прошу всех меня извинить, прощаюсь с вами до следующего раза. Денис, поехали.
Она вышла из переговорной, не дожидаясь реакции, и Денис догнал её уже в холле, положив руку на плечо.
— Ленок, я знаю, что это тяжело, но мы не можем сдаться, — сказал он тихо. — Мы найдем другой путь. Просто нужно время.
— Время, — горько усмехнулась она. — У меня нет времени, Денис. У меня есть дочь, у меня есть карьера, которая висит на волоске, и у меня есть женщина, которую я люблю и не хочу предавать её доверие. А я сижу здесь и трачу свои нервы на то, чтобы вырвать у своего мучителя то, что по праву принадлежит мне.
Они сели в машину и поехали обратно в квартиру. Лена молчала всю дорогу, глядя на проплывающие за окном улицы Лиссабона, которые когда-то были ей родными, а теперь казались чужими и холодными. Она чувствовала себя разбитой, опустошенной и злой на весь мир, на себя, на Диму, на этих адвокатов, которые говорили красиво, но не могли дать ей того, что ей было нужно — свободы.
В тишине салона её телефон зазвонил резко и пронзительно, заставив её вздрогнуть. Она посмотрела на экран, и сердце её упало куда-то вниз — звонил Дима. Денис встревоженно посмотрел на неё, на секунду отрываясь от дороги, и подбодрил взглядом.
Лена замерла, чувствуя, как холодный пот выступает на ладонях, а в груди начинает ныть. Она не была готова к этому звонку, она не хотела слышать его голос, но понимала, что если не ответит, он будет звонить снова и снова, и его подозрения только укрепятся.
— Да, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало.
— Лена, — раздался в трубке его голос, холодный и спокойный, как всегда перед бурей, и она сразу поняла, что он что-то знает. — Как у тебя дела? Как Саша?
Она стиснула зубы, чувствуя, как знакомая волна страха и ненависти поднимается внутри.
— Саша в порядке, — ответила она коротко. — Ты что-то хотел?
— Да, я хотел узнать, как у вас тут дела, в Лиссабоне? — сказал он, и в его голосе появилась та едкая насмешка, которую она ненавидела больше всего. — Сашка случайно проговорилась, что вы с Орловым оказывается прилетели по делам. Интересно, за какими такими делами ты прилетела в Португалию, не поставив меня в известность? У тебя же нет здесь никаких обязательств, все вопросы решаются через офис в Москве. Или ты что-то задумала за моей спиной, Лена?
Она почувствовала, как гнев закипает в ней, вытесняя страх, и её голос стал тверже.
— Дима, я не обязана отчитываться перед тобой о каждом своем шаге. Мы в разводе, и если я хочу прилететь в Португалию по своим делам, я имею на это полное право. Что ты так нервничаешь? Боишься, что я найду что-то, что ты от меня скрываешь?
— Не переводи стрелки, — его голос стал жестче, и она услышала ту угрожающую нотку, которая раньше заставляла её сжиматься. — Я знаю, что ты наняла адвокатов. И я предупреждаю тебя: если ты попробуешь забрать у меня то, что принадлежит мне по праву, я сделаю так, что ты больше никогда не увидишь Сашу. Ты поняла меня?
Лена вжалась в сиденье, и перевела взгляд в боковое окно. В этот момент в ней что-то сломалось — последняя стена страха, которая держала её в клетке все эти годы, рухнула, и на её место пришла ледяная, спокойная ярость.
— Слушай меня внимательно, — сказала она, и её голос звучал так тихо и так холодно, что даже Денис, на мгновение отвлекся от дороги, — Ты можешь угрожать мне сколько угодно, ты можешь пытаться забрать у меня музыку, деньги, контракты — мне плевать. Но если ты ещё раз попробуешь использовать Сашу как оружие против меня, я уничтожу тебя. Я соберу все доказательства, все справки, все записи, и я сделаю так, чтобы весь мир узнал, какой ты на самом деле человек. Ты думаешь, ты умный, хитрый, ты адвокат и компьютерный гений? А я — женщина, которой нечего терять, кроме своей дочери. И это делает меня опаснее любого гения.
В трубке повисла тишина, и она услышала его тяжелое дыхание.
— Ты не посмеешь, — сказал он наконец, но в его голосе уже не было той уверенности, с которой он начинал разговор.
— Пошел ты нахуй, Дима, — ответила Лена, и в её голосе было столько силы и освобождения, что она сама удивилась. — Ещё как посмею. Не звони мне больше с идиотскими вопросами.
Она нажала отбой и сбросила вызов, чувствуя, как её руки дрожат, а в груди бьется сердце, готовое выпрыгнуть сквозь рёбра. Она посмотрела на Дениса, потом на потухший экран телефона, и впервые за долгое время не чувствовала страха — только пустоту и странное, почти болезненное облегчение.
Денис приобнял её одной рукой, так, как приобнимают тех, кто только что совершил невозможное. Затем молча взял из её рук телефон и положил на приборную панель.
— Ты молодец, — сказал он тихо. — Ты сделала первый шаг, теперь назад дороги нет.
Лена закрыла глаза, чувствуя, как слезы, которые она сдерживала весь день, наконец прорываются наружу, и вместе с ними уходит часть той тяжести, которую она носила в себе годами.
Когда они зашли в квартиру, и она осталась одна в прихожей, адреналин всё ещё бурлил в крови, но на смену холодной ярости, которая только что помогала ей держаться, пришла пустота, а за ней — горячий гнев, которому нужен был выход, и этот выход нашёлся в ту секунду, когда из комнаты вышла Саша, счастливая и расслабленная после дистанционных занятий с репетитором, и спросила: «Мам, папа тебе звонил? Он сказал, что договорится с тобой, чтобы я смогла приехать к нему на выходные».
Лена почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось — та самая ниточка самоконтроля, которую она натягивала весь день, лопнула, и слова вырвались раньше, чем она успела их подумать.
— Саша, ты сейчас серьёзно? — сказала она, и голос её сорвался на крик, и Денис, который только что зашёл в гостиную, замер, не успев даже закрыть за собой дверь. — Я тебя просила ничего не говорить папе про то, что мы в Португалии! Ты понимаешь, что ты наделала? Ты понимаешь, что теперь он знает, что мы здесь, и он будет следить за каждым нашим шагом, и он может испортить всё, что мы с Денисом пытаемся сделать? Ты думаешь только о себе, ты не понимаешь, что у взрослых есть дела, которые требуют осторожности, а ты берёшь и всё рушишь одним своим глупым поступком!
Слова вылетали из неё быстрее, чем она могла их остановить, и она видела, как лицо Саши меняется — сначала удивление, потом обида, потом страх, и в конце концов её губы задрожали, а глаза наполнились слезами, которые она пыталась удержать, но они предательски потекли по щекам.
— Я не знала, — прошептала Саша, и голос её звучал так тихо и так сломлено, что Лена почувствовала, как её собственное сердце разрывается на части. — Я не думала, что это тайна. Он спросил, как мои дела, и я сказала, что мы на пляже были в Кашкайше, думала, это просто разговор. Я не хотела ничего испортить, мам, я не хотела…
Саша всхлипнула, и слёзы потекли уже ручьём, и её маленькие плечи затряслись от беззвучных рыданий. Лена вдруг увидела, как будто со стороны, как она стоит посреди комнаты и кричит на свою одиннадцатилетнюю дочь, которая просто разговаривала с отцом, потому что скучала по нему, и не знала, что каждое слово может быть использовано как оружие.
Это понимание ударило её в грудь так сильно, что она покачнулась, и гнев мгновенно ушёл, оставив вместо себя только боль, стыд и бесконечную усталость.
— Сашенька, прости меня, прости, — выдохнула Лена, бросаясь к дочери и падая перед ней на колени, обхватывая её лицо ладонями и вытирая слёзы, которые текли по её щекам. — Прости меня, пожалуйста, я не должна была на тебя кричать, это не твоя вина, это я виновата, я зря на тебя сорвалась, у меня просто нервы никуда не годятся. Я так устала, так боюсь всё потерять, но это не твоя проблема, ты ни в чём не виновата, ты просто ребёнок, и ты имеешь право разговаривать с папой, ты имеешь право быть с ним открытой, что бы ни происходило между нами, взрослыми.
Саша всхлипнула громче, и её лицо сморщилось от боли, и она уткнулась лицом в плечо Лены, обхватив её за шею руками.
— Мамочка, я не хотела тебе навредить, я думала, что если я скажу папе, что мы здесь, он перестанет злиться на тебя, я думала, что если он узнает, что ты приехала по делам, он поймёт, что ты рядом, и вы помиритесь, — говорила она сквозь слёзы, и каждое слово било Лену прямо в сердце, потому что её девочка всё ещё надеялась на мир между родителями, всё ещё верила, что можно всё исправить простым разговором, и эта детская наивность была самой болезненной вещью, которую Лене приходилось видеть.
— Милая, — сказала Лена, гладя её по спине и чувствуя, как её собственные слёзы смешиваются со слезами дочери, — Ты не могла знать, что так получится. Папа и я — мы не в тех отношениях, где можно просто помириться. Это сложно, и это больно, я не хочу, чтобы ты в это лезла. Ты просто будь ребёнком, ладно? Просто будь счастлива, играй, учись, смейся, а все взрослые проблемы я решу сама. Это моя работа как мамы — защищать тебя от этого всего. И я обещаю тебе, что я справлюсь, даже если сейчас кажется, что всё рушится, я справлюсь.
Саша подняла голову и посмотрела на Лену красными, заплаканными глазами, в её взгляде было столько доверия и любви, что Лена почувствовала, как от эмоций у неё всё поплыло перед глазами.
— Ты правда не злишься на меня? — спросила Саша шёпотом.
— Я могу злиться на обстоятельства, на папу, на весь мир, но я никогда не смогу злиться на тебя по-настоящему, — ответила Лена, вытирая остатки слёз с её лица. — Ты — самое лучшее, что у меня есть, и я никогда никому не дам тебя в обиду.
Денис, который всё это время стоял в проходе, молча наблюдая за этой сценой, наконец подошёл к ним и присел на корточки рядом с Леной, положив руку на плечо Саши.
— Сашуль, слушай меня, — сказал он мягко, с той доброй усмешкой, которая всегда успокаивала девочку. — Твоя мама — самая сильная женщина, которую я знаю. И да, иногда у неё сдают нервы, и она может сказать лишнего, но это потому, что она слишком сильно тебя любит и боится за тебя. А ты — просто классная девчонка, которая попала в сложную ситуацию между двумя взрослыми людьми, которые не могут разобраться в своих отношениях. Это не твоя вина, и ты не должна нести за это ответственность. Твоя задача — расти, радоваться жизни и иногда напоминать своей маме, что мир не рухнет, если она просто выдохнет. Договорились?
Саша шмыгнула носом и кивнула, вытирая слёзы рукавом, а Лена посмотрела на Дениса с благодарностью, которая была сильнее любых слов.
— Спасибо, — сказала она тихо, и он просто кивнул, понимая, что любые слова сейчас были бы лишними.
Они посидели так ещё несколько секунд — Лена обнимала Сашу, Денис стоял рядом, и в этой тишине было больше исцеления, чем в любых разговорах. А за окном уже темнел лиссабонский вечер, и где-то вдалеке шумел океан, напоминая о том, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Когда Саша наконец ушла в свою комнату и закрыла за собой дверь, в квартире повисла та особенная тишина, которая бывает только после бурных разговоров. Лена стояла посреди гостиной, глядя на закрытую дверь детской комнаты, и чувствовала, как внутри неё медленно оседает пепел от сгоревших нервов. Денис молча прошёл на кухню, включил чайник и достал две кружки. Этот простой, бытовой жест показался Лене почти неуместным после всего, что только что произошло, но она послушно поплелась за ним, потому что оставаться одной в комнате было страшнее, чем говорить о делах. Она села на высокий табурет у барной стойки, обхватив кружку с чаем обеими руками, хотя чай был слишком горячим, и тепло обжигало ладони, но ей нужно было чувствовать хоть что-то, кроме внутренней пустоты. Денис сел напротив, сделал глоток и посмотрел на неё тем своим взглядом, который она знала много лет — взглядом человека, который видел её в руинах и помогал собирать по кусочкам, и который сейчас готовился сказать то, что ей не понравится.
— Ленчик, давай говорить прямо, — начал он, ставя кружку на стол. — Ситуация с Димой накаляется, и после сегодняшнего звонка он будет действовать активнее. Он знает, что мы здесь, он знает, что ты начала действовать, и он будет рыть землю, чтобы найти, чем тебя наказать. И если он узнает про Олю — а он узнает, потому что у него есть ресурсы и связи, — он использует это как оружие.
Лена подняла на него глаза, и в её взгляде мелькнула знакомая упрямая искра:
— При чём здесь Оля? У нас нет отношений, Денис. Мы просто общаемся, работаем над треком, и всё.
Денис усмехнулся — той самой усмешкой, которая говорила: «Ты сама в это не веришь, зачем пытаешься убедить меня?»
— Темникова, я твой менеджер и твой друг, и я вижу тебя насквозь, — сказал он спокойно. — Ты светишься, когда она тебе пишет. Ты улыбаешься в телефон как подросток, который получил первую валентинку. Ты готова была бросить всё и лететь обратно в Москву, просто чтобы увидеть её, хотя у тебя здесь грандиозные проблемы, которые требуют твоего полного внимания. Не надо мне рассказывать, что у вас ничего нет. Я хоть и ношу очки, но я не слепой.
Лена опустила взгляд в кружку, и в её молчании было больше признания, чем в любых словах.
— Допустим, — сказала она наконец тихо. — Но это моё личное дело, я это не афиширую, и я не хочу, чтобы это вмешивалось в бизнес.
— Оно уже вмешалось, — возразил Денис, подаваясь вперёд. — И если Дима узнает, что вы снова вместе, он выставит это так, будто ты аморальная нестабильная мать, будто ты не можешь обеспечить нормальное окружение для Саши. Адвокаты, которые будут защищать твои права на лейбл, сразу получат удар по репутации. Ты понимаешь это?
— И что ты предлагаешь? — спросила она с вызовом в голосе. — Бросить её снова? Сказать: «Извини, Оля, я передумала, мои проблемы важнее»? Я уже делала это, когда отказала ей в фите тогда, и я до сих пор жалею об этом. Сейчас я не собираюсь повторять прежних ошибок.
— Я предлагаю тебе вариант, который я уже озвучивал, — сказал Денис, и его голос стал серьёзным, почти деловым. — Вступи в наш лейбл Velvet. Я работаю там много лет, я знаю всех, тебя там примут с распростёртыми объятиями. Ты отдашь Диме всё, что связано с TEMNIKOVA — название, старые записи, контракты — и начнёшь с чистого листа под новым крылом. Да, тебе придётся подчиняться общим правилам лейбла, да, ты будешь не одна у руля, но ты получишь свободу от Димы, защиту, пиар, и возможность двигаться дальше без оглядки на прошлое.
Лена слушала его, и с каждым его словом внутри неё поднималась волна сопротивления, которая росла и крепла, заполняя всё пространство груди.
— Нет, — сказала она резко, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Нет, Денис. Я говорила тебе ранее, и не отказываюсь от своего решения. Я не хочу начинать с чистого листа, я не хочу отдавать Диме то, во что я вкладывалась годами, отдавая чувства, эмоции и здоровье, пока он делал вид, что любит меня. TEMNIKOVA — это я. Это моё имя, моё творчество, мои песни, мои слёзы, мои бессонные ночи. Я не собираюсь отдавать это человеку, который любил меня как бизнес-проект, а не как женщину. И я не собираюсь снова становиться чьей-то артисткой, которая подчиняется чужой воле. Я слишком долго была в клетке, чтобы добровольно заходить в другую, даже если она выглядит красивее.
Она встала, подошла к окну, где огни города мерцали, как далёкие звёзды.
— Я сама решаю, что делать со своей карьерой. Я сама решаю, что делать со своей жизнью. И я сама решаю, с кем мне быть. Если Дима снова хочет войны — он её получит. Но я не буду прятаться и не буду убегать. Теперь началась другая игра, не как в 2023, когда я всё ещё была нестабильна и не уверена в себе.
Денис вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости и любви одновременно, что Лена почувствовала укол совести.
— Я знал, что ты так ответишь, — сказал он тихо. — И, честно говоря, я восхищаюсь твоей стойкостью. Но я также боюсь за тебя. Потому что если ты упадёшь, то падать в этот раз будет очень больно.
Она обернулась, и на её лице появилась та самая улыбка, которую он знал ещё со времён SEREBRO — дерзкая, непокорная, с вызовом.
— Я падала уже много раз, — сказала она. — И каждый раз вставала. Встану и сейчас.
Она замолчала, и вдруг внутри неё что-то надломилось — вся эта тяжесть, все эти споры, весь этот день, полный криков, слёз и напряжения, навалились на неё разом, и она почувствовала, как её плечи начинают дрожать, а глаза наполняются слезами, которые она пыталась сдержать, но они предательски потекли по щекам, и она вытерла их кончиками пальцев, злясь на себя за эту слабость.
— Я хочу пройтись, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне нужно побыть одной, подышать воздухом. Ты присмотришь за Сашей?
— Конечно, — ответил Денис, не задавая лишних вопросов.
Лена взяла из холодильника банку пива, накинула на себя лёгкую толстовку с капюшоном, и вышла на улицу. Ночь была тёплой и влажной, как это часто бывает в Лиссабоне летом, и узкие улочки Алфамы тянулись вверх и вниз, освещённые жёлтым светом фонарей. Она шла, не разбирая дороги, просто двигалась вперёд. Слёзы текли по её лицу, и она ругала себя шёпотом за каждую слабость, за каждый страх, за каждую ошибку, которую совершила в своей жизни.
— Какая же ты идиотка, Темникова, — говорила она себе, ступая по брусчатке. — Тянешь на себе всё, не умеешь просить помощи, не умеешь доверять, бежишь от тех, кто тебя любит, и притягиваешь тех, кто тебя уничтожает. Когда ты уже научишься быть счастливой? Когда ты позволишь себе просто жить, без борьбы, без страха, без этой вечной войны?
Она дошла до небольшой смотровой площадки, откуда открывался вид на ночной Лиссабон, и остановилась, глядя на огни, мерцающие в темноте. Она открыла банку с пивом, сделала несколько глотков, чувствуя, как лёгкая горечь растекается по языку, и вдруг поняла, что единственный человек, с которым она хочет говорить сейчас — это Оля. Не Денис, не мама с Наташей, не адвокаты, не Саша, а именно Оля — та, кто понимает её без слов, кто принимает её со всеми её шрамами и ошибками, кто смотрит на неё так, будто она — самое ценное, что есть в этом мире.
Она достала телефон и нажала кнопку вызова, рядом с контактом Оли, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее в ожидании знакомого голоса в трубке.
Телефон завибрировал в руке Оли, когда она только вышла из детской, бесшумно прикрыв дверь за собой, чтобы не разбудить только что уснувшего Луча. Она посмотрела на экран и почувствовала, как сердце ёкнуло — Лена. В двенадцать ночи. Это было необычно, потому что Лена всегда сначала уточняла, спрашивала, удобно ли говорить, и никогда не звонила просто так, без предупреждения. Оля сразу поняла, что что-то случилось.
Она выскользнула на террасу, прикрыв за собой стеклянную дверь, чтобы Светлана, которая осталась сегодня на ночь, потому что Оле сложно было справляться с бытовыми делами из-за руки, не слышала разговора, и ответила на вызов, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и тепло, хотя внутри уже поднималась тревога.
— Лена? — сказала она тихо. — Ты чего в такое время? Всё в порядке?
В трубке повисла пауза, и Оля услышала дыхание Лены, прерывистое и неровное, а потом её голос — такой знакомый, такой родной, но сейчас в нём звучала та самая грусть, которую Оля научилась распознавать за тысячи километров.
— Всё хорошо, — ответила Лена подсевшим голосом, в котором чувствовалась ложь. — Просто захотелось тебя услышать. У тебя есть время поговорить?
Оля почувствовала, как внутри неё всё сжалось от нежности и беспокойства.
— Для тебя у меня всегда есть время, ты же знаешь, — сказала она, садясь на плетёное кресло на террасе и глядя на ночное небо, усыпанное звёздами. — Но я слышу твой голос, и я слышу, что ты плакала. Не надо мне врать, я знаю тебя слишком хорошо. Скажи, что случилось?
— Ничего не случилось, — ответила Лена, и в её голосе появилась та самая упрямая нотка, которую Оля знала ещё со времён SEREBRO, когда Лена пыталась убедить всех, что у неё всё хорошо, хотя мир рушился у неё на глазах. — Просто день был тяжёлый. Переговоры, адвокаты, много всего. Я очень устала, и мне просто захотелось услышать твой голос. Это преступление?
— Это не преступление, это твоя привычка всё замыкать в себе, — мягко ответила Оля. — Если не хочешь рассказывать, то не рассказывай, но я не отстану, пока ты не покажешь мне своё лицо. Включи видео, я хочу тебя видеть.
— Оль, ну зачем? Я выгляжу ужасно, я только что плакала, у меня опухшие глаза, я не хочу, чтобы ты видела меня такой, — возразила Лена, и в её голосе послышалась та самая уязвимость, которая делала её такой человечной и такой близкой, что у Оли защемило в груди.
— Лена, я видела тебя в абсолютно разных ситуациях, — сказала Оля твёрдо, но с теплом, тем голосом, который не терпел возражений. — Включи видео, пожалуйста.
Последовала пауза, а потом экран телефона осветился, и Оля увидела лицо Лены — освещённое жёлтым светом уличного фонаря, с заплаканными глазами, с мокрыми дорожками от слёз на щеках, с волосами, растрёпанными ветром, и в этом зрелище была такая красота, такая уязвимая, настоящая, беззащитная красота, что у Оли перехватило дыхание.
— Видишь? — сказала Лена с горькой усмешкой. — Я же говорила, что выгляжу как чучело.
— Ты выглядишь как самая красивая женщина, которую я когда-либо видела, — ответила Оля, и в её голосе не было ни капли лести, только искренность, которая пробивала все защиты Лены. — Даже заплаканная, даже уставшая, даже посреди ночи в Лиссабоне — ты прекрасна. И я хочу знать, что заставило эти прекрасные глаза плакать. Расскажи мне.
Лена отвернула камеру в сторону, глядя на ночной город, и Оля увидела огни Лиссабона, мерцающие в темноте, а потом лицо Лены снова появилось на экране, и она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла грустной и натянутой.
— Оль, я правда не хочу тебя грузить своими проблемами, — сказала она. — У тебя своя жизнь, свои заботы, ты и так сейчас переживаешь из-за Гоши, у тебя болит рука. Я не хочу, чтобы ты тащила ещё и мой груз.
— Да, я временно однорукий бандит, — вяло усмехнулась Оля в камеру, демонстрируя Лене свою правую руку в эластичной повязке. — Но мы это уже обсуждали, Лен, — твёрдо сказала Оля, глядя ей в глаза через экран. — Ты обещала мне рассказывать обо всём. Я обещала быть рядом. Не надо решать за меня, что я могу вытащить, а что нет. Если я рядом — значит, я готова нести этот груз вместе с тобой. Так что давай, рассказывай.
Лена вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости, что Оля почувствовала, как ей самой захотелось обнять её, прижать к себе и укрыть от всего мира, даже через экран телефона.
— Сегодня звонил Дима, — начала Лена, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Он узнал, что я в Португалии с Денисом, и устроил скандал. Угрожал, что заберёт Сашу, что снова перекроет мне кислород, что уничтожит меня, если я попробую забрать у него лейбл и всю ту экосистему, что выстроена вокруг этого. Я послала его, сказала всё, что о нём думаю, но это не отменяет того, что он прав — у него больше власти, больше ресурсов, больше связей. Я чувствую себя так, будто я воюю с ветряными мельницами, и я устала, Оль. Я так устала бороться.
Оля молчала, переваривая услышанное, и в её глазах зажглась та самая решимость, которая всегда появлялась, когда кто-то пытался обидеть тех, кого она любила.
— Он угрожал тебе Сашей? — спросила она, и голос её стал холодным, как сталь.
— Да, — ответила Лена, и её глаза снова наполнились слезами. — И самое херовое, что у него есть возможность это сделать. У него есть деньги, лазейки, связи, а у меня есть только моя любовь к ней, и я боюсь, что этого недостаточно.
— Слушай меня, — сказала Оля, подаваясь ближе к камере, так, чтобы Лена видела её глаза. — Ты сильнее, чем ты думаешь. Ты прошла через ад и выбралась из него. Ты построила карьеру с нуля. Ты вырастила прекрасную дочь, несмотря на все обстоятельства. Ты справишься и с этим. И я буду рядом, что бы ни случилось. Если тебе нужно будет сбежать от всего — мой дом открыт для тебя. Если тебе нужно будет, чтобы я прилетела в Лиссабон и сидела рядом с тобой в зале суда — я прилечу. Что бы тебе ни понадобилось, Лен, я буду с тобой. Помнишь, я говорила об этом в интервью в 2019? Если тебе понадобится моя помощь, я сделаю всё, что от меня будет требоваться. Я не отказываюсь от своих слов. Только не закрывайся от меня, хорошо? Не уходи в свою раковину, позволь мне быть рядом.
Лена смотрела на неё через экран, и слёзы текли по её щекам, но в глазах появился тот самый свет, который Оля так любила — свет надежды, смешанной с верой.
— Почему ты так добра ко мне? — спросила Лена шёпотом. — Я не заслуживаю этого. Я сбежала, не дав тебе возможности объясниться за свои косяки. Не дала нам шанса, когда всё можно было исправить, а ты всё равно здесь, всё равно поддерживаешь, всё равно любишь. Почему?
Оля улыбнулась той самой улыбкой, от которой у Лены всегда таяло сердце.
— Потому что любовь не измеряется тем, сколько раз ты упал, — сказала она. — Она измеряется тем, сколько раз ты встал и пошёл дальше. И ты встаёшь, Лен. Каждый раз, когда жизнь бьёт тебя под дых, ты находишь силы подняться и идти дальше. И я хочу быть рядом, когда ты поднимаешься, чтобы в следующий раз, когда ты упадёшь, я могла поймать тебя. Я не корю тебя за то, что ты в прошлом решила перечеркнуть всё, что связано со мной и лейблом в целом, я понимаю твои эмоции, и знаю, что сама во многом поступала не правильно и подло по отношению к тебе.
Лена всхлипнула, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, и её лицо озарила та самая улыбка, ради которой Оля была готова свернуть горы.
— Я скучаю по тебе, — сказала Лена. — Очень сильно.
— Я тоже, — ответила Оля. — Возвращайся скорее. Я жду тебя.
— Спасибо, что побыла на связи, мне это было нужно, — с благодарностью посмотрела Лена на экран, ловя Олин смущённый взгляд.
— Будем практиковать такое чаще. Это лучше, чем молчать годами, согласись? — саркастично подняла одну бровь Оля, ловя её взгляд.
Лена рассмеялась, и спохватившись в моменте, что в Москве уже было далеко за полночь, поспешила пожелать Оле добрых снов, и двинулась в обратном направлении в свою квартиру, где её ждали Денис и Саша.
Вернувшись в Москву, Лена почти сразу настраивалась на то, что встреча с Олей и съёмки муд-видео уже были запланированы, и откладывать их было нельзя. Саша, уставшая после перелета, сразу убежала в свою комнату, чтобы созвониться с подружками, а сама Лена, оставшись одна в гостиной с видом на вечерний город, плюхнулась на диван, выдохнула и уставилась в потолок. Она понимала, что в голове гудит поток мыслей о юристах, о Диме, о том, что бизнес вновь под вопросом, и о том, что единственная живая ниточка сейчас — это Оля. И хоть сил на видосы и взаимодействия с командой совсем не было, она всё же пересилила себя, вспоминая о том, что она профессионал и умеет работать на пределе своих возможностей.
Локация для съёмки находилась на крыше старого московского особняка — с одной стороны открывался вид на исторический центр, с другой — на стеклянные небоскребы, и этот контраст старого и нового, святого и грешного, идеально отражал всё, что сейчас происходило между ними двумя. Стеклянный купол студии пропускал мягкий свет, в углу стоял рояль, который Оля специально попросила привезти, а на диванах уже расположились две команды, разделенные невидимой линией недоверия.
Оля сидела на высоком табурете, болтая ногой в грубом армейском ботинке, и крутила в пальцах серебряную цепочку, пока Милена расхаживала по студии, заламывая руки и не обращая внимания на то, что заражала нервозностью всех остальных.
— Оля, я тебя умоляю, — голос Милены звенел от напряжения, она остановилась напротив и ткнула пальцем в сценарий, лежащий на рояле. — Ты хочешь, чтобы мы сняли видео, где вы обе прикасаетесь друг к другу, смотрите в глаза с такой глубиной, что любой дурак догадается? Ты понимаешь, что скажут таблоиды? «Снова сошлись! Серябкина вернулась к бывшей!» И это после того, как мы стараемся уйти от этих заголовков все эти годы!
Рядом, развалившись в кресле, сидела Еся, лениво листая ленту в телефоне, но при словах Милены она подняла голову и усмехнулась.
— Милена, ну ради бога, — она зевнула, прикрывая рот ладонью, её тон был полон сарказма. — Они хотят, чтобы это было чувственно и эмоционально, а не пошло. Там разница есть, ты не находишь? Если они просто будут стоять в свете прожекторов лицом друг к другу и говорить о новой главе в жизни — это будет визуальная поэзия, а не порно. Расслабься, ты слишком оберегаешь Олю, она взрослый человек.
Милена бросила на Есю уничтожающий взгляд, но Оля лишь тихо усмехнулась, пряча улыбку за стаканчиком с кофе, и посмотрела туда, где на противоположном диване сидела Лена — в мешковатых джинсах и футболке оверсайз, с распущенными волосами. Она нервно крутила кольцо на пальце, глядя в сторону, старательно избегая прямой встречи глазами, потому что стоило им встретиться взглядами — и всё шло к чёрту.
Рядом с Леной, как два сторожевых пса, расположились Денис и Ира, которые молча улавливали градус разговора.
— Ладно, давайте по делу, — Денис первым нарушил молчание, хлопнув ладонью по колену. — У нас есть трек — это уже успех. Никто не верил, что вы сядете и запишете его, а вы сделали. Текст про новые начинания, не смотря на старую боль — это сильная тема. Но мы должны сделать так, чтобы видео читалось как история двух людей, которые прошли через ад, а не как история двух людей, которые снова хотят в ад вместе. Разницу понимаете?
— Ой, какая разница, — не выдержала Оля, и голос у нее стал резче. — Если я проведу рукой по её щеке, или мы возьмемся за руки — мир не рухнет. Мы не собираемся целоваться или ложиться в постель в кадре — мы просто смотрим друг на друга с той теплотой, которую миллионы людей хотели бы увидеть между нами, потому что они ждали этого много лет!
На этих словах Лена наконец подняла глаза, и их взгляды скрестились. Оля почувствовала этот импульс, а Лена прикусила губу, сдерживая улыбку. Этот жест отозвался где-то у Оли в солнечном сплетении, напомнив о тех моментах за последние пару месяцев, когда они не смогли сдержаться.
Ира, ничего не замечая, углубилась в свой телефон и затараторила деловым тоном:
— По моим наблюдениям, у нас есть три варианта съемки, раз уж мы решили проигнорировать профессиональные команды, которые обычно снимают такие вещи со своими видениями и подачами. Первый — вы находитесь на разных уровнях локации, взаимодействуете только через взгляды, но тела не соприкасаются. Второй — вы используете реквизит, как символ связи. Третий — вы находитесь в одном кадре, но между вами стоит что-то прозрачное — стекло, например, — как символ той стены, которую вы разрушили.
— Нет, ты послушай! Ты сама не понимаешь, что говоришь. Если мы дадим хоть намек на романтику — «желтая пресса» начнет писать что бывшие снова сошлись, — вновь вклинилась Милена.
Лена вдруг тихо засмеялась — нервно, с хрипотцой, и все обернулись к ней.
— Господи, Милена, — сказала она, проводя рукой по волосам. — Я понимаю твою паранойю, честно. Но мы уже записали этот трек, и если вы сейчас начнете выхолащивать смысл, мы убьем песню. Сделаем один общий кадр, где мы стоим лицом друг к другу, и пусть свет падает только на наши глаза. Без объятий, без касаний. Просто смотрим, как будто решаем, шагнуть вперед или нет. И несколько кадров издалека, беглые, рваные, с подтекстом, но так, чтобы каждый сам для себя распознал этот подтекст. А текст песни как раз таки скажет всё за нас.
Денис одобрительно хмыкнул, а Ира быстро записала это в заметки, но Милена всё ещё смотрела с подозрением, переводя взгляд с Оли на Лену.
Оля выдохнула, стараясь не смотреть на Лену, а в частности на её губы, потому что её рандомно флешбечило на моменты их недавних поцелуев, и её сознание зависало и ловило ошибку 404.
— Итак, решено, — объявил Денис, хлопая в ладоши. — Свет, глаза, ни одного прикосновения, но полное напряжение в кадре. Снимаем через час. Все на перерыв, команда готовит площадку.
Все разошлись по углам — кто-то настраивал осветительные приборы, кто-то расставлял реквизит. Милена ушла в соседнюю комнату, громко говоря по телефону с кем-то из пресс-службы, Еся отвернулась к окну и настраивала плейлист на колонке.
Оля поднялась с табурета и подошла к Лене, которая стояла у окна, глядя куда-то вдаль.
— Ну что, выдержу я этот взгляд без того, чтобы не сломаться? — тихо спросила она у Лены.
Лена повернула голову, и их разделяли всего несколько сантиметров. Она провела кончиками пальцев по её щеке.
— А я? — прошептала Лена в ответ, и в голосе её был вызов и одновременно мольба. — Если я посмотрю на тебя слишком долго — они увидят всё, что я не говорю вслух. Мы уже переступили черту трижды, Оль. И каждый раз это стоило мне бессонной ночи.
Оля сглотнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
— Тогда нам придется играть так, чтобы никто не догадался, что в этом взгляде — вся правда, которую мы не имеем права сказать. Хоть они и так все всё знают, но для видео нам нужно найти особый баланс. Когда закончатся съёмки, я… — она не договорила, потому что Еся окликнула их с другого конца студии.
— Девочки, визажисты готовы, и ждут вас! — она смерила их обеих требовательным взглядом, чтобы не задерживать процесс.
Съемки прошли на одном дыхании — они уложились за пять часов вместо запланированных восьми, потому что между Олей и Леной возникла та самая магия, которую невозможно срежиссировать: когда оператор попросил их просто посмотреть друг на друга и представить, что между ними нет ни прошлого, ни обид, а есть только надежда — они смотрели так, что у команды перехватило дыхание, и Милена, стоя в углу со скрещенными руками, впервые за весь день не нашла слов для критики, только выдохнула и тихо признала: «Ладно, это работает».
Когда прозвучала команда «Стоп, снято!», все разом выдохнули, и напряжение, висевшее в воздухе, рассыпалось на мелкие искры общего облегчения. Денис подошел к монитору, пересмотрел дубль и присвистнул:
— Девочки, вы сделали невозможное — это лучший материал, который я видел за последние годы. Если трек не взорвет чарты, я заканчиваю свою карьеру. А это видео хочется пересматривать снова и снова, вы такие красивые, такие искренние.
Милена, всё ещё с каменным лицом, но уже чуть мягче, подошла к Оле и положила руку ей на плечо:
— Ладно, Оль, ты была права. Теперь давайте закрепим успех ужином, я заказала стол в рестике неподалеку — там закрытый зал, и мы можем спокойно обсудить дальнейшее промо, пока никто не подслушивает.
Ресторан встретил их мягким светом хрустальных люстр, приглушенным джазом и ароматом итальянской кухни. Их стол был накрыт белоснежной скатертью, и команды, которые ещё днём вновь сверлили друг друга взглядами, постепенно разогревались, разливая вино по бокалам и передавая тарелки с закусками.
Еся, сидя рядом с Ирой, вдруг подняла бокал и усмехнулась, глядя на неё поверх золотистого напитка.
— Ну что, Ир, признай — ты думала, что всё пойдет по пизде, а мы вот сидим, и никто никого не убил. Может, ты перестанешь вести протокол каждого моего слова и просто расслабишься?
Ира, которая до этого сидела с прямой спиной и не выпускала телефон из рук, неожиданно рассмеялась — впервые за весь день — и отложила его, бросив на скатерть.
— Ладно, ты победила. Дэнчик, отметь, что я официально разрешаю Есе говорить всё, что она хочет, — она закатила глаза, чем вызвала взрыв хохота у всей компании.
Денис, уже на втором бокале красного, развалился на стуле и покачал головой.
— Вы не представляете, как я боялся этого дня. Серьезно, я вчера ночью проснулся в холодном поту, потому что мне приснилось, что Милена и я деремся за кадром.
— А зря не подрались, — парировала Милена, пряча улыбку в бокале. — Я бы тебя уделала, Денис.
— О, Господи, если вы не прекратите, я вас сама всех уделаю, а Лена поможет. У неё то правда есть опыт в боевых искусствах, — засмеялась Оля, смотря Лене прямо в глаза, намекая ей на их резонансную историю с дракой в лифте после концерта в Алматы.
Лена, которая сидела напротив и едва сдерживала смех, прикусила губу, чтобы не выдать излишних эмоций, отчего в уголках глаз появились лучики морщинок — таких родных, что у Оли сжалось сердце. Лена поймала её взгляд, и подмигнула так, что никто не заметил, но Оля почувствовала это каждой клеткой, и нога под столом сама потянулась вперед, коснувшись её щиколотки — легкое, почти невесомое прикосновение, но Лена вздрогнула и сделала глоток вина, стараясь сохранить невозмутимость.
Когда ужин подошел к концу и команды начали разъезжаться — кто-то на такси, кто-то с водителями — Оля взяла сумочку и, подойдя к Лене, которая отвлеклась на телефон, тихо сказала, почти касаясь губами ее уха:
— Лен, поехали ко мне. Гоши не будет, отправила его проветриться к родне, и подумать о своем поведении. Дома только Луч и Светлана, я хотела бы чтобы вы тоже познакомились. Ты же знаешь, что он — смысл моей жизни, и если мы с тобой планируем общаться дальше, он должен тебя узнать.
Лена замерла, убирая телефон в карман. Она подняла глаза на Олю, и в них читалась целая буря — желание, сомнение, страх, нежность.
— Оль, ты на эмоциях сейчас? — шепотом ответила она, оглядываясь по сторонам. — Я хочу, конечно, хочу увидеть твоего сына, но… у меня дома Саша. Она ждет меня с Аней. Я не планировала задерживаться, я не могу просто не вернуться, это будет свинством.
— А ты предупреди её сейчас, — мягко настояла Оля, касаясь пальцами запястья Лены, проводя линию по венам, заставляя сердце Лены биться чаще. — Напиши, что у тебя важные моменты по работе и ты задержишься. Аня же профессионал, она останется на ночь, если нужно, а завтра утром я отвезу тебя обратно, и ты успеешь побыть с Сашей, до того как нам нужно будет выдвигаться на эфир.
Лена колебалась, кусая губу, и Оля видела, как она борется сама с собой — внутренняя правильная мать, которая считает, что дети должны быть на первом месте, сталкивалась с женщиной, которая отчаянно хотела хотя бы один вечер побыть просто самой собой.
— Ты даже не представляешь, как я сомневаюсь, — наконец прошептала Лена, глядя в глаза Оли. — Боюсь, что твой Лучик меня не примет, что я буду чужой в вашем мире. И мне не по себе от того, что Саша проснется, а меня не будет рядом, и она расстроится. И еще больше боюсь, что если я соглашусь — я уже не смогу остановиться, и мы с тобой натворим глупостей, которые сейчас недопустимы.
Оля взяла её лицо в ладони, осторожно, как самую дорогую вещь на свете, и заглянула в глаза, улыбаясь так, что в уголках губ собрались ямочки.
— А ты не останавливайся. В песне есть твои строчки: «Я больше никуда не убегу». И я тебе поверила. Теперь просто доверься мне, как тогда, в Омске, когда мы впервые позволили себе прогуляться вне камер и чужих глаз. Нам обеим было страшно, но я знала, что это будет прекрасная прогулка. Поехали, Лен, познакомишься с Лучом, увидишь, как я живу, и мы просто посидим поболтаем. Бонусом — потискаешь мою Бусю, если она будет в настроении.
Лена усмехнулась и покачала головой. Она чувствовала, как пальцы Оли на скулах согревают кожу, и вдруг осознала, что устала сомневаться — устала считать варианты, просчитывать шаги, бояться мнения всего мира. Она глубоко вздохнула, сжала руку Оли в своей и тихо, но твердо сказала:
— Хорошо. Предупреди свою Светлану, чтобы она не удивлялась, что ты приедешь не одна, и чтобы сказала Лучу, что к нему приедет тётя, которая очень стесняется, но очень хочет с ним подружиться.
Оля расплылась в улыбке, которая осветила весь холл, и, не обращая внимания на оставшихся в зале официантов, чмокнула Лену в щёку — быстро, почти незаметно, но в этом поцелуе было обещание.
— Тогда пошли, — сказала она, беря Лену под руку. — Я покажу тебе свой мир. Надеюсь, он тебе понравится.
Сергей, водитель Оли, стоял у машины припаркованной у служебного входа ресторана, и когда увидел, что Оля выходит, ведя под руку Лену, он лишь коротко кивнул в знак приветствия, открыл заднюю дверь, и ровным голосом спросил:
— Домой, Ольга Юрьевна?
— Да, Серёж, вези нас ко мне, — ответила Оля, скользнув на сиденье, и потянув Лену за собой, так что та плюхнулась рядом.
Сергей ничего не сказал, только посмотрел в зеркало заднего вида, поймал взгляд Оли, едва заметно усмехнулся и тронул машину с места. Его кажется, уже ничто не могло удивить, даже тот факт, что Оля снова оказывается вместе с Леной в машине, а Гоша временно отсутствует. Он был из тех людей, которые понимают: работа с Олей Серябкиной — это всегда про то, что логика идёт лесом.
В салоне играл тихий лаунж, и Лена, достав телефон, набрала номер Ани. Гудок, второй, третий — и наконец взволнованный голос ответил:
— Алло? Лена? Всё в порядке?
— Да, Анечка, всё в порядке, — Лена говорила тихо, но твёрдо, хотя в голосе слышалась лёгкая виноватость. — Съёмки затянулись, потом ужин с командой, и я… мне нужно ещё уладить кое-какие дела. Я вернусь очень поздно. Ты не могла бы остаться на ночь? Я доплачу, конечно.
— Да без проблем, Лен, — голос Ани стал бодрее. — Саша поужинала, сейчас занимается по программе информатики. Выдыхай, всё хорошо.
Лена выдохнула, и её плечи чуть расслабились, но она добавила:
— Можно я с ней поговорю? Позови её, пожалуйста, на минуту. Я обещала, что позвоню вечером.
В трубке послышался шорох, потом детский голос:
— Мам? Ты где?
— Солнышко, я задерживаюсь по работе, — голос Лены стал мягче, почти шёлковым, и Оля, сидя рядом, смотрела на неё с умилением, чувствуя, как в груди разливается тепло. — Но Аня останется с тобой на ночь, а завтра мы весь день до вечера проведём вместе, хорошо? Я тебя люблю.
— Люблю, мам. Приезжай скорее, — Саша зевнула в трубку, и Лена улыбнулась, сбрасывая звонок.
Оля, которая всё это время наблюдала за ней с лёгкой, понимающей улыбкой, не выдержала и тихо рассмеялась, качнув головой.
— Ты такая милая, когда говоришь с ней. Серьёзно, у тебя голос меняется — становится как мёд, — и она шутливо толкнула Лену плечом.
— А ты собираешься своих предупреждать? — спросила Лена, убирая телефон в карман.
— Уже, — Оля подняла телефон в руке, показывая отправленное сообщение.
Пока они ехали по ночной Москве, Оля взяла руку Лены в свою и переплела их пальцы, молча, не говоря ни слова, и это молчание было красноречивее любых признаний. Лена смотрела в окно на проплывающие огни и чувствовала, как её внутренний страх постепенно тает, уступая место чему-то новому, тёплому и пугающе правильному.
Спустя минут двадцать, они заехали в закрытый коттеджный посёлок, и остановились на участке Оли. Та поблагодарила Сергея, и напомнив ему, чтобы он отвёз Светлану домой, взяла Лену за руку, и не спеша повела её в дом. Лена с восхищением разглядывала всё вокруг, а переступив порог и вовсе замерла. Дом оказался, светлым, с панорамными окнами, из которых открывался вид на участок, в нём чувствовался уют.
— Света, мы пришли! — крикнула Оля вглубь гостиной, разуваясь.
В прихожую вышла Светлана, уже собранная, с сумкой через плечо. Вежливо поздоровавшись с обеими, и сообщив о том, что ужин готов, а Луч играет в детской, она выскользнула за дверь, направляясь к машине.
— Луч, ты где? По маме не соскучился? — крикнула Оля, переглядываясь с Леной.
Из детской комнаты сначала послышался топот маленьких ног, а затем в гостиную вылетел вихрь энергии, которой хватило бы на целую футбольную команду. Он держал в руках рисунок — целую галактику, нарисованную фломастерами, с планетами и ракетами.
— Мама! — крикнул он, но тут же остановился, увидев Лену, и его глаза расширились от любопытства. — Ой, а это кто?
— Это Лена, моя хорошая подруга, — Оля присела на корточки, чтобы быть на одном уровне с сыном, и погладила его по голове. — Помнишь, я тебе говорила, что к нам однажды придёт одна замечательная тётя? Вот она пришла познакомиться с тобой, и посмотреть на твои рисунки, которые ты успел нарисовать.
Луч, не стесняясь ни капли, шагнул к Лене, задрав голову, и протянул ей рисунок:
— Привет, тётя Лена. Это я нарисовал космос, видишь? Это Юпитер, а это комета, у которой хвост из огня. Мама говорит, я круто рисую.
Лена присела рядом с ним, взяла рисунок в руки и всмотрелась в него с искренним восхищением.
— Вау, Луч, это действительно круто. Я даже не знала, что можно так красиво нарисовать космос. У тебя талант! А это что за планета в углу? — она указала на фиолетовый шар с оранжевыми пятнами.
— Это моя планета, — серьёзно ответил Луч. — Она называется «Луч-1». Там живут добрые инопланетяне и растут конфетные деревья. Хочешь, я тебе ещё покажу, у меня есть рисунок про роботов?
— Луч, подожди, дай тёте Лене освоиться, — засмеялась Оля, но Лена перебила её:
— Конечно, хочу! Веди, показывай своё царство.
Луч схватил Лену за руку и потащил наверх в детскую, заваленную конструкторами, книжками, мягкими игрушками и фломастерами. Он показывал ей каждый рисунок, каждую поделку из пластилина, рассказывал про каждого динозавра в своей коллекции, и Лена слушала, задавала вопросы, смеялась и чувствовала, как сердце оттаивает с каждым его словом.
Оля стояла в дверях детской, скрестив руки на груди, и наблюдала за этой сценой, не в силах сдержать улыбку. Она видела, как Лена сидит на полу в своей дорогой блузке и брюках, не обращая внимания на то, что на неё могут налипнуть кусочки пластилина, как она серьёзно обсуждает, какой динозавр победит в бою — тираннозавр или спинозавр, и её глаза сияют тем же светом, что у Луча.
Через пятнадцать минут Оля мягко, но настойчиво прервала их:
— Луч, золотко, я понимаю, что тётя Лена — самый интересный человек на свете, но давай сначала поужинаем? Я уже разогрела те макароны с сыром, которые ты любишь.
Луч нехотя отпустил руку Лены, но посмотрел на неё с надеждой:
— Тётя Лена, а ты останешься? Посидишь с нами за ужином?
— Я останусь, — мягко ответила Лена и потрепала его по волосам. — Обязательно.
За ужином Луч сидел рядом с Леной и всё время пытался дать ей попробовать со своей тарелки, а она делала вид, что это самый вкусный сыр в её жизни, хотя на самом деле почти не могла есть от того, как трогательно и неправильно-правильно всё это было — сидеть на кухне Оли, с её сыном, в уюте и тепле, чувствуя себя частью семьи, которая могла бы быть их общей.
После ужина, они все немного поиграли во дворе с Бусей, и когда Луч, уставший и счастливый наконец уснул, Оля укрыла его одеялом, поцеловала в лоб и выключила свет, прикрыв дверь. Они спустились на кухню, и Оля налила им по бокалу вина. Лена подошла к окну в гостиной, задумчиво глядя в темноту участка.
Оля подошла сзади, приобняла её одной рукой за талию и положила подбородок ей на плечо.
— Ты ему понравилась, — тихо сказала она. — Очень. Он никогда так не привязывается к новым людям, а тут — сразу повёл в своё королевство. Это знак.
— Луч — чудо, — ответила Лена, улыбаясь. — Он такой тёплый, открытый. Ты воспитываешь хорошего мальчишку, Оль. Я смотрела на него и думала… вот так могло быть у нас. Если бы не вся эта история между нами, не ошибки, не годы врозь. Мы могли бы сидеть на кухне, а наши дети проводили бы время вместе, и мы бы спорили, кто будет укладывать их спать, и это была бы наша обычная жизнь.
Оля крепче прижалась к ней, уткнувшись носом в её плечо.
— Не думай об этом, — шепнула она, чувствуя, как сама начинает задыхаться от этой мысли. — Думай о том, что у нас есть сейчас. Мы здесь, вместе. Наши дети когда-нибудь встретятся, и я сделаю всё, чтобы это было правильно. Но не надо корить себя за прошлое, слышишь? Мы обе наделали ошибок, но сейчас мы здесь, и мы пытаемся снова. Это уже больше, чем мы могли себе представить несколько лет назад.
Лена повернулась в её руках и посмотрела Оле в глаза. В темноте гостиной, освещенной только подсветкой с улицы, её глаза казались бездонными. Лена провела ладонью по её щеке, чувствуя под пальцами тёплую и нежную кожу.
— Это так странно, — призналась она. — Боюсь, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. У меня ощущение, что завтра всё рухнет.
— Не рухнет, — твёрдо сказала Оля и поцеловала её — сначала в уголок губ, потом в губы, нежно, осторожно, будто пробуя на вкус. — Потому что я не планирую отпускать тебя снова. Иди ко мне.
Они простояли так ещё минуту — обнявшись, вдыхая запах друг друга, слушая тишину дома, где в детской комнате спал Луч, который уже назвал Лену «самой красивой тётей в мире», и где их общее будущее начинало обретать очертания, пусть пока шаткие, пугающие, но настоящие.
Они переместились на диван, и полумрак комнаты делал обстановку ещё более интимной. Оля обняла колени руками, повернувшись лицом к Лене.
— Расскажи мне всё, ты говорила, что сможешь поделиться в более спокойной обстановке, — осторожно попросила она Лену, следя за тем, как та меняется в лице.
Лена молчала долго, собираясь с духом, и Оля не торопила её — только смотрела, как тени играют на её лице, как она кусает губу, теребит пуговицу на блузке, и чувствовала, как напряжение между ними становится почти осязаемым.
— Ты знаешь, — наконец начала Лена, и голос её был тихим, хрипловатым, — я думала, что после всего, что было между нами, я уже не способна удивляться тому, как люди могут меняться. Но Дима… он перевернул моё представление о том, что вообще возможно.
Оля молча ждала, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.
— Поначалу всё было как в сказке, — Лена горько усмехнулась, глядя куда-то в сторону. — Он был внимательный, заботливый. Говорил, что хочет мне дать всё, чего я заслуживаю, всё, чего меня лишил Фадеев. Помогал с карьерой, с бизнесом, советовал, поддерживал, вроде бы был на моей стороне. А потом… после 2019 года, когда вышло то моё интервью, где я сказала про тебя и Максима, и потом твоё — где ты рассказала про нас с тобой… всё покатилось под откос.
Оля вздрогнула, но не отвела взгляда. Это было больно — слышать напоминание о том времени, когда они уничтожали друг друга в интервью, не думая о последствиях.
— Он пересмотрел все твои интервью, где ты упоминаешь меня, — продолжала Лена, и её голос зазвенел, как натянутая струна. — И начал меня упрекать. Сначала мягко, вроде как в шутку: «О, а ты, оказывается, любишь девочек? А я и не знал, что ты такая… разносторонняя». А потом жёстче, с издёвкой. Когда мы переехали в Португалию, он стал другим человеком. Закрытым, жёстким, холодным. Я перестала узнавать его, он безумно ревновал меня к тебе, хотя до этого относился нейтрально.
Оля протянула руку и взяла Лену за ладонь, и та не отдернула, а наоборот — сжала её пальцы, будто ища спасения.
— А потом начались проблемы с недвижимостью, с бизнесом, — голос Лены стал глуше. — Он обвинял меня во всём. Говорил, что я всё разрушила своей репутацией, что я требую слишком больших вложений в свою карьеру, что без него я никто. И я поверила, Оль. Я реально поверила, что без него у меня ничего нет. Хотя у меня были связи в шоу-бизнесе, и собственные средства, я бы не затерялась, если бы вовремя стала вести дела самостоятельно. Далеко не всё решали его миллионы, но он будто вбил мне в голову то, что я ничего из себя не представляла бы, если бы не он.
Слёзы потекли по её щекам, но она не всхлипывала — просто плакала молча, и от этого было ещё больнее.
— Он постоянно срывался на меня, иногда доходило до рукоприкладства. Было больно, но я никому не говорила, потому что боялась резонанса в СМИ. Временами он снова становился заботливым и внимательным, а потом вновь — контроль, упрёки, и этот ледяной тон, от которого хотелось провалиться сквозь землю.
Оля сидела, не в силах пошевелиться. Внутри всё кипело от ярости, от боли, от бессильной злости, но она держала себя в руках, потому что сейчас главным было не её возмущение, а то, что Лена наконец-то говорит ей всё это.
— Лен, — тихо сказала Оля, и сжала её ладонь крепче, —Прости меня, я не знала. Ты не представляешь, как я жалею, что не была рядом. Что мы потратили столько лет на обиды, на эту дурацкую войну в интервью, вместо того чтобы просто общаться и поддерживать друг друга. Если бы я знала, что он с тобой так…
— А что бы ты сделала? — Лена горько усмехнулась, вытирая слёзы свободной рукой. — Приехала бы и спасла меня? Как в кино? Ты тогда меня ненавидела, Оль, и я тебя ненавидела. Мы обе были обиженными и оскорблёнными дурами.
— Мы были напуганными дурами, — поправила Оля. — Нас рассорили на фоне наших обид друг на друга, подливали масла в огонь, и мы поверили. Я — Фадееву, ты — Диме. Но я никогда тебя не ненавидела, Лен. Никогда. Я злилась, страдала, но ненависти не было. Я ведь делала шаги к тебе навстречу, поздравляла с днём рождения в Instagram, и когда ты мне ответила, на виду у всех, пусть и сухо, я была безумно этому рада, и думала что возможно, между нами наступит оттепель. Но этого не случилось. Предложила записать песню вместе, но вновь столкнулась с холодом. Я просто не знала, как к тебе подступиться, ты была максимально надменной и отстранённой.
Лена подняла на неё глаза, и в них была такая глубина усталости и боли, что у Оли перехватило дыхание.
— Это была маска. Я боялась, что Дима заметит, что мы с тобой налаживаем общение, — прошептала Лена. — Боялась, что рано или поздно вы столкнётесь лбами. Я всё терпела и молчала, потому что думала, что так и должно быть. Что я заслужила это за всё, что сделала тебе и другим.
— Нет, — твёрдо сказала Оля, подавшись вперёд и взяв лицо Лены в свои ладони. — Слышишь меня? Нет. Ты не заслужила ничего из этого. Ни от него, ни от меня. Ты заслужила любовь, уважение и покой. И я хочу дать тебе это. Хотя бы попытаться. Потому что сейчас мы уже знаем и понимаем как строить настоящую семью.
Лена закрыла глаза, чувствуя тепло Олиных ладоней на своих щеках, и позволила себе просто быть слабой — хотя бы в этот вечер, в этом доме.
— Ты даже не представляешь, как я по тебе скучала, — тихо сказала она. — Не по той Оле, что была на сцене, а по той, что сидела со мной на подоконнике в номере отеля, пока я ем яблоко, и говорила, что мы покорим мир, и всегда будем вместе.
— И я всё ещё здесь, — ответила Оля шёпотом, — Я никуда не денусь, Лен. Даже если нам придётся нырять в этот ад снова и снова — я буду рядом.
Лена замолчала, и тишина в гостиной стала такой плотной, что Оля слышала, как бьется её собственное сердце — глухо, тревожно, отдаваясь пульсацией в висках. Она всё ещё держала лицо Лены в ладонях, но чувствовала, как та напряглась, как будто собираясь с силами перед прыжком в пропасть.
— Послушай, — голос Лены стал совсем тихим, почти шепотом, — я не рассказала тебе кое-что ещё. Потому что это… это самое страшное, что со мной произошло. И я не знаю, смогу ли говорить об этом, не развалившись на части.
Оля нахмурилась, но не убрала рук. Она провела большим пальцем по скуле Лены, стирая дорожку от слезы, и сказала мягко, но уверенно:
— Ты можешь мне рассказать всё, что угодно. Даже если это разорвет мне сердце. Я выслушаю тебя. Только ты дыши, хорошо? Дыши.
Лена сделала глубокий вдох, и её плечи дрогнули, как от холода:
— Я была беременна во второй раз, но я потеряла ребёнка.
Слова повисли в воздухе, и Оля замерла, не в силах пошевелиться. Она почувствовала, как внутри всё оборвалось — холодом по позвоночнику, дрожью в пальцах. Она не ожидала этого. Совсем не ожидала.
— Что? — выдохнула она, и голос её сел. — Когда, Лен? Ты не говорила…
— Потому что я не могла, — Лена отвела взгляд, уставившись в одну точку на стене. — Я похоронила это внутри себя, как и многое другое. Для меня самой это было неожиданностью. Дима сначала обрадовался, когда узнал о беременности, он даже сказал, что это знак, что мы справимся и начнём новую жизнь. Он носил меня на руках недели две.
Оля молчала, боясь дышать, боясь спугнуть эту хрупкую исповедь.
— А потом всё вернулось, — продолжила Лена, и её голос стал жестче, с металлической ноткой, будто она отделяла себя от этой боли. — Он снова начал срываться. Говорил, что я всё порчу своей депрессией, что я истеричка, что я не смогу родить здорового ребенка, потому что я «больная». Его любимое слово было — «больная». Он повторял его каждый ебучий день. И я начала верить.
Слёзы текли по лицу Лены ручьём, но она не всхлипывала, не вытирала их — просто позволяла им течь. Оля чувствовала, как её собственная грудь сжимается от боли, которую она не могла разделить, но хотя бы могла быть рядом.
— Он унижал меня каждый вечер, когда возвращался домой. Говорил, что я никто, что без него я пропаду, что беременность меня испортила. Он заставлял меня чувствовать себя пустым местом, понимаешь? Я перестала спать, перестала есть. Я была в таком психозе, что однажды утром не могла встать с кровати — просто лежала и смотрела в потолок, и мне казалось, что я уже умерла, а тело ещё не поняло этого. Мне стало всё равно на Сашу, на быт, на все свои начинания после перезапуска карьеры. Я жила только тем, что возможно, эта новая маленькая жизнь внутри меня, изменит всё к лучшему.
Оля почувствовала, как её собственная рука дрожит на щеке Лены. Она хотела что-то сказать, но слова застревали в горле, комком слёз и ярости.
— Однажды ночью, — голос Лены стал тише, — у меня началось кровотечение. Я позвонила ему, а он не взял трубку. Я звонила снова и снова, но он не отвечал. Скорую вызвала няня Саши, которая жила с нами, а я в этот момент думала: «Ты сама виновата, ты это заслужила». Потому что он убедил меня, что я всё это заслуживаю. Я ведь должна была платить хоть чем-то, чего я добилась с его помощью.
Оля затрясла головой, и слёзы наконец хлынули из её глаз — она не могла их сдержать, даже не пыталась.
— В больнице меня сразу забрали в операционную, — продолжала Лена, и её голос стал механическим, будто она читала чужую историю. — Я потеряла ребенка. Её. Это была девочка. Как я поняла потом, он был с любовницей, поэтому не хотел возвращаться в ту атмосферу, что ждала его дома. Он спутался с ней ещё до моей беременности, чтобы «забыться от проблем», как он потом сказал. Он не навещал меня в больнице. Ни разу.
Оля всхлипнула громко, не сдерживаясь, и прижалась лбом ко лбу Лены, закрывая глаза, чувствуя их общие слёзы, смешивающиеся на щеках.
— Родная, мне так жаль... — шептала она, размазывая слёзы по лицу. — Прости, что я не знала, что ты проходила через это одна. Если бы я могла разорвать его голыми руками за то, что он сделал с тобой, я бы сделала это. Ты слышишь? Ты не заслужила этого. Никто не заслуживает такого.
Лена всхлипнула, уткнувшись лицом в плечо Оли, и позволила себе наконец разрыдаться — громко, навзрыд, как ребёнок, который долго терпел и наконец упал в чьи-то руки, зная, что его подхватят.
— Я никому не рассказывала этого, — прошептала она между всхлипами. — Даже маме. Только недавно открылась Наташе. Я боялась, что меня осудят, скажут — сама виновата, сама выбрала такого мужчину. Но я не выбирала его таким, Оль. Он стал таким, и я не знала, как оттуда выйти.
— Самое главное, что ты вышла, — Оля гладила её по голове, целовала в висок, в мокрые волосы, прижимая к себе так крепко, будто хотела защитить от всех прошлых бед. — Ты вышла, ты здесь, ты живая. И я никогда, слышишь, никогда не позволю никому сделать с тобой такое снова. Даже если мне придется самой стоять между тобой и всем миром. Даже если ты сама снова начнёшь выстраивать стены между нами.
Они сидели так в полумраке, обнявшись, успокаивая друг друга, на диване в гостиной, понимая, что больше не отпустят друг друга в ад по одиночке, только если погрязнут в нём вместе. Они ещё долго сидели в обнимку, пока дыхание не выровнялось, а слёзы не высохли, оставив солёные дорожки на щеках. Оля первой отстранилась, вытерла глаза тыльной стороной ладони, шмыгнула носом и вдруг усмехнулась.
— Слушай, если мы продолжим в том же духе, то к утру у нас закончатся слёзы, и мы просто превратимся в две солёные лужи. Давай сменим тему, пока я не начала выть на луну.
Лена всхлипнула в последний раз и слабо улыбнулась, вытирая щёку кончиками пальцев:
— Давай. А то я уже чувствую себя героиней мексиканского сериала.
— О, мексиканский сериал — это слишком пафосно, — Оля хмыкнула и откинулась на спинку дивана, потянув Лену за собой, так, что та оказалась рядом, плечом к плечу. — Мы скорее две героини трэш-комедии, которые случайно оказались в драме. Ладно, расскажи мне лучше… Про своё творчество. Как ты это делала? Все эти годы. Ты понимала, что я посвящаю песни тебе?
Лена повернула голову и посмотрела на Олю с прищуром, в котором читалось одновременно удивление и лукавство.
— Ты серьезно спрашиваешь? Я хоть и не писала полностью тексты своих песен, а выкупала готовые варианты, но мы всегда их потом редачили, и я вставляла те элементы, которые ты поймёшь, если услышишь. Думаешь, я не понимала, что твои «2 процента» — это про ту ночь, когда ты, наплевав на все мои возражения и игнор, приехала пьяная меня отвоёвывать у Димы? Или что в «Не забыла» ты сделала отсылку на мой альбом «T4», в частности на трек «Говорила»? Оль, и цвет текста на обложке трека можно было сделать любым, более органичным, но тебе было важно быть со мной на одной волне? И ты там стоишь, на пути к морю, готовая войти в него, учитывая что «море» — это одно из моих прозвищ, придуманных тобой.
Оля закатила глаза, но улыбнулась, не скрывая удовольствия.
— Ну, вообще-то мне было важно, если ты поймаешь эти сигналы. Я записала голосовое сообщение самой себе, чтобы не забыть строчку, когда писала текст к этому треку. А потом просто села и написала за час.
— А «Синий цвет твой любви»? — Лена приподняла бровь. — Там же прямой привет по звучанию к моим «Импульсам». Это же про меня? Прямая отсылка к нашему общему цвету, и обложке моего альбома «T5»? Оль, ты правда думала, что это не заметно? Это разгадали многие люди, даже не среди фанатов, но и моё близкое окружение.
Оля прикусила губу и отвела взгляд, но на её щеках появился румянец.
— Чёрт, а ты внимательная. Да, про тебя. Я думала, ты не заметишь, что тебе все равно. Думала, все подумают, что это просто красивая метафора.
— Я заметила всё, — тихо сказала Лена, — Все эти отсылки. Даты релизов, выбранные так, что только я могла понять. Цвета обложек, концепции клипов, отражающие наши истории. Твой альбом «Косатка в небе» вышел 4 апреля. Это же день, когда мы впервые поцеловались, да?
— Ты помнишь точную дату? Я думала, ты забыла, — Оля замерла, и на её лице отразилось изумление.
— Нет, — Лена покачала головой, и улыбка её стала мягче, почти ностальгической. — Я помню каждую мелочь, Оль. Как ты пахла, как ты смеялась, когда я сказала, что у тебя ресницы слишком длинные и это нечестно. Как ты нервно крутила кольцо на пальце, прежде чем поцеловать меня в той гримёрке. Я все помню, такое не забывается.
Оля молчала несколько секунд, глядя на Лену так, будто видела ее впервые — или, наоборот, заново открывала ту, которую знала всегда.
— А мой сборник стихов? — спросила Оля осторожно, — Ты читала его?
Лена отвела взгляд, и на её губах появилась виноватая улыбка.
— Я купила его в первый день продаж. Анонимно, через интернет. Сидела ночами, когда Саша засыпала, и читала, когда Дима был в командировках. Плакала, каждый чёртов раз когда открывала его заново. Потому что в каждом стихотворении я узнавала себя. Даже те, что не были прямо обо мне — в них было столько боли, которую я чувствовала сама. Я понимала где ты говоришь про Фадеева, где про меня, где про другие свои увлечения... Я перечитывала раз за разом, пока не выучила некоторые наизусть.
— Какое твое любимое стихотворение? — спросила Оля, и в её голосе была робость, которую Лена слышала от нее крайне редко.
— «Кассета», — ответила Лена без колебаний. — Про то, как человек уходит, но оставляет после себя тепло, которое невозможно забыть. Я читала его и понимала, что ты пишешь обо мне. И конечно я помнила про сирену в Париже, и про наши выходные там, когда мы забывались от всего мира, находя друг в друге продолжение нас самих. И ты всё ещё вдохновлялась этим спустя годы.
Оля закрыла глаза и положила голову на спинку дивана, глубоко вздохнув.
— Господи, Лен. Я писала его в три часа ночи, рыдая над тетрадью, в усмерть пьяная, потому что не могла уснуть. Я думала, что ты никогда его не прочитаешь, или прочитаешь, но не поймешь, что это тебе.
— Поняла, — шепнула Лена и коснулась пальцами руки Оли, — Я всё поняла. Каждую строчку, каждый намек. Я даже знаю, что твоя песня «Спутники» — это отсылка к нашему с тобой праймовому времени, когда мы могли себе позволить миловаться на виду у персонала в отеле, когда все наши уже разошлись по номерам. Нам тогда было уже настолько всё равно, что мы не стеснялись никого.
Оля рассмеялась — искренне, с облегчением, со слезами на глазах, но теперь это были слёзы радости:
— Ооо, этот текст был очень личным, его никто бы не расшифровал так, как ты.
— А ты, — парировала Лена, и в её голосе зазвучала та самая игривость, которую Оля так любила, — Ты заметила отсылки с видеокамерой на твой клип «Опаленные солнцем»? Я спустя год решила позаимствовать у тебя эту идею в клипе «Как на фантиках Love Is».
— Чёрт, — выдохнула Оля и прикрыла глаза ладонью, сотрясаясь от смеха, — Ты прекрасный игрок. Я думала, это слишком тонкий намек, никто не поймет кроме меня, но я видела ролики в интернете, многие сопоставили наши видео как посыл друг другу. Тогда то я и поняла, что у меня не паранойя.
— Я всегда знала, — просто сказала Лена. — Мы говорили друг с другом через песни, потому что не могли сказать в лицо. Я выпустила «Бабочки» за пару дней до вашего последнего выступления, когда вы с Таней и Катей спели на концерте «Жара в Вегасе – 2019» в ТРК «Вегас Крокус Сити». Я надеялась, ты заметишь, и поймёшь посыл про «Я с тобой на всё! Говори со мной без слов». Я знала, что тебе будет очень трудно без группы в первое время, хотела дать тебе понять, что я с тобой, не смотря ни на что, и нам не обязательно говорить, мы можем просто помолчать вместе, чувствуя друг друга на расстоянии.
— Я догадывалась, — тихо ответила Оля, теребя свой кулон на шее, в виде двух бабочек. — Я тогда чуть не разбила телефон, когда увидела пост. Я сидела в гримёрке перед концертом и просто смотрела на экран. Меня все торопили, а я не могла оторваться от прослушивания этого трека, потому что думала: «она всё понимает, и провоцирует меня в очередной раз».
Они замолчали, и в тишине слышно было только их дыхание — ровное, спокойное, сливающееся в один ритм.
— Мы могли бы сэкономить кучу нервов, если бы просто поговорили тогда, — сказала Лена с горькой усмешкой.
— Мы не умели, — ответила Оля, поворачиваясь к ней. — Тогда мы были слишком амбициозными и принципиальными, слишком злыми и слишком напуганными. Зато теперь мы можем поговорить. И это — всё, что имеет значение.
Она взяла руку Лены, поднесла к губам и поцеловала костяшки пальцев — невесомо, почти благоговейно, глядя ей в глаза.
— Я никуда не тороплюсь, — прошептала Оля. — Я готова говорить с тобой песнями, стихами или просто молчать. Главное, что ты здесь.
Лена улыбнулась, и в этой улыбке смешались все годы разлуки, все обиды, все песни и строчки, посвященные друг другу.
— Я тоже никуда не уйду, — ответила она, переплетая свои пальцы с пальцами Оли. — Теперь я остаюсь по-настоящему.
Вино в бокалах давно закончилось, но они не замечали этого. Оля сидела развернувшись корпусом к Лене, и её колени касались бёдер Лены, и это касание, сначала случайное, превратилось в намеренное, желанное, от которого по коже бежали мурашки.
Оля провела кончиками пальцев по внутренней стороне запястья Лены — медленно, едва касаясь, и Лена вздрогнула, прикрыв глаза.
— Ты хорошо помнишь наш Париж? — спросила Оля с такой интонацией, от которой у Лены перехватило дыхание.
— Естественно, — выдохнула Лена, запрокидывая голову на спинку дивана, открывая шею, и Оля не удержалась — провела пальцами по нежной коже, от ключицы до уха, спустившись к шее, немного поиграв тем самым кулоном в виде ноты, — Помню, мы сбежали из клуба через бэкдор, потому что фанаты караулили у входа. Ты была в той кожаной куртке, коротком платье, и смеялась так громко, что прохожие оборачивались.
— А ты боялась, что за нами будет хвост, и всё время оглядывалась, — Оля усмехнулась, наклоняясь ближе, чувствуя запах духов Лены, — Но при этом прижималась ко мне так, что я забывала, как дышать.
— Потому что я сходила по тебе с ума, — прошептала Лена, открывая глаза и встречая взгляд Оли. — Мы обе сходили. Горели так, что боялись, что нас спалят. И это было лучшим временем в моей жизни.
Оля наклонилась и поцеловала её — сначала невесомо, пробуя на вкус, и Лена ответила, приоткрыв губы, и поцелуй углубился, стал нежным, медленным, как расплавленный шоколад. Оля взяла инициативу на себя, и Лена позволила, выдохнув в её губы что-то неразборчивое, похожее на «какого чёрта мы снова это творим».
Оля мягко, но настойчиво толкнула Лену в плечи, и та подалась назад, падая спиной на мягкие подушки дивана, а Оля переместилась следом, оказавшись сверху, нависая над ней, опираясь на локти, и их дыхание смешалось в темноте.
Лена усмехнулась, запрокидывая голову, и её глаза блеснули лукавством.
— «И ты на мне, я это так люблю», — прошептала она, цитируя собственную строчку, и Оля замерла на секунду, а потом расхохоталась — тихо, гортанно, уткнувшись лбом в плечо Лены.
— Ты невозможна, — выдохнула она, поднимая голову и глядя в глаза Лене. — Правда цитируешь саму себя в такой момент?
— А почему нет? — Лена улыбнулась, проводя ладонями по спине Оли, чувствуя, как та напряжена, как под кожей бьется пульс. — Эта строчка родилась, когда я думала о тебе, и я заставила включить её в изначальный текст, который мы выкупили у автора. Это про те моменты, когда мы... ну ты понимаешь, а после, я чувствовала твой вес, и мне становилось спокойно и безопасно.
Оля закусила губу и опустила голову, пряча лицо в шее Лены, и прошептала, горячо, почти в кожу:
— А твой последний альбом, Лен? «Т5 Paris». Я слушала его десятки раз. И каждый раз у меня сердце разрывалось, потому что я знала — это не просто песни про друзей, как ты говорила в интервью.
Лена напряглась под ней, но не отстранилась — наоборот, её руки сжались на талии Оли, притягивая ближе.
— Ты права, — тихо сказала она, и в голосе её появилась та уязвимость, которую она так редко кому-то показывала. — Это не про друзей. Это про нас. Весь альбом — это хроника того, как мы сходили с ума в Париже в разное время. Как прятались от СМИ в подсобках клубов. Как целовались в гримёрках перед концертами. Как я смотрела на тебя на сцене с любовью, а после этого, в номере мы разрывали друг друга в клочья.
Оля молчала, гладя её по животу, забравшись под тонкую ткань блузки, и слушала, боясь прервать.
— Каждая песня — это конкретный момент, — продолжала Лена тихим голосом, но она не останавливалась. — «Paris» — это та ночь, когда мы поссорились после выступления, и я собиралась сказать тебе, что между нами всё кончено, а потом ты нашла меня на крыше отеля, и мы сидели молча, глядя на Эйфелеву башню, и ты держала меня за руку, пока я не успокоилась. «Хочешь» — это про то, как мы уехали после клуба на Ferrari в неадеквате, никому не сказав, и... возле Эйфелевой башни вытворяли в машине всякое.
— А «Ева»? — спросила Оля, поднимая голову и глядя на Лену в упор. — Где строчка «В зеркале две Евы без Адама»?
— Ну ты же помнишь, когда я тебе сделала подарок в виде похода на закрытую вечеринку, мы собирались в клуб, и были на грани того, что мы не дойдём до него, а просто останемся в номере наплевав на всё, — смущенно ответила Лена. [Подробнее об этом можно прочитать в ФФ «Праймовое SEREBRO», Глава 34]
Оля наклонилась и поцеловала ее в щёку, а потом прижалась губами к виску, шепча:
— Я знала. Слышишь? Я знала, что это про нас, но боялась поверить. Думала, что если поверю, то сойду с ума от тоски. Потому что я тоже писала тебе песни, но не могла сказать вслух, что они про тебя, все бы меня осудили.
— У меня была та же проблема, — горько усмехнулась Лена. — Если бы Дима узнал, что весь альбом посвящен не друзьям, а женщине, с которой у меня были отношения, он бы устроил мне ад. Он и так ревновал меня к каждому столбу, а в особенности к тебе. Если бы он понял, что я всё ещё ассоциирую песни с тобой, — она замолчала, сглатывая ком в горле, — он бы, наверное, убил меня. Или забрал Сашу без предупреждения. Я не могла рисковать.
Оля прижалась лбом ко лбу Лены, и их дыхание смешалось, теплое и прерывистое.
— Все эти годы, — прошептала она, — я думала, что только я одна схожу с ума по призраку. А ты, оказывается, была рядом, в каждой строчке, и так же сходила с ума.
— Теперь ты знаешь, — ответила Лена, проводя ладонью по щеке Оли, заправляя прядь волос за ухо. — И я больше не хочу писать тайные послания. Я хочу говорить тебе всё в глаза.
Оля улыбнулась, и в этой улыбке было столько нежности, что Лена почувствовала, как внутри разливается тепло.
— Тогда говори, — прошептала Оля, наклоняясь к её губам. — Я слушаю.
И Лена заговорила — не словами, а поцелуями, медленными и глубокими, рассказывая всем телом то, что не могла вместить ни одна песня. В момент, когда они чересчур увлеклись, и Лена поняла, что ничем хорошим это не закончится, она мягко остановила Олю.
— Тише, тише, малышка, подожди... — сбивчиво выдохнула она, мягко создавая дистанцию между собой и Олей, ложа ладонь ей на грудь. — Не уверена, что этому время и место.
— Да, ты права. Но, знаешь, сложно удержаться когда ты находишься в горизонтальной плоскости с Леной Темниковой, — саркастично сверкнула глазами Оля, пытаясь сдержать смесь дикого желания и разочарования от того, что им приходилось контролировать себя.
Лена села на диване, поправила блузку и провела ладонью по волосам, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость самоконтроля. В голове гулял теплый туман от вина, от поцелуев, от близости Оли, которая присела рядом, прожигая взглядом каждый сантиметр.
— Мне, наверное, пора, — сказала Лена, но голос её прозвучал неуверенно, будто она сама не верила в то, что говорит, — Саша проснется утром, а меня нет. Аня, конечно, осталась, но я обещала, что приеду. Я не могу подводить её.
Оля нахмурилась, но не убрала руку, которая лежала на колене Лены, и начала поглаживать её успокаивающе, почти гипнотически.
— Лен, уже третий час ночи, — мягко сказала она. — Если ты поедешь сейчас, ты доберешься только к четырем, разбудишь Сашу своими шорохами, а утром у неё занятия. Ты будешь валиться с ног, а завтра вечером у нас эфир на «Русском радио». Ты хочешь приползти туда с красными глазами и мешками под глазами?
Лена виновато улыбнулась и опустила голову, признавая правоту Оли, но упрямо качнула головой.
— Я знаю, что ты права, но если я останусь, я буду чувствовать себя ужасно. Я и так редко бываю с Сашей из-за всей этой шумихи с треком, интервью, съемками, разборками с Димой… Она думает, что я её бросаю.
Оля вздохнула, взяла лицо Лены в ладони и заставила посмотреть на себя. Её глаза были серьезными, но в них плескалась та теплота, которая появлялась только когда она смотрела на Лену.
— Слушай меня внимательно, — сказала она твердо, но нежно. — У меня есть гостeвая комната. Там чистое белье, мягкий матрас, своя ванная. Ты можешь переночевать там, нормально выспишься, я разбужу тебя утром, сделаю кофе и какой-нибудь дурацкий завтрак, потому что уже не помню, когда готовила с утра сама. Мы вместе заедем к тебе домой, обнимешь Сашу, скажешь ей, что мама рядом, и она увидит тебя счастливой и отдохнувшей. Побудешь с ней до вечера. Мне нужно будет съездить на съёмки с Урихом. А вечером встретимся у нашего любимого Привалова. Это не побег от материнства, Лен, это забота о себе, чтобы ты могла быть для Сашки лучшей версией себя.
Лена молчала, кусая губу, и Оля видела, как она борется внутри себя — между долгом и желанием, между страхом и усталостью.
— Ты правда думаешь, что я всё успею? — спросила она тихо, почти шепотом, и в этом вопросе было столько надежды, что у Оли сжалось сердце.
— Я знаю, — ответила Оля и чмокнула её в кончик носа. — Я всё спланировала. Даже Светлану предупредила, что ты останешься, когда мы ехали в машине. Она оставила свежие полотенца и всё подготовила.
Лена изумленно моргнула, а потом рассмеялась — тихо, устало, но искренне.
— Ты спланировала мой ночлег, пока я переживала, что делать с няней? — спросила она, качая головой. — Серябкина, ты невыносима. В хорошем смысле.
— Я просто хочу, чтобы ты осталась, — спокойно сказала Оля, пожимая плечами. — Не потому, что я хочу тебя соблазнить — хотя, признаю, это приятный бонус, — а потому, что я хочу проснуться завтра и знать, что ты в соседней комнате, и я увижу, как ты смеешься за завтраком, когда Луч будет насильно кормить тебя, потому что красивой тёте нужно вкусно кушать.
При упоминании Луча, Лена сдалась. Она выдохнула, опустила плечи и улыбнулась — той настоящей улыбкой, которую Оля помнила с тех времён, когда все было просто и легко.
— Ладно, ты меня уговорила. Но только если завтра ты реально отвезёшь меня с утра домой. Я не хочу, чтобы Саша проснулась и подумала, что я исчезла.
— Договорились, — Оля встала и протянула ей руку, помогая подняться. — А теперь пошли, я покажу тебе твою комнату. Там, кстати, висит зеркало в полный рост, и если ты захочешь украсть мой халат — он висит на двери ванной. Я не против.
Они прошли по коридору мимо комнаты Луча, и Лена задержалась на секунду, заглядывая в щёлку приоткрытой двери. Он спал, раскинув руки, обняв плюшевого динозавра, и его дыхание было ровным и спокойным.
— Он такой красивый, — прошептала Лена, поворачиваясь к Оле.
— Такой же, как и твоя Сашка, — тихо ответила Оля, беря её за руку. — Наши дети продолжение нас самих.
Они вошли в гостевую комнату — светлую, с большим окном, выходящим на соседний участок, и широкой кроватью, застеленной свежим бельём. Оля зажгла ночник, и комната озарилась уютным и тёплым светом.
Лена обвела взглядом пространство и задержалась на книжной полке, где стояли несколько книг и ваза с сухоцветами.
— Серьезно, Серябкина? У тебя в гостевой комнате есть сухоцветы? Ты встречаешь гостей как в пятизвёздочном отеле, — усмехнулась Лена, округляя глаза.
— Только лучших гостей, — ответила Оля, прислонившись к дверному косяку. — А тебя я готова селить в президентском люксе. Но придется довольствоваться этим.
Они постояли в дверях, глядя друг на друга, и напряжение — не сексуальное, а больше эмоциональное — висело в воздухе, как невысказанные слова.
— Оля, я... — начала Лена, но Оля перебила её, шагнув вперёд и обняв её крепко, по-настоящему, зарывшись лицом в её волосы.
— Завтра мы будем дурачиться в эфире, и стебать Привалова, — прошептала она. — Он офигеет, когда увидит нас вместе. Помнишь, как мы его доводили в прошлом? Он всегда по-особому готовился к эфирам с SEREBRO, потому что знал, что от нас так просто не отвертишься.
— Он будет в приятном шоке. Особенно когда мы начнем рассказывать про то, что между нами уже нет вражды, — Лена рассмеялась в плечо Оли, чувствуя, как напряжение отпускает.
— Ага, а потом мы презентуем трек, и я скажу, что мы планируем дальнейшее сотрудничество, — подхватила Оля. — И он сделает круглые глаза и скажет: «Девочки, вы не представляете, сколько людей этого ждали».
— А мы скажем: «Представляем, поэтому и сделали», — закончила Лена, и они засмеялись вместе, стоя посреди гостевой комнаты, обнявшись, как две девчонки, которые наконец-то перестали бояться будущего.
Оля отстранилась первой, чмокнула Лену в щеку и направилась к двери.
— Сладких снов, Лен. Если что-то понадобится — я в спальне направо по коридору. Стучать не обязательно.
— Спасибо, — тихо сказала Лена, глядя ей вслед. — За всё.
Оля обернулась на пороге и улыбнулась — той самой улыбкой, которой Лена не видела долгое время, но которую помнила до сих пор. Дверь закрылась, оставив Лену в тёплом полумраке, с ощущением, что она наконец-то дома. Она без промедлений решила принять душ и подготовиться ко сну, потому что время было позднее. Стоя под горячими струями, закрыв глаза, она чувствовала, как вода смывает не только усталость, но и часть того напряжения, которое копилось годами. Она смотрела, как пар поднимается к потолку, и вдруг поймала себя на мысли, что пахнет точно так же, как в той старой квартире, где они жили вдвоем пятнадцать лет назад — те же ноты бергамота и ландыша, будто время не прошло, а просто свернулось в спираль, и привело их обратно в одну точку. В соседней комнате Оля лежала на своей кровати после принятия душа, уставившись в потолок, и крутила в руках телефон. Она почистила зубы, надела шелковую пижаму, выключила свет, но сон не приходил. В голове прокручивалось одно и то же — Лена в той гостевой, в десяти метрах от неё, такая близкая и такая невозможная.
Оля перевернулась на бок, потом на спину, взбила подушку и выдохнула в темноту.
— Ебучий случай, — прошептала она сама себе. — Я взрослая женщина, мать, артистка, а веду себя как подросток, который сомневается, будет ли уместно подойти к двери.
Но тело уже не слушалось — оно поднялось с кровати, нащупало в темноте халат, накинуло его на плечи и сделало шаг в коридор. Она дошла до двери гостевой и занесла руку, чтобы постучать, но в последний момент передумала — просто повернула ручку и толкнула дверь внутрь. В комнате горел ночник, бросая мягкий свет на кровать. Лена сидела, опершись спиной о подушки, с телефоном в руках. При звуке открывающейся двери она подняла голову, и вместо удивления на её лице появилась мягкая, понимающая улыбка, как будто она ждала этого.
— Долго ты, — сказала Лена тихо, откладывая телефон на тумбочку. — Я уже думала, что придется идти самой.
— Я боролась с собой целых двадцать минут, — призналась Оля, шагнув в комнату и прикрыв дверь за спиной. — Проиграла.
— Я знала, что проиграешь, — саркастично сверкнула взглядом Лена.
Оля фыркнула, но в голосе не было обиды — только облегчение, что не нужно больше притворяться:
— Наглая ты, Темникова.
— Я знаю, — Лена откинула край одеяла, приглашая, и жестом указывая на место около себя. — Иди сюда. Только без глупостей, просто поспим. Я слишком устала, чтобы думать, и слишком хочу тебя, чтобы притворяться, что это не так.
Оля сняла халат, оставшись в тонкой ночной рубашке, и скользнула под одеяло. Секунду они лежали рядом, глядя друг на друга в полумраке, и расстояние между ними было в ладонь, но казалось — пропасть, которую страшно перешагнуть.
— Я не верю, что это происходит, — прошептала Оля, глядя в глаза Лене. — Что ты здесь. Что мы здесь.
— Я тоже, — ответила Лена и, помедлив, перевернулась на бок, притянула Олю к себе, обнимая со спины, прижимаясь грудью к её спине, утыкаясь носом в затылок.
Оля выдохнула, чувствуя, как тепло Лены разливается по всему телу, как руки обхватывают ее талию, как дыхание касается шеи, как ноги касаются друг друга, ища удобное положение. Это было так знакомо — и так забыто, что на глаза навернулись слезы, которые она сдерживала, часто моргая.
— Помнишь, как мы засыпали в нашей квартире? — прошептала Лена, проводя губами по плечу Оли. — Ты всегда ворчала, что я холодными ногами прикасаюсь к тебе, а потом сама же придвигалась ближе.
— А ты всегда стаскивала одеяло на себя, — отозвалась Оля, сдавленным от смеха голосом, смешанного со слезами. — Я просыпалась и думала: ну как можно так бессовестно воровать одеяло, когда на улице минус двадцать?
— Потому что я мерзлявая, — Лена улыбнулась ей в затылок и поцеловала его, задержавшись губами на пару секунд. — И потому что, когда ты прижималась ко мне, чтобы согреться, я чувствовала себя нужной.
Оля перевернулась в её руках, теперь лицом к лицу, и их носы почти соприкоснулись. В темноте глаза Лены блестели, отражая свет ночника.
— Ты самая нужная, — сказала Оля твердо, проведя ладонью по щеке Лены, заправляя прядь волос за ухо. — Ты всегда была нужной. Я просто была дурой, что не сказала тебе этого тогда, когда ты ждала.
— Мы обе были дурами, — Лена накрыла её ладонь своей и прижалась к ней щекой, закрывая глаза. — Но теперь мы здесь, и это необыкновенно.
Они лежали, обнявшись, и Лена начала гладить Олю — медленно, невесомо, проводя ладонями по её спине, по плечам, по талии. Её пальцы скользили по ткани ночной рубашки, и каждое прикосновение отправляло разряды тока по телу Оли, заставляя её дышать чаще.
— Лена, — выдохнула Оля, и в голосе её появилась хрипотца. — Ты меня сводишь с ума. Если мы не остановимся…
— Мы не остановимся, — прошептала Лена, целуя её в ключицу, чувствуя, как под губами бьется пульс. — Но мы и не пойдем до конца. Пока нет. Я хочу прочувствовать каждый сантиметр тебя, не торопясь, мы никуда не спешим.
И она продолжила — целовала плечи Оли, осторожно обходя уже проходящий синяк на предплечье, её шею, возвращалась к губам, но поцелуи были легкими, дразнящими, обещающими, но не требующими большего. Оля плавилась в её руках, запуская пальцы в волосы Лены, притягивая ближе, и в этой близости было столько недосказанной страсти, что воздух между ними накалился до предела. Но они не переступили черту, а остановились на грани, глядя друг другу в глаза, и Лена провела большим пальцем по нижней губе Оли.
— Хочешь, и вдруг твоя? — прошептала она. — Нежная-грубая.
— Ты невозможна, — выдохнула Оля, уткнувшись носом в её шею, вдыхая запах, от которого у неё просыпался тот самый животный инстинкт. — Ты знаешь это?
— Знаю. И ты меня за это любишь, — без доли сомнения подытожила Лена так же шёпотом.
— Люблю, — эхом отозвалась Оля, и слово повисло в воздухе, простое и одновременно самое сложное на свете.
Немного успокоившись, они легли поудобнее, и настроились на сон — Оля в объятиях Лены, прижавшись спиной к её груди, чувствуя, как ровно бьется сердце за спиной. И впервые за двенадцать лет Оля спала без кошмаров, без тревоги, без желания проснуться и скучать по прошлому. Лена же, уткнувшись носом в волосы Оли, вдыхала их запах и чувствовала, как внутри что-то щёлкает, встаёт на место — то самое, что было сломано годами боли и одиночества.
— Моя любовь, — прошептала она, не открывая глаз, зная, что Оля уже не слышит, но это было неважно. — Наконец-то всё происходит так, как должно происходить.
И, придвинувшись ближе, она тоже провалилась в сон, где не было ни обид из прошлого, ни туманного будущего — только настоящее, которое они теперь проживали вместе.
