Кусать нельзя любить

      Он написал ей сам. До этого инициатива всегда исходила от Руты: она приглашала, она предлагала, она назначала. Лукас только отказывался, находя уважительные причины. Справедливости ради, пару ночей он правда был занят, перетаскивая грузы — не всем вампирам везёт родиться графами, деньги всё же имеют свойство заканчиваться.       В то утро, лёжа на продавленном диване и глядя в потолок с бурыми разводами, он вдруг потянулся к телефону и написал: «Давай сегодня в десять, у старого маяка». Отправил сообщение, не думая. А потом задумался, и не нашёл в себе сил жалеть. Причин было две, и обе тоскливые донельзя.       Первая — тревога. Не хотелось потерять единственного по-настоящему заинтересованного в нём человека, как бы наивно это ни было. Ему казалось, что если он не увидит её сегодня, то не увидит вообще. Что она исчезнет, как исчезали все, с кем он когда-либо был близок, что переписка оборвётся, и он останется один с гитарой, на которой нельзя играть, и голодом, который нельзя утолить.       Вторая причина была хуже.       Из головы никак не выходили её фотографии, сперва, как красная тряпка перед быком, дразнившие ненасытного до крови зверя, а потом... Чёрно-белые бёдра, исчерченные линиями. Кровь на белой коже каплями, как бусы. Картинки мелькали перед глазами снова и снова, и каждый раз что-то тёмное поднималось в Лукасе, что-то такое, от чего хотелось вымыться с мылом. Он хотел её. Не как добычу. По-другому, так, как восемнадцатилетний парень мог бы хотеть девушку, которая режет себя и коллекционирует фотографии трагедий. Он уже перестал различать, что его мучает сильнее: голод, стыд или злость на то, что она так легко распоряжается тем, что он потерял навсегда.       Ответ пришёл через три минуты: «Буду».       Лукас вылез из кровати и принялся собираться. Гардероб его не баловал. Он стоял перед маленьким зеркалом в прихожей и рассматривал себя, как солдат перед боем. Широкие брюки, единственные, которые не порвались и не запачкались чем-то несмываемым. Серая футболка с длинным рукавом, тонкая, под джинсовку. Ту самую джинсовку — потёртую на локтях, со следами крови, которые после множества стирок превратились в бледно-коричневые разводы, похожие на ржавчину. Другой не было. Он посмотрел на своё отражение: русые волосы ещё влажные после душа, под глазами тени, скулы острые. Выглядит как живой труп, но, по крайней мере, чистый живой труп.       Подумал было побриться, но вспомнил, что бритва затупилась и царапала эффективнее, чем выбривала. Провёл ладонью по щеке. Белёсая, видная лишь на свету, но всё же, щетина, кололась. «Сойдёт», — решил он, но врал в ту секунду сам себе. Он хотел выглядеть лучше.       А потом понял, что не может идти голодным. Не сегодня. Потому что если он придёт на встречу, предварительно не утолив жажду крови, то обязательно сорвётся. Он знал это. И поэтому пошёл на охоту раньше, чем планировал.       Ужин дался легко. Лукас не разглядывал лица. Он взял своё быстро, почти не причинив боли: бездомный, заснувший в подворотне, был слишком пьян, чтобы что-то почувствовать. Но Лукас чувствовал. Каждый глоток отдавался в горле тошнотой, каждый удар чужого сердца отзывался в висках пульсирующим стыдом.       Он переел. Знал это, но не мог остановиться. Хотелось заткнуть зверя внутри максимально надолго. Когда всё кончилось, Лукас сидел на корточках рядом с бесчувственным телом и смотрел на свои руки. Они дрожали. Во рту был вкус железа и дешёвого портвейна.       Лукаса вырвало. Прямо там, на мокрый асфальт, между громадами многоквартирных домов. Он вытер рот рукавом, немедленно закурил, чтобы перебить все лишние запахи, и побрёл к маяку. До встречи оставался час.       Она сидела на перилах, свесив ноги, и смотрела в телефон. Увидела его издалека, убрала телефон в карман и помахала рукой. Она была в той же кожаной куртке и серой толстовке, но волосы сегодня собраны в неаккуратный пучок. Выбившиеся пряди мотались по ветру. — Привет, исчезнувший друг, — сказала она, когда он подошёл. И сразу поморщилась. — Фу, от тебя сигаретами разит. Перекурить решил перед свиданием, что ли? Нервничаешь? — Типа того, — сказал Лукас. Голос звучал слабо, даже для него.       Рута спрыгнула с перил и подошла ближе. Слишком близко. Всмотрелась в его лицо — прищурилась, наклонила голову. — У тебя глаза красные. Ты что, плакал? Или… — Или что? — спросил он, напрягшись. — Или ты где-то уже накидался? Выглядишь так, будто тебя вывернуло.       Лукас не стал оправдываться. Она попала в точку, ну, почти. Он кивнул. Легче было согласиться, чем объяснять правду. — Случилось что-то? — спросила Рута тише. — Ничего. Всё как всегда.       Она не поняла. И не могла понять. Лукас смотрел на неё — на тонкую шею, на бледную кожу, на синеватые жилки под ухом. Он знал, как пульсирует под ними кровь. Он только что пил такую же. Чужую, кислую, дешёвую. А эта — молодая, чистая, живая. Сладкая. Он почувствовал новый приступ тошноты. Или не тошноты. Что-то другое. Что-то, что он старательно давил в себе последние дни. — Пойдём, — сказал он, отворачиваясь. — Пройдёмся.       Ветер с моря был холодным, ночи стояли уже почти зимние. Они шли молча. Лукас курил четвёртую, пятую, шестую, не замечая счёта. Рута старалась отвернуться от порывов ветра, то и дело косясь на Лукаса, но ничего не говорила. Лукас не чувствовал холода. Ещё одна деталь, которая отделяла его от настоящих людей. — Ты много куришь, — заметила Рута. — Да. — У тебя рак лёгких будет. — Не будет. — Откуда ты знаешь? — Не будет и всё. Она засмеялась, коротко, невесело. — Ты весь какой-то странный. То исчезаешь, то непонятно с чего зовёшь гулять. Скоро зима, а ты всё в летней курточке ходишь, будто и не мёрзнешь. Не пойму я тебя, Лукас. — И не надо. — Может, я хочу понять.       Остановились у воды. Луна пряталась за облаками, и море было живым, чёрным, тяжёлым, гудело левиафаном. Рута повернулась к нему лицом. Близко. Очень близко. Лукас чувствовал тепло её тела в полуметре, в тридцати сантиметрах. Слышал, как бьётся её сердце, спокойно, ровно, как и несколько дней назад, и в этом стуке читалось некое приглашение, но, слава богу, отнюдь не к ужину. — Ты чего так смотришь? — спросила она. — Не знаю. — Не знаешь? — Не знаю, что со мной происходит.       Она чуть наклонила голову. Губы приоткрыла, будто хотела что-то спросить, но передумала. Лукас смотрел на её губы. Потом перевёл взгляд на шею, и почувствовал, как внутри что-то шевелится, то, чего он не умел называть последние несколько лет. — Рута, — обратился он. Голос сорвался. — М? — Она не отводила глаз. — Ты не боишься меня? Она усмехнулась. — А должна? — Наверное. — Я никого не боюсь, Лукас. — Вот как, — разочарованно выдохнул Лукас.       Она думает, что видела всё. Что её собственная боль — самая настоящая, самая глубокая, что она уже коснулась дна. Она не шарахается от него, не чувствует хищника, не сжимается в комок, когда он оказывается слишком близко. Ей с ним комфортно. Потому что она думает, что они одной породы — просто сломанные подростки.       Она ошибается. А он мог бы этим воспользоваться. На секунду Лукас представил, как позволяет её рукам сомкнуться замком в объятиях. Позволяет себе вдохнуть её запах, не как охотник, выслеживающий добычу, а как парень, которому просто нравится, как пахнут волосы девушки. Если он возьмёт Руту за руку — она не выдернет. Если притянет к себе — не отдалится, потому что не догадывается, что «этот странный парень» может разорвать её на кусочки.       Лукас не будет её спасать. Он не сможет. Это он решил ещё несколько ночей назад, когда она принудила к очередной борьбе с самим собой. Он просто будет рядом, и этого уже будет достаточно, чтобы она сама себя разрушила, потому что она и так на это настроена. А он просто понаблюдает. И получит своё. Пока она не «плюхнулась — и всё». — Ты вкусно пахнешь, — прошептал он. Она подняла бровь. — А ты пахнешь как… — Что? — Не знаю. Странно как-то. Но не противно.       Лукас сделал шаг вперёд. Ещё один. Теперь между ними было не больше десяти сантиметров. Её дыхание касалось его подбородка. Он смотрел в её глаза, — серые, с тёмной каймой, — и видел в них не страх, не отвращение, а что-то другое. Ожидание. Он понимал, чего она ждёт, это было логично и неизбежно. — Можно? — спросил он, всё ещё сомневаясь в границах собственной подлости. Вместо ответа она встала на цыпочки.       Их первый поцелуй не был нежным. Её губы оказались шершавыми, обветренными. Её пальцы вцепились в его джинсовку, сжали ткань на груди, и она целовала его требовательно, влажно, то и дело сталкиваясь зубами, будто не понимает, как это делается, но очень хочет понять. Лукас опешил, стоял, не двигаясь, потому что представлял всё немного иначе. Потом обнаружил, что гладит её по спине круговыми движениями, медленно, как успокаивают испуганного зверька, потому что «торопиться некуда».       У Лукаса закружилась голова. От тепла её губ, от того, что она не боялась его, не чувствовала его мертвичины. Он стоял как истукан, и только когда она отстранилась, понял, что не дышал всё это время, даже формально. — Лукас? — В её голосе мелькнуло беспокойство. — Что? Что не так? — Ничего. Всё в порядке. — Не похоже.       Он съехал спиной по чугунной тумбе, сел на холодный асфальт и низко опустил голову, не зная, как объяснить, что с ним только что произошло — он притворился успешнее, чем когда-либо, и это ему нравилось. Притворяться подлецом было куда проще, чем человеком.       Рута опустилась рядом. Не касалась. Просто сидела и смотрела. — Лукас, — сказала она тихо. — Ты вообще когда-нибудь целовался? — Не помню. Извини. — Что с тобой вообще? Если у тебя проблемы, ну, с головой или с чем-то ещё — я не буду смеяться.       Он поднял голову. Посмотрел на неё, растерянную, но не сбежавшую, что есть мочи. — Ты правда такая смелая? — спросил он. — Или просто дура? — И то, и другое, — ответила она. — Наверное.       Лукас закрыл глаза и тихо рассмеялся первый раз за очень долгое время. Сухо, почти без звука, от того, как легко ей врать. — Боже, какая же ты дура, — сказал он. — Какая же ты дура.       А сам подумал: «И я дурак. Потому что теперь не смогу остановиться.»