Кусать нельзя любить

      Это должно было случиться, рано или поздно. Рута написала вечером: «Родители уехали на три дня. Хочешь зайти?».       Лукас прочитал сообщение раз пять, на шестой раз вслух, чтобы услышать, как слова звучат в пустой комнате. Звучали страшно.       Три дня одна. Он представил себя в её квартире. Как выглядит её комната? Маленькая, с чехословацкой стенкой, кучей разбросанных невпопад безделушек, запахом советского лака, пыли и старого дерева? Или с модным ремонтом в оттенках бежевого, икеевской мебелью под белёный дуб, комнатными растениями, плюшевыми игрушками? Какая разница, главное, что она была полна человечности, главное, что в ней была Рута. Он разляжется на диване, она прижмётся к нему, они будут делать… человеческие штучки. В горле сразу же пересохло.       Представил закрытую дверь, за которой никто не ходит, не дышит, не станет свидетелем того, что он может сделать. От этого стало тошно. Но в последние дни он питался исправно, одним поводом для тревог было меньше. «Во сколько?» «В девять. Я закажу пиццу. Любишь пиццу?» «Да.»       Соврал. Он не ел ничего, кроме ливера, и то сырого, и то без удовольствия. Вкус пиццы он уже совсем не помнил, так, смутно припоминал запах, часто вырывающийся на улицу из семейных кафе. Пицца осталась где-то в другой жизни, до того, как всё сломалось.       Ровно в девять Лукас уже стоял у подъезда. Домофон издал три гудка и тут же открылся. Рута вышла в подъезд в пушистых тапочках, растянутой футболке и широченных домашних штанах. Без макияжа и острых чёрных стрелок на глазах девушка выглядела добрее. — Проходи, — сказала она. — Если что, у нас только в тапочках ходят, можешь взять папины.       Он разулся, поочерёдно наступая на пятки стоптанных кроссовок. Носки были чёрными, с маленькой дыркой на большом пальце. Это смутило Лукаса на секунду, и он постарался поскорее спрятать свои ноги в закрытые носы тапочек.       Квартира оказалась небольшой. В гостиной, объединённой с кухней, горел торшер, на диване лежал плед «под шашечку», явно инородный традиционному интерьеру комнаты. Большой телевизор в окружении шкафчиков с родительскими безделушками. На кофейном столике стоял ноутбук, кружка с недопитым чаем и тремя несвежими пакетиками, раскрошенная пачка чипсов, кое-где вокруг дивана банки от энергетиков. Всё как у неё в голосовых: «короче», «типа», «прикинь», только в виде вещей, которые она разложила вокруг себя, как любой подросток, помечающий территорию. — Уютно, — сказал Лукас. — Врёшь, — усмехнулась она. — Но ладно. Проходи, садись. Пиццу скоро привезут.       Он сел на край дивана. Прямо, не откидываясь, положил руки на напружиненные ноги, в любую секунду готовый выскочить за дверь. Рута забралась на диван с ногами, натянула плед на колени и уставилась на него. — Ты чё сидишь как на контрольной? — спросила она. — Не знаю. — Расслабься. Я не кусаюсь.       Лукас чуть не рассмеялся. Не кусается. Если бы она знала.       Пиццу привезли через пятнадцать минут. Рута открыла коробку, и запах ударил в нос: томаты, сыр, дрожжи, что-то ещё, чего он не мог определить. Желудок не отозвался. У него уже давно не было желудка в человеческом смысле. Но он взял кусок. — Ну как? — спросила она, отрываясь от усиленного пережёвывания. — Вкусно, — сказал он прежде чем откусил.       Жевать пришлось долго. Тесто не хотело проглатываться, вставало комом в горле. С трудом, но Лукас прожевал и проглотил. Потом взял ещё кусок и ради приличия держал его в руке, чтобы выглядеть нормально. — Ты странно ешь, — заметила Рута. — Как? — Как будто через силу. Разве пиццу так едят? — Корочки сухие. — Колой запивай. — Я её не очень люблю. — А что любишь? — Не знаю. Томатный сок, наверное. — Извращенец, — констатировала она без злости.       Рута включила какой-то старый фильм ужасов. Лукас не пытался вникать, о чём он, почти не смотрел на экран, вместо этого пристально наблюдал за девушкой, как она поджала губы, когда на экране кто-то споткнулся и получил ножом в спину, и, всплеснув руками, громко возмутилась. Её пальцы теребили край пледа. Иногда она бросала на него быстрые взгляды. — Что? — спросила она, в очередной раз поймав на себе взгляд. — Ничего. — Ты пялишься. — Просто смотрю.       Она улыбнулась и подвинулась ближе. Теперь их плечи касались. Лукас чувствовал её тело через ткань футболки. Рута излучала тепло, и он, мёртвый и холодный, впитывал его, как губка. — Рута, — сказал он тихо. — М? — Можно я тебя обниму?       Она не ответила. Вместо этого сама придвинулась вплотную, положила голову на плечо и обхватила руками за талию. — Дурак, — прошептала она. — Не надо спрашивать.       Он обнял девушку в ответ. Осторожно, будто она могла разбиться. Погладил по спине, медленно, круговыми движениями, как тогда на пляже. Она лишь иногда дёргалась, как маленькая птичка, подмечая очередной глупый момент. Лукас закрыл глаза. И забыл.       Забыл, что он монстр, и совсем не думал о том, что не должен находиться здесь, не имеет права, не заслужил. Впервые за двадцать лет чувствовал себя просто парнем, который обнимает девушку. Голод отступил, спрятался куда-то глубоко, забился в угол, как побитая собака.       Он прижал её крепче. Уткнулся лицом в макушку, медленно и глубоко вдохнул, позволяя запаху заполнить лёгкие, которые не нуждались в воздухе, и подумал, что не хочет, чтобы это заканчивалось. Пусть весь мир сгорит, пусть море высохнет, пусть солнце погаснет, только бы она осталась здесь, в его руках, совершенно обычных, и грела его совершенно не вампирские косточки. — Какой-то ты холодный. Замечание вырвало парня из фантазий, он напрягся. Чуть-чуть, незаметно. — Всегда такой, — Лукас в спешке нашёл отмазку, — кровь плохо циркулирует. — Анорексия? — Что? — Ну, может, ты мало ешь, поэтому холодный и бледный, и под глазами у тебя круги. — Ну и что? — Да ничего. Могу и не лезть, если не хочешь. — Не лезь, пожалуйста.       Они сидели так долго. Фильм давно кончился, экран погас, в комнате стало темно, только свет из коридора разливался по паркету, подсвечивая редкие пылинки. Голова Руты покоилась на груди Лукаса, она легонько водила пальцами по всей плоскости его торса, сколько могла дотянуться. Она дышала всё тише, будто почти засыпая, но потом резко шевельнулась. Подняла голову, посмотрела на него в темноте. Глаза блестели, отражая жёлтый свет.       Она потянулась выше. Он зажмурил глаза, чтобы не видеть её лицо, неотвратимо приближающееся с каждой секундой, но тьма под веками не спасала, он чувствовал всё: нотки итальянских трав в её выдохах, лёгкие прикосновения губ к щекам, а затем и губам. Посыпались поцелуи, сперва мелкие, робкие, Лукас вытягивал губы трубочкой и ловил каждый. Наверное, правильнее было сказать, что это Рута целовала его — она была куда увереннее, задавала темп, постепенно углублялась и становилась напористее. А Лукас не знал, что делать. Он просто забыл, и сейчас был не лучше мальчишки, познающего женское тело в первый раз, но искренне старающегося этого не выдать. Он охотно отзывался и позволял себе всё немногое, что казалось ему уместным и ещё хоть немного напоминало что-то приличное.       Но когда Рута схватила его руку, просунула её под свою футболку и положила на грудь, Лукас будто отрезвел. — Не надо, — прошептал он. — Почему? — Не надо, Рута.       Он хотел её каждой клеткой своего мёртвого тела, каждой частицей того, что когда-то было человеком, но куда сильнее её хотел зверь. Тело Лукаса, так или иначе, было превосходным оружием, и первостепенно подчинялось некому древнему инстинкту, требующему отобрать всё живое, что было в Руте, завладеть её последний вдохом. В животной парадигме это и было чем-то единственно сексуальным. Наверное, как-то так было у Стокера.       Клыки удлинились, Лукас почувствовал их кончиком языка. Рот наполнился слюной. — Отойди, — сказал он резко. — Что? — Отойди, я сказал!       Он оттолкнул её. Не сильно, но достаточно, чтобы она откатилась на другой конец дивана. Рута застыла, глядя на него широко раскрытыми глазами, из которых в любую секунду могли хлынуть слёзы. — Ты нормальный? — Спросила она дрожащим от обиды голосом. Лукас вскочил с дивана. Отступил к двери, вжавшись спиной в стену. Его трясло. Руки дрожали. Он скрыл лицо руками, чтобы ненароком не засветить клыки. — Лукас, что случилось? — Она встала с дивана, сделала шаг к нему, накинув плед на плечи. — Не подходи! Оставалось только послушаться. — Со мной что-то не так? — спросила она, и в голосе сквозила обида. — Или с тобой? Он не ответил. — Лукас, если у тебя что-то серьёзное, скажи. Я не отстану.       Он молчал. Знал, что должен сказать правду, что она единственная, кто может его понять, и если не сейчас, то никогда. Однако вместо этого соврал. — Я болен, — сказал он тихо. — Серьёзно болен. Я могу тебя заразить.       Рута медленно моргнула, и брови её чуть нахмурились. Отрицание, торг, гнев и депрессия смешались в этом выражении лица воедино. — Ты врёшь. — Нет.       Она шагнула вперёд, и Лукас был вынужден отступить дальше в коридор. — Чем? — Рута, прекрати. — Тогда скажи правду!       Она почти кричала. Он видел, как дрожат её губы. Как блестят глаза. Ей было больно, и не могло быть по-другому, когда тот, кто тебе небезразличен, выскальзывает из рук. — Не могу, — сказал Лукас. — Не можешь или не хочешь? — Это не важно. Важно, что я… — ВИЧ? — перебила она. — Гепатит? Что?       Лукас помотал головой. Это было так далеко от правды, что он даже не обиделся. — Ты наркоман? — спросила она тихо.       Лукас не ответил. — Да? Героин? Фен? Что? Ты появляешься, когда тебе удобно, молчишь, когда тебя спрашивают, несёшь какую-то хуйню про монстра, и выглядишь как… — она не нашла слова. — Ты целуешь меня, лапаешь, а потом отскакиваешь, как будто я прокажённая. — Это не ты прокажённая. — А кто? Ты? Тогда лечись, блин! Иди в клинику, кодируйся, ешь нормально, делай что угодно! Но не мучай меня!       «Чёрт», — подумал Лукас. — «Она сама придумала объяснение. Легче согласиться, чем врать дальше». И позволил ей думать, что он наркоман. Что его болезнь — это грязный выбор, слабость, а не проклятие, которого он не просил. — Да, — сказал он. — Что-то вроде того.       Она отвернулась. Прошла к дивану, села, обхватила колени руками. Плед упал на пол, она не подняла. — Я вызову тебе такси, — сказала она, вкладывая в эти слова все оставшиеся силы. — Рута… — Уходи, Лукас.       Он стоял, не двигаясь. Смотрел на её спину, на сжатые плечи, на то, как она кусает губу, чтобы не расплакаться, и ненавидел себя за то, что не может остаться, но, скорее всего, не может и уйти навсегда. За то, что между ними всегда будет невидимая, но прочная стена. — Я не хотел тебя обидеть. Прости.       Но девушка ничего не ответила, только жалобно шмыгнула носом.       Лукас вышел в подъезд. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Он прислонился лбом к холодной стене и простоял так какие-то время. Глаза щипало. «Что я делаю? — подумал он. — Зачем я вру? Зачем вообще ввязался во всё это, если знаю, что всё равно не смогу быть рядом?»       Лукас вышел на улицу. Закурил. Он посмотрел на чёрное, низкое небо без звёзд, и подумал, что больше так не может. Где-то наверху, за железной дверью, плакала девочка, которая не знала, что в очередной раз чудом избежала смерти. Из-за угла многоквартирного дома проскальзывал свет фар.