Зов Марены. Навья княгиня

С нами есть Бог — но нам этого мало,

Сами с собою на поле брани.

Сладкая ложь и

Горькая правда…

Словно уподобились животным мы с вами,

Если упадём — то уже и не встанем.

Сладкая ложь и

Горькая правда…

(Юра Насос, LITHIUM — Горькая правда)

Домой Вельмира вернулась, когда рассвет уже окрасил небокрай червонными оттенками. Не сказав никому ни слова, она поднялась в горницу и рухнула в постель. Её сорочка была грязной и сырой, волосы растрепались и спутались, а сердце всё ещё колотилось от волнения, страха и жалости к Алдоне… Из последних сил сунув нож себе под подушку, Вельмира закрыла глаза и проспала до полудня. Ей снилась Завета. Её рыжие волосы пылали пожаром, и седина в них больше не серебрилась. Да и вообще — яга во сне казалась гораздо моложе, чем наяву. На ней была белоснежная сорочка, светло-голубая понёва с белыми клетками, а на шее висела большая, угрожающе сверкающая лунница. В общем, выглядела Завета очень грозно и отдельными своими чертами даже напоминала саму Марену. Только волосы у богини, по представлениям Вельмиры, должны быть либо чёрными, как воронье крыло, либо белыми, как зимний снежный покров… Однако горящие пожаром войны волосы Заветы тоже внушали неподдельный страх. — Думала, девку-челядинку, иноплеменницу пришлёшь и откупишься от меня? — прогремел голос жрицы вокруг Вельмиры, бешеным холодным потоком вливаясь в уши и заползая под кожу. — Думала, дочь теперь отдавать не надо? Вельмира лишь покачала головой — она боялась отвечать. На самом деле ни о чём таком она не думала — ночью, в лесу, у холодной реки она даже не вспомнила о требовании Заветы. Конечно, она не надеялась, отдав ей Алдону, избавить свою будущую дочь от подобной участи. Но, может, где-то неосознанно, в глубине души… Да нет, глупости это всё. Челядинка княжескую дочь заменить не сможет даже там, среди жриц, под покровом Марены, где, казалось бы, все равны… Но род Вельмиры, как и все княжеские роды, восходит к самому Дажьбогу. И лишь дажьбожьим внучкам Марена может доверить самые страшные тайны, самую сложную ворожбу… Простая челядинка, ещё и голядка, а не славянка для такого не сгодится, будь она хоть самой умной, догадливой и смекалистой. — Всё равно за твоей дочерью приду, хоть ты её у самого Кощея спрячь, — пугающе усмехнулась Завета. — Хоть придётся мне три пары железных чобот истоптать, три каменных хлеба изглодать — всё равно найду её! И тебя найду, за ложь и неблагодарность отомщу! — Не лгала я тебе, Заветушка! — Вельмира сложила руки в мольбе. — Обещала дочь отдать — и отдам! И благодарю тебя за всё, что ты сделала для меня, за то, что батюшку и братца моих в последний путь должно проводила… Ясновиту помешала стать мстительным упырём из нави… Уж позаботься, пожалуйста, об Алдоне, — во сне она наконец-то смогла правильно выговорить голядское имя, — бедная девушка столько натерпелась… А дочь мою я тебе приведу, дай только сроку! Ярослав уже в женихи просится… Завета взмахнула рукой и прервала её речь. Вельмира чуть попятилась и сглотнула. Поверила ли ей жрица? Или продолжит гневаться, считая, что от неё попытались откупиться, прислав ей челядинку вместо княжны? Огонь вокруг Заветы утих, ослаб, зато вокруг начал виться серый дым. Однако дышать он не мешал, лишь заслонял от взора Вельмиры образ Заветы, и вскоре яга скрылась в сером тумане, оставив молодую княгиню в одиночестве. *** Проснувшись, Вельмира тотчас велела собрать в главном чертоге княжеской избы воеводу с детьми (хотелось поблагодарить Заряну за догадливость), Беляну с Яснянкой и напрасно оговоренных Сварожичей. Пока все подходили, она умылась, причесалась, сменила сорочку… В баню бы сходить, да некогда, до вечера теперь. Она спустилась в большой чертог и устало села на отцовский престол. Мстивой с Ярославом, как всегда, стояли слева и чуть сзади от престола, справа на лавке сидели Светорада и Заряна, а внизу, перед княгиней, толпились остальные — одетые в печальные платья Беляна и Яснянка, целая толпа Сварожичей: Огнедар с сестрой, жена покойного Горяна, которая только сегодня утром вернулась из своего родного селения… Как оказалось, зря ездила — разговаривать с ней больше нет надобности. Ну хотя бы будет знать, что вины на семье её мужа больше нет. — Ходила я ночью к Воронцу, — начала Вельмира громко, уверенно. — Погадать хотела с гребнем у священной воды, чтобы точнее узнать, что за девка Ясновита убила. — Снова гадать? — встрепенулась Яснянка. — Уж не опасно ли так часто в воду глядеть, княгинюшка? Вельмира лишь покачала головой. Она больше не была жрицей Марены, но всё ещё не чувствовала опасности в том, чтобы гадать хоть каждый день, точнее, каждую ночь. Главное — делать всё по правилам, укрощать навь и держать всё в тайне. — Мне и не удалось погадать, — продолжила она. — Когда я подошла к Воронцу, то увидела там челядинку вашу, — она кивнула Беляне, — ту голядку, что болела. Ялдону, или как её… Не успела я и слова сказать, как она бросилась в воду. Утопилась она, — покачала головой Вельмира. — Только вот что после себя оставила… — Она подняла руку и показала нож, которым бедная девушка убила Ясновита. — Твой, Яснянка? Тот, что ты потеряла? Поражённая девушка часто закивала, сделала было шаг вперёд, но вдруг замерла — хотела, видимо, забрать нож, однако почему-то передумала. — Видать, этим ножом она Ясновита и заколола, — сказала Вельмира недрогнувшим голосом. — За что — не ведаю, поговорить с ней не успела. Может, летом она ещё русалкой покажется, но с русалками, сами знаете, разговоров лучше не вести. Полынь в них бросить — и дело с концом. Она замолчала, и молчали все собравшиеся. Вельмира видела, как Заряну так и подмывает что-то сказать — наверное, она хотела сообщить свою догадку, но держалась изо всех сил. Вельмира тоже решила молчать. Пусть Беляна и Яснянка до конца думают, что их муж и отец был человеком порядочным и верным, что челядинкам под подолы не лазил и жене изменять не смел… Они и так многое пережили, горя хлебнули, зачем снова их покой нарушать? Конечно, теперь они будут много размышлять о том, за что именно Алдона убила своего господина, и, пожалуй, о чём-то догадаются… С другими служанками побеседуют, может, вспомнят слова Заряны… но поверят ли? — А не врёшь ты, княгиня? — вдруг недоверчиво протянула Беляна. — С чего бы княгине врать? — подал голос Мстивой. — Ты на княгиню напраслину не возводи. — А если и врёт, матушка, то боги ей судьи, — шепнула Ясняна — но её всё-таки легко было услышать. Уже громче она добавила: — Убийцу батюшки водяной забрал — туда ей и дорога. Никогда мне Алдона не нравилась, голядка эта… — усмехнулась она с презрением. Когда все разошлись, Вельмира облегчённо выдохнула и откинулась на спинку престола. Удивительно, что Беляна и Яснянка так легко приняли на веру историю с самоубийством Алдоны. С другой стороны… княгиня и правда не тот человек, от которого ждёшь лжи. Княгиня никогда не должна лгать и обманывать, что-то утаивать или недоговаривать… А вот Вельмира солгала. Точнее, о чём-то просто не сказала, что-то передала не совсем так, как было… Она не должна была этого делать, но сделала. И, видит Марена, угрызений совести по этому поводу она совсем не чувствовала. *** Город Верхнереченск возвышался на трёх холмах, а рядом с ним протекала широкая синяя река Верхняя, давшая ему название. Город был укреплён мощной деревянной стеной, из-за которой выглядывали крыши изб с печными трубами. Верхнереченск был гораздо больше Воронца, величественнее, он действительно выглядел как столица всеобщей славянской державы… Воронцу до Верхнереченска ещё расти и расти. Улицы дубянского стольного города были полны людей, причём не только славян: Лютомир видел и смуглые, узкоглазые, скуластые лица хазар, и бледных рыжих варягов с мечами на поясах, и даже надменных ромеев в шёлковых одеждах… Да и славяне тут были разные, не только дубяне, что жили на этих холмах издавна, когда Верхнереченск был крошечной весью, но и летичи, чьи женщины носили закрученные проволочные кольца у висков, и берестяне, живущие на северо-западе от победичей… Даже были славяне холмогородские, которые, как известно, с верхнереченскими не очень дружили, однако тамошние купцы, богатые и нарядные, тут тоже мелькали. Богатство, многолюдность, величие Верхнереченска вызвали у Лютомира желание остаться здесь навсегда. В Воронце его ничто не держало, кроме семьи, но семью можно перевести сюда вместе с челядью. Построить крепкую избу, обзавестись двором… Ему бы здесь жилось определённо лучше, чем в полупустом Воронце. В его родном городе нынче княгиня — девка, шесть лет проведшая в глухом лесу и не знающая ничего о настоящей жизни. Неудивительно, что Пресветичу пришло в голову сделать её княгиней: видимо, собрался править за неё, нашёптывать ей на ухо собственные решения, которые она будет принимать за свои, а потом женить на ней своего сына, который станет делать так же… И если Лютомир вернётся в Воронец и расскажет Вельмире Богомиловне, как хорош Верхнереченск, как он богат и весел, вряд ли она прислушается к его словам и даже не попробует преобразовать Воронец в нечто подобное. Князь Судислав всё-таки сделал свой город столицей не только дубян, но и всей славянской державы, а Воронец… Вельмира собралась бороться с Судиславом за независимость, а значит, стольному городу победичей никогда не стать таким же, как Верхнереченск. Лютомир не очень волновался по поводу встречи с князем Судиславом. Он давно придумал, что сказать ему, как обратиться, как преподнести дары, что отвечать на возможные вопросы… Правда, не сразу он добился встречи с князем. Это в целом было нелегко, а уж надежда на то, что он с радостью примет посла от победичей, и вовсе таяла на глазах… Лютомир заметил, что победичей в Верхнереченске считали врагами похлеще степняков-кочевников, что совершали набеги на этот город едва ли не каждый год. Рассчитывать на то, что Судислав примет дары и согласится заключить с Вельмирой Богомиловной союз, тоже не стоило. Впрочем, Лютомир на это изначально не рассчитывал. Про себя он лишь усмехался наивности молодой княгини и всё думал: на что же надеялся Мстивой, не отговорив её от этого глупого шага, от этой наивной попытки примириться с Судиславом? Воевода-то явно поумнее девки, что каким-то чудом оказалась на победском престоле… Впрочем, в его голову Лютомир лезть не собирался, понимая, что не в силах распутать хитросплетение всех замыслов Мстивоя. А вот хоть как-то попытаться предугадать, что думает Судислав, он всё же хотел. Это было нелегко, но… Лютомир надеялся, что его предложение князю понравится, но и к отказу тоже готовился. Вряд ли Вельмира Богомиловна будет сильно злиться, если он вернётся ни с чем. Лютомир терпеливо ждал несколько дней, и в итоге ожидание дало свои плоды — его позвали в княжескую избу. Было удивительно осознавать, что княжеская изба в Верхнереченске почти такая же, как и в Воронце: в два уровня, с резьбой на ставнях и наличниках, с охлупнями на крыше. Лютомир уже привык к величию столицы дубян, что отличала её от столицы победичей, а тут… Оказывается, что-то общее у них тоже есть. Судя по всему, избу построили недавно — внутри было светло и поразительно чисто, пахло свежим деревом, не виднелось следов копоти… Лютомир не сдержался, позволив себе оглянуться пару раз, но при этом старался особо не глазеть и рот не открывать, делая взгляд скорее оценивающим. Здесь в главном чертоге тоже имелся помост, но престола на нём стояло два — побольше и поменьше. Оба тоже явно новые, из светлого дерева, украшенного искусной резьбой. Князю Судиславу Ратимировичу было лет тридцать. Высокий, русоволосый, с короткой сероватой бородой, он так и светился уверенностью, жизнелюбием, желанием властвовать и покорять… Лютомир, хоть и участвовал в той битве, где погиб князь Богомил, не смог тогда толком разглядеть Судислава, а потому сейчас невольно засмотрелся. Если бы Вельмира Богомиловна источала такую же силу, может, он уважал бы её сильнее… А если бы она своими глазами увидела князя дубян, то наверняка хотя бы невольно смирилась с тем, что должна ему покориться. И с чего люди взяли, что бог Перун сед и бородат, и почему изображали его в виде истукана именно таким? Лютомиру подумалось, что на самом деле Перун мог выглядеть именно так, как Судислав Ратимирович — молодой, сильный, всем своим видом показывающий готовность вступить в бой и победить в нём… И воины верхнереченского князя тоже окружали славные — в кольчугах, в крепких островерхих шлемах, как истинная рать бога-громовника, бога-воителя. Когда Лютомир вошёл в чертог, к нему подошла Судиславова княгиня — Володея (её отчества Лютомир ещё не узнал или забыл), протянула ему приветственный рог с мёдом. Слабо улыбнувшись княгине, Лютомир сделал глоток, после чего молодая женщина провела его в глубь чертога, а сама села на престол рядом с мужем. В целом Володея выглядела полной противоположностью своего мужа. Она была ещё молода — года двадцать два, наверное, или чуть больше… Красива, но не настолько, как её сильный, властный, напоминающий самого Перуна муж. И слабая красота эта меркла под напором робости и даже испуга, плескавшегося в светло-голубых глазах Володеи. Пальцы её сжимали подлокотники престола — алые камни на перстнях резко оттеняли бледную кожу. Одета она была богато, в яркое жёлтое с коричневыми узорами платье ромейского образца — широкое, просторное, с огромными рукавами. Платок на голове был алым, как летний закат, а очелье — вышитое золотом. С него свисали три пары серебряных колец, на каждом — по три прозрачных стеклянных бусины. «Не то что наша княгиня, — подумалось Лютомиру. — Она, как простая девка, в понёве ходит…» Да и Заряне Мстивоевне, воеводовой дочери, первой красавице Воронца, по богатству убранства до Володеи было далеко. Брови у верхнереченской княгини были светлыми, и стоило думать, что и волосы, спрятанные под платком, тоже напоминали золото или пшеницу. Князь, даром что мужик, нарядился своей княгине под стать. Его кафтан из светло-зелёной шерсти был отделан ромейским шёлком, а широкий кожаный пояс — золотистыми бляхами. На поясе висели ножны с мечом, чья рукоять была перевита золотой нитью. Да и сами ножны тоже поражали воображение: золотая отделка, узоры и защитные резы… Ясно, что с таким мечом князь в бой не ходил — жалко ведь портить такую красоту! А у Вельмиры Богомиловны никакого меча нет, разве что у жениха своего может из ножен вырвать, чтобы несогласных попугать… Лютомир склонился перед князем, что вызвало у него широкую насмешливую улыбку. — Будь жив, князь Судислав Ратимирович, и ты, матушка-княгиня… — начал было боярин, но Судислав прервал его: — Что, ваш новый князь всё-таки нам покориться решил? Голос его звучал громко, с усмешкой и даже некоторым пренебрежением. Лютомир долго готовился к этой встрече, подбирал слова, но внезапный вопрос Судислава сбил его с толку, и все придуманные речи тут же вылетели из головы. Только сейчас он понял, что в Верхнереченске до сих пор не знают, что у победичей теперь не князь, а княгиня, ещё и девка. И именно он, Лютомир, должен сообщить им об этом… Да его же обсмеют! Ну Велька, ну ведьма… — Нет у нас теперь князя, — заговорил он робко и, видимо, слишком тихо — Судислав чуть подался вперёд, вслушиваясь, и все постыдные вещи Лютомиру пришлось говорить громче: — Старый наш князь, Богомил, в битве сгинул — ты это и сам помнишь. — Он как-то виновато пожал плечами. — И сын его вместе с ним… Осталась у князя Богомила только дочь — она теперь и правит победичами, — выдал в конце концов Лютомир и опустил голову. Недолгое молчание овладело княжеским чертогом. Страшно было даже взглянуть на Судислава Ратимировича, его воеводу или оружников, страшно было представить, о чём они думают… Лишь княгиня, скорее всего, смотрела спокойно и безо всяких чувств. — Это что же у вас… баба на престоле княжеском? — послышался голос Судислава Ратимировича откуда-то издалека — будто и впрямь сам Перун говорил с Лютомиром с небес. — Девка, — поправил он. — Она ещё не замужем, пока по отцу печаль носит… — Ещё лучше, — хмыкнул Судислав и вновь замолчал. Лютомиру становилось всё более неловко, но он наконец выдал то, зачем сюда пришёл: — Передала наша новая княгиня, Вельмира Богомиловна, тебе дары. — Он кивнул, и пришедшие с ним слуги поднесли к княжескому престолу укладку. — Дары? — Судислав изумлённо изогнул бровь. — Какие дары может прислать девка? Бабьи цацки? Это вызвало усмешку уже у Лютомира, ибо бабьи цацки среди даров и правда были. — И для тебя, и для княгини твоей, — кивнул он. В глазах Володеи на миг вспыхнуло любопытство — и тут же погасло, сменившись полным безразличием. Она как княгиня обязана была приветствовать гостей вместе с мужем, но лишь слепой бы не увидел, насколько всё это ей претит. На мужа Володея не смотрела, а когда он смотрел на неё — отворачивалась. Не было ей дела и до Лютомира (кажется, она даже не заметила, что он разглядывал её) со спутниками. Казалось, что подлокотники престола и вышитые красными узорами белые рушники на стенах волновали её сильнее всего на свете. Ну что ж, подумалось Лютомиру, зато победская княгиня, в отличие от дубянской, точно не была несчастна. Да, она, конечно, не готовилась к правлению, ей и не снилось, что она сможет занять отцовский престол… Но всё-таки заняв его, Вельмира Богомиловна оказалась деятельна и бодра, глаза её так и светились задором, она выглядела целеустремлённой и вполне довольной такой участью — хоть и неожиданной, но явно приятной для неё… Чем-то подобным она напоминала Судислава, правда, не источала при этом опасной силы и какой-то весёлой ярости — ясное дело, девка ведь. Впрочем, это она ещё замуж не вышла. Посмотрим тогда, насколько она станет отличаться от Володеи. — Мира она с тобой хочет, — продолжил Лютомир, вновь взглянув на Судислава. — Предлагает друзьями стать и союз заключить. Если вдруг ты на ромеев соберёшься или на нас хазары придут — станем друг другу помогать, а меж собой воевать не будем. Зато торговать станем, как добрые друзья. В чертоге загалдели, но князь взмахнул рукой — и тут же воцарилась кромешная тишина. Длилась она долго, всё это время молчал князь, молчала княгиня, молчали бояре дубянские, воевода и дружина… Лютомиру даже страшно стало — никак онемели все? Наконец Судислав подал голос. — Поговорить мне надо, посоветоваться, — сказал он, — с дружной, с воеводой своим… С княгинюшкой. — Он в очередной раз взглянул на Володею, но та даже не шелохнулась. — Дары посмотрим, обсудим, достойны ли они нас… А тебе, Лютомир Будинович, спасибо, — кивнул вдруг Судислав с улыбкой, — что добрые вести мне принёс. Девка на престоле — это… это любопытно. Лютомир поклонился и направился к выходу. В любом случае — своё дело он сделал. С дубянским князем поговорил, слова Вельмиры передал, дары тоже… За итоги он не отвечает. Но каким бы ни оказался итог, Лютомир знал, как к нему подстроиться. *** После ухода победского посла в чертоге воцарилось продолжительное молчание. Володея ожидала, когда начнёт говорить её муж, но тот поглядывал на воеводу — варяга Ингольва. Сколько княгиня себя помнила, решения они всегда принимали вместе, конечно, советуясь с боярами и дружиной, но последнее слово всегда было за кем-то из них. А теперь молчали оба. — Скажи мне, воевода, — вдруг подал голос Судислав, — много мы победских воинов в прошлый раз уложили? — Не то чтобы очень много… — Ингольв неплохо говорил по-славянски, но всё-таки было слышно, что славянский язык для него не родной. Володее нравился этот особый северный выговор — в речи варягов, коих в Верхнереченске жило немало, он всегда проявлялся по-разному, но лишь то, как он звучал у Ингольва, вызывало в ней какой-то странный восторг. — Они же в итоге нас прогнали, если помнишь, — усмехнулся воевода, — хотя их князья погибли. Судислав лишь отмахнулся — поражение на победской земле он считал позорным и предпочитал о нём не вспоминать. Он очень недооценил это племя и теперь жалел о своей самонадеянности. Володея не раз слышала его жалобы, когда они были наедине, и знала, что никому, кроме неё, он этих жалоб не высказывал — даже воеводе. Да, они не раз говорили о допущенных в битве ошибках, пару раз заикались о том, чтобы отплатить непокорным победичам за поражение… Но это были холодные, лишённые всяких чувств беседы. Зато в горнице, на супружеском ложе Судислав себя не сдерживал. Знала Володея и то, что жаловался он именно ей не из-за большого доверия. Напротив, княгиня была для него пустым местом, рассказывать ей о своих переживаниях для него было всё равно, что общаться со стеной. Правда, у стены не было живых человеческих глаз, что смотрели на него с тоскливым сочувствием… Но сочувствия этого Судислав, кажется, не замечал, и со временем Володея поняла, что и сама его больше не испытывает. Видать, муж думал, что она и не слушает его, не запоминает его слов… А она помнила. — Если теперь девка на престоле, то на этот раз не смогут нас прогнать, — решил князь. Он оперся одной рукой о подлокотник, а другой сжал выглядывающую из ножен рукоять меча, словно подтверждая свои воинственные намерения. — Я думаю, они сами её не воспринимают всерьёз… И они наверняка расслабились после прошлой битвы. Мы можем этим воспользоваться, дать им понять, что готовы к миру, а сами нападём… — А почему ты считаешь, — решилась вставить своё слово Володея, — что при княгине-девке они нам отпор не дадут? Судислав рассмеялся, и с ним — несколько оружников. Княгиня обратила внимание, что Ингольв не смеялся. — Ясное дело, что княгиня девку будет защищать, — сказал наконец князь. — Но сама подумай, душа моя, что она сможет? — Ты тоже подумай, — Володея сама не знала, откуда в ней взялось столько смелости… Не следовало ей говорить сейчас, при толпе мужчин, но пути назад уже не было, — если бы ты, упасите боги, в той битве голову сложил… Дети наши малы ещё, престол занять некому. Думаешь, я бы сама не справилась? — Негоже жене мужу перечить, — странно, даже как-то пугающе улыбнулся Судислав. — Володеюшка, душа моя, мы с тобой об этом после поговорим… А пока поди к детям, отдохни от нас. В речах его сквозила забота, улыбка была ласковой и тёплой, но глаза… Стоило Володее взглянуть в его глаза, как она невольно отпрянула. Угроза, раздражение, ненависть — взгляд мужа светился всем тем, чего не видели другие. Володея поняла, что «после поговорим» — это непременно побои, она уже привыкла к этому и ничего иного не ожидала. Причём Судислав всегда ухитрялся бить так, что следов не видел никто, а ещё он намекнул жене: если будет кричать — ей же хуже. В ту ночь Володея так и не смогла уснуть, и дело было даже не в боли — к боли она давно привыкла. Просто она не могла понять: что за сила заставила её тогда, в главном чертоге, подать голос? Редко раньше княгиня могла что-то сказать — просто кивала, если муж шутя её спрашивал, согласна ли она с его решениями… Кому нужен её, бабы, совет? Эти вопросы Судислава были просто игрой, потехой скоморошьей, которую он иногда отыгрывал перед своими оружниками от скуки. Но сегодня… Острое чувство несправедливости побудило Володею высказаться, а теперь она не могла понять, жалела ли об этом. Пожалуй, всё-таки не жалела. И какое ей дело до той девчонки из Воронца? Ну стала она княгиней по праву наследства, и что? Зависти Володея не испытывала, но вот какое-то странное… сочувствие… Будто она, Володея, могла бы оказаться на месте этой Вельмиры Богомиловны. Тогда бы ей, конечно, было обидно, если бы её где-то за тридевять земель обсуждали, смеялись над ней и считали слабой, ни на что не годной. Но Володея трезво оценивала своё будущее и понимала: она никогда не окажется на месте Вельмиры. Отчего-то хотелось надеяться, что и Вельмира никогда не окажется на месте Володеи.