Зов Марены. Навья княгиня

Это ритуал — зажигаем костровища,

Риту-ритуал — наше племя хочет пищи,

Это ритуал — каждый сон твой будет вещим,

Риту-ритуал — все найдут, что они ищут.

(Helvegen — Ритуал)

Во второй раз князь Судислав позвал к себе Лютомира через три дня. Всё это время он обсуждал предложение княгини Вельмиры со своими боярами и воеводой, но Володея в этих советах участия не принимала и поэтому не знала, что именно решил её муж насчёт победичей. Да даже если бы и узнала — что толку? Её мнения всё равно никто не спрашивал. Конечно, Володея хотела мира. В прошлый раз победичи разбили дубян, и кто сказал, что не разобьют вновь? Разве что Судислав учтёт допущенные прежде ошибки… Может, прикажет другим племенам привести ему помощь — с тех пор, как он завоевал летичей и берестян, они должны были подчиняться ему во всём. Володея сама была родом из племени летичей и вышла замуж за дубянского князя в знак мира между двумя племенами. Хотя все вокруг понимали: княгиню следовало считать скорее заложницей, едва ли не полонянкой. И если её отец, летичский князь, задумает вновь обрести свободу и независимость от дубян, Володее точно не поздоровится. Поэтому и привести в Верхнереченск войско, хотя бы сотню человек, он тоже обязан. Но княгиня за годы брака успела неплохо узнать своего мужа и быстро уяснила: он самоуверен до глупости. Он может решить, что его дружины и дубянского войска хватит для того, чтобы покорить «лесных дикарей» несмотря на то, что в прошлый раз у него ничего не вышло. И обе её догадки в равной степени оказались верны. За день до того, как Судислав объявил о своём решении, вечером, на закате, Володея шла из поварни в избу. Начало лета в дубянских землях выдалось прохладным, но сегодняшний вечер оказался довольно жарким. Княгиня то и дело обмахивала лицо краем убруса: в душной поварне она едва не упала в обморок, а снаружи сильно легче не стало. Володея подняла голову и сделала глубокий вдох, но это не помогло, и тут же у неё закружилась голова, а к горлу подступила тошнота. Вечернее небо над головой резко стало темнеть, будто солнце-Дажьбог, увидев, что княгине худо, поспешило побыстрее спрятаться за небесными воротами, дабы больше не припекать ей голову. Может, Володея бы и упала — а облокотиться о стену она не успела, — но её вовремя поймали. Чья-то рука пребольно сжала плечо, отчего захотелось вскрикнуть, но княгиня сдержалась: даже здесь, в безлюдном дворе, она должна оставаться величественной и вести себя пристойно. А когда головокружение прошло, она увидела напротив себя воеводу Ингольва. Он улыбался, но в его ярко-синих глазах плескалась тревога. — Что с тобой, княгиня? — протянул он полушутливо. Тогда Володея обнаружила, что вокруг ещё светло, вопреки тому, что ей показалось несколько мгновений назад. Солнце садилось медленно, но даже последние его лучи были ярки и горячи… И волосы Ингольва — длинные, покрывающие плечи, — напоминали эти лучи, а ещё мёд или робкое пламя только-только занимающегося костра. — Ты береги себя, — продолжал воевода, — тебе же с нами в поход идти… — Что? Володея замерла. Ингольв по-прежнему держал её руку своими цепкими пальцами, и слава богам, иначе бы она точно упала — но уже не из-за жары и головокружения, а от оглушающего удивления его словам. Какой поход, что он такое говорит? — А князь тебе не сказал? — Ингольв перестал улыбаться и поднял рыжую бровь. — Он мне ничего не говорил, — призналась Володея, тряхнув рукой. — Прости. — Воевода положил ладонь на рукоять своего варяжского меча. — Может, он опять передумает: вчера он не хотел идти на победичей сам, решил натравить на них хазар… Потом сказал, что не станет воевать, попытается добиться мира и в знак его женится на княгине победичей. — Женится? — Володея вскрикнула, но Ингольв посмотрел на неё пронзительно, призывая к тишине. — Но ведь… а как же я? — Я слышал, ваши князья могут брать и по две жены, и больше… — Не только князья, — вздохнула она. — Все мужчины могут… Могли. Так уже давно никто не делает. Точнее, может, те же победичи делают, я не знаю, но у нас, летичей, да и у дубян тоже… И что же, Судиславу мало челядинок, с которыми он то и дело развлекался? Он делал вид, что скрывается от Володеи, но ей частенько втайне сообщали, что князь ту одну девку в углу зажмёт, то другую в горницу княжескую притащит — а они и слова сказать не смеют… Володея не винила их. Да и мужа тоже не винила — такова его природа, таковым его, мужчину, боги создали. Но раз он захотел обладать этой девушкой, княгиней победичей, то обязательно ли жениться на ней? — Наверное, князь об этом вспомнил и передумал. — Ингольв усмехнулся снисходительно, словно говорил о ребёнке, о мальчишке, который только-только оторвался от груди матери, а уже мечтает о подвигах, спасении дев из княжества Кощеева и сражениях с поляницами. — А сегодня он вот что решил. — Воевода оглянулся, проверяя, не подслушивает ли кто, но во дворе было пусто. — Он всё-таки собрался идти сам, со своей дружиной, но понял, что ему не помешает помощь других князей. Твоего отца, например… Володея вздрогнула — только недавно она думала об отце, боялась, что Судислав заставит его участвовать в этой войне… Неужели угадала? — Так пусть отец идёт в поход, — пролепетала она дрожащим голосом, — я-то здесь причём? Не поведу же я его войско вместо него. — Дело в том, что войско твоего отца князю пока не нужно, — терпеливо объяснил Ингольв. — Но оно может пригодиться, если победичи нас снова разобьют или если разведка узнает, что они много людей собрали, больше, чем у нас. А чтобы твой отец наверняка привёл подмогу… — Воевода замолчал и отвернулся, глядя на небокрай. Володея поняла его. Если она останется в Верхнереченске, пока муж её будет воевать в Воронце, то заложницей быть, можно сказать, перестанет. И её отец сможет не бояться за жизнь своей дочери и будет только рад отказать Судиславу в помощи. Или вообще ударит в спину, перейдя на сторону победичей. А вот если она поедет с мужем… постоянно будет у него на виду… Стоит летичскому князю хоть слово против сказать — и первой пожалеет об этом именно Володея. Что ж, это была хорошая мысль. Княгиня даже на миг почувствовала, что восхищена своим мужем, который это придумал. — Но как же я поеду? — вдруг спохватилась она. — Я, кажется, в тяжести снова… — Возможно, это уже третье её дитя. — А пока князь соберётся, пока суд да дело, я же уже совсем круглая буду, — сдавленно усмехнулась Володея. — Может, ты просто… — Ингольв замолчал, задумался, пытаясь вспомнить славянское слово. — Просто жарко тебе? — нашёлся он. — Посмотри, сколько на тебе платков. — И он вдруг коснулся своими грубыми пальцами края её шёлкового убруса — под ним, правда, другого платка не было, зато был повойник, а поверх — очелье, которое слегка сдавливало голову. — У нас на севере даже замужние женщины так усердно не покрывают голову. — Не трожь, — даже не приказала, а взмолилась Володея. Не дайте боги Судислав увидит… — Я с князем поговорю. Нельзя мне ехать… Я понимаю, что надо, но нельзя. «Да и ему тоже нельзя», — подумала она, но вслух сказать не решилась. А всё дело в том, что с тех пор, как в Верхнереченск приехал посланник от победичей, каждую ночь снился ей один сон. Видела она своего мужа, князя Судислава, посреди дремучего леса. Огромные густые сосны, мощные, покрытые мхом, страшные чёрные пни — то сгоревшие, то сгнившие… Неба за мрачными тёмно-зелёными кронами видно не было. Но князь будто бы сам по себе светился, изнутри, как истинный сын Дажьбога. По непроходимым зарослям, по дремучей тьме поняла она, что её муж оказался во владениях победичей. И вот слышит Володея — гроза. Перун по небу на коне скачет, бьёт своей секирой, пускает молнии из глаз… Падают молнии одна за другой, но Судислав пока остаётся невредимым. Страшно лишь, что молнии могут поджечь деревья — тогда ведь начнётся страшный пожар, весь этот лес сгорит! Володея дрожит, но ничего сделать не может. Хочет броситься к мужу, увести его отсюда, хоть и не знает, куда идти, но сил нет, ноги не двигаются, руки одеревенели. А потом она подумала — нужно ли ей это? Нужно ли спасать мужа, который сам воспринимал её не как жену, а как заложницу и обладательницу чрева, вынашивающего ему наследников… Мужа, который порой бил её и вообще никак не беспокоился о её чувствах… Володея просыпалась всякий раз, когда приходила к этой мысли. А следующей ночью сон повторялся, и снова ей хотелось спасти Судислава, помочь ему, вывести из этой страшной чащи, из-под ударов молний… Лишь мысль о том, что он не заслуживает спасения, заставляла её просыпаться. И что же значил этот сон? Володею он пугал, она понимала, что видит всё это не просто так… Ясное дело, что Судислава, оказавшегося в победских лесах, подстерегает опасность. Но молнии… Неужели это угроза от самого Перуна? Володея не знала, как рассказать мужу об этом. Если опять осмелеет и заговорит при всех… после будет больно. А наедине он тем паче слушать не будет. Может, присутствие других людей хоть как-то его образумит… К полудню в главном чертоге, как всегда, собрались бояре, и Володея, присев на самый край своего небольшого престола, еле-еле разглядела Лютомира Будиновича у самого входа в избу. Странно, что победской княгине пришло в голову отправить послом такого неприметного, тихого человека. Очевидно, он вряд ли смог бы добиться того, чего хотела Вельмира Богомиловна… Да он и не добился. Не уговорил Судислава на мир и союз. Взглянув на его ещё раз, Володея подумала: а вдруг его это устраивает? Наконец в чертоге появились Судислав с Ингольвом — разумеется, без князя и воеводы совет состояться не мог. — Подойди, — велел Лютомиру князь, вальяжно усевшись на престоле. — Мы приняли решение… Я принял, — поправился он, окинув взглядом присутствующих. Что ж, судя по всему, его отговаривали, но он, как всегда, всё решил по-своему. — Дары твоей княгини нам понравились, хоть и слишком они скромны… Утром Судислав велел жене надеть что-нибудь из Вельмириной укладки. Володея недолго выбирала: своё рдяное платье из ромейского шёлка она подпоясала дарёным тёмно-красным с жёлтым узором поясом. Стало любопытно, сама ли Вельмира его соткала или помог кто? Володее понравились и богатые бусы из стекла и ракушек с тяжёлой серебряной подвеской посередине, но она поняла, что к ромейскому платью они не подойдут. Да и височные кольца, сделанные по победскому образцу, с семью лепестками, тоже оставила в укладке — вместо них прикрепила к расшитому мелкими жемчужинами очелью свои любимые, с тремя бусинками, которые были в ходу в Верхнереченске. Зато подаренные обручья надела и княгиня, и её муж — он тоже отнёсся к дарам благосклонно, однако, видимо, желания повоевать с теми, кто эти самые дары ему прислал, они ему не отбили. Лютомир поглядывал на новые княжеские украшения, но лицо его не выражало никаких чувств — ни надежды на то, что подарки Вельмиры Богомиловны смягчили сердце верхнереченского князя, ни страха перед его решением, ни волнения… Ну что же он за человек-то такой? Живой ли он вообще? Володея слышала, что только мёртвые так умеют свои чувства скрывать — потому что на самом деле не испытывают никаких чувств. Если земли победичей, как говорят, и вправду покрыты непроходимыми лесами, может, этот Лютомир — леший? Хотя росту он не громадного, даже низковат для мужика, а его явно заметная полнота напоминала скорее водяного, нежели тощего, высокого, угловатого лешего. Да и глаза зелёным не светятся… Володея улыбнулась своим детским мыслям по поводу победского посла. — Но мира победичам мы пообещать не можем, — продолжал между тем Судислав. — Многие подчинившиеся мне князья, — он едва заметно кивнул Володее, дочери одного из таких князей, — поняли, что нам нужно объединяться. Создать великую державу и вместе давать отпор и хазарам, и ромеям, а то и самим на них ходить в случае чего… Мы должны быть вместе — как единый народ… под властью единого князя, — улыбнулся он. — Многие это понимают. До Холмогорода, может, ещё не совсем дошло — уж больно далеко они. — В чертоге раздались короткие, сдержанные смешки. — Но они там умны, я знаю, раз первыми догадались с варягами дружить, а не воевать. — Теперь Судислав кивнул Ингольву, а тот неглубоко поклонился, подтверждая, что дружба варягов и славян касается не только Холмогорода. — А вы, победичи, и девка ваша, видать, не поняли ещё. Я думал, опыт Богомила её хоть чему-то научил… Думал, она тебя прислала, чтобы признать мою власть над ней. Но исходя из того, что ты, Лютомир Будинович, говоришь… Видимо, придётся мне научить её. — Судислав ухмыльнулся хищно, как волк, и Володея почувствовала, что ей стало холодно, словно в душноватую избу вдруг ворвался порыв ветра. Научить… Княгиня поёжилась. Если Ингольв говорил правду, в голову Судислава приходила мысль сделать Вельмиру своей второй женой и тем самым обозначить свою власть над ней. У летичей такие обычаи давно уже были не в почёте: в родных краях Володеи взять вторую жену было равноценно браку с родной сестрой. У дубян, как ей казалось, тоже… Кто знает, как к этому относятся победичи: раз у них девка княгиней стала, может, она себе сразу двух мужей возьмёт. Поэтому мысль Судислава испугала Володею — словно муж её, несмотря ни на что, хороший князь, добрый правитель, вдруг оказался дикарём, век не видавшим разумных людей. — Я против тебя ничего не имею, Лютомир Будинович, — вздохнул князь, — но к княгине своей ты не вернёшься. Зачем ей знать о том, что я на неё ратью иду, верно? Бояре и оружники закивали, и лишь Лютомир стоял неподвижно. — Так ежели я вернусь и скажу, что ты дары принял и мир пообещал? — пожал плечами он. — Рад бы я тебе поверить… — вновь вздохнул Судислав, делая вид, что сам сожалеет о своей подозрительности. — Но даже самые одарённые мои волхвы не могут день и ночь в воду глядеть, следить за тобой, убеждаться, что ты слово своё держишь. Поэтому ты останешься, а Вельмира Богомиловна не узнает, что я решил, пока я сам к стенам Воронца не подойду. Может, она подумает, что ты по дороге сгинул… В общем, плевать, что она подумает — если вообще думать станет. Володея смотрела на Лютомира, но никак не могла понять, как он отнёсся к решению Судислава. Испугался, возмутился, смирился… обрадовался? Он не был похож на ярого сторонника своей княгини, на защитника и почитателя, готового отстаивать её честь и свободу своей земли до конца. Может, он изначально хотел перейти к Судиславу или хотя бы стать сторонним наблюдателем за этой войной… чтобы потом извлечь из её плодов выгоду? Володея задумалась. Если появится возможность — стоит с ним поговорить. Вежливо, спокойно, без намёков и уж тем более каких-то обвинений. И с мужем тоже поговорить стоит, но… Разве он послушает? Даже если она ему о сне расскажет — разве это его убедит? Судислав был горд и упрям, порой Володее казалось, что он считает себя сильнее и мудрее богов. Боги послали ей сон-предупреждение, но мужу, если бы он о нём узнал, было бы всё равно. Впрочем, попробовать в любом случае стоит, и пусть после этого на её теле вновь окажется пара синяков. Если Судислав хоть на мгновение задумается, если в кои-то веки поверит богам и станет вести себя осторожнее… Ради того, чтобы остановить войну, Володея была готова пережить любую боль. *** Настало лето, тёплое, хорошее, ладное: Дажьбог щедро одаривал землю жаром и светом, солнечные блики весело плясали на голубой воде Воронца, на утренней свежей росе, на мечах и шеломах оружников… Леса зеленели, девушки уже ходили по землянику и приносили полные корзины. Вельмира думала, что Нежданка с Дарёнкой тоже наверняка ищут ягоды в заповедном лесу Марены, а Алдона теперь им помогает… если Завета её приняла. Пока у победичей не было нужды вызывать жрицу или её помощниц из заповедного леса, и точно узнать о судьбе голядки Вельмира не могла. Гадать она боялась — и так недавно слишком уж заигралась с навью. С тех пор ей иногда снились страшные сны. То заходит она в Воронец, чтобы погадать, а вода вдруг поднимается, становясь чёрной, вязкой, как грязь, выходит из берегов и топит и Вельмиру, и все земли победичей. То русалок видела, причём не в том облике, в каком они являются простодушным людям, а в истинном — с полусгнившей спиной, с сильно отвисшей сухой грудью, впалыми глазами и костлявыми пальцами… Ясное дело, что русалки в Воронце живут, но сейчас, пока русалья неделя не настала, они не опасны. Но даже тогда можно от них защититься — если знать особые слова и на всякий случай носить с собой полынь. Оставалось надеяться лишь на милосердие Заветы, которая прислушается к Алдоне и приютит её. Видят боги, третья помощница ей уж точно не помешает — пусть и не княжеская дочь. Иногда светлые, жаркие дни перемежались грозами: на небе собирались серые и чёрные тучи, такие плотные, что ни один солнечный луч сквозь них не пробирался, и становилось темно, как ночью. Бил Перун своим молотом, выбивал гром и искры-молнии, хохотал над этим смешливый Похвист, а Стрибог седлал коней для себя и своих внуков — ветров… Веселились громовники, резвились на небе, а люди на земле прятались по домам. Радовало, конечно, что боги летом людей без дождя не оставили, что не надо Додолу проводить, лишний раз хлопотать, но всё-таки не пугать грозы не могли. Кто молился, кто детей малых успокаивал, а Вельмира всё думала: как там Лютомир? Справится ли? Уговорит князя Судислава не воевать? Гроза волей-неволей навевала мысли о войне. Княгиня никогда войны не видела, но представляла, что на грозу она и правда похожа, а Ярослав и Мстивой её догадки подтверждали. Зато после грозы становилось совсем прекрасно. По миру разносились запахи чёрной рыхлой земли и свежей листвы. И будто бы цветы расцветали ярче, а уж птицы-то как пели — не наслушаться! Вельмира любила выходить из избы после грозы, вдыхать эти запахи, слушать эти птичьи песни… поднималась на городскую стену и смотрела на реку, на леса и поля, с высоты напоминающие лоскутное одеяло — там жёлто, там зелено, где-то коричневый проглядывает, где-то — болотный, вот синяя нитка бежит… Красива была земля победская, красива и богата. Неудивительно, что князь Судислав хочет её подчинить себе. Да вот только не получит он ничего — уж Вельмира-то об этом позаботится. А от Лютомира вестей всё не было и не было. Княгиня терпеливо его ждала, но терпение её иссякало. Боярин уехал, когда закончился цветень; теперь в разгаре был червень, приближался Ярилин день… Неужели Лютомир до сих пор не добрался до Верхнереченска? Подсчитывая дни, Вельмира понимала, что самой ей в обрядах солнцеворота поучаствовать не удастся — срок печали к ним ещё не пройдёт. Зато начать жатву на зажинки она сможет — к концу липня уж точно можно будет одеться не в белое и не швами наружу. — А ты пойдёшь на Ярилин день? — спросила Вельмира у Заряны. Она в последнее время часто захаживала в гости к воеводе, сегодня вот заглянула, дабы обсудить с ним внезапную пропажу Лютомира. Мстивой был спокоен и даже весел, но чем дальше, тем сильнее Вельмира невольно заражала его своей тревогой. Конечно, он виду не подавал, но княгиня чувствовала его беспокойство. Однако сегодня Мстивоя дома не оказалось, и княгиню принимали Ярослав с Заряной. Последняя быстро велела челядинкам принести блинов, молока, варенья и жареных яиц: время ужина ещё не настало, но всё-таки встречать гостей за пустым столом было невежливо, а уж тем более саму княгиню! И тогда же речь зашла о грядущем празднике солнцестояния — и не только о нём… — На утренний обряд пойду, конечно, — пожала плечами Заряна, поправляя стеклянные бусы на шее. — Мы с Ярославом уже года четыре Ярилами по городу проезжаем. Вельмира округлила глаза. — А почему я об этом не знала? — смущённо рассмеялась она и бросила короткий взгляд на Ярослава — тот улыбался, но было заметно, что он тоже немного растерян. — Эх, жаль, что я на вас не взгляну, вы, наверное, такие красивые будете… — Да мне уже надоело, если честно, — вдруг сказал Ярослав, чуть закатив глаза. — Мне двадцать лет, почему бы мальчишку помоложе не найти? — Тут он взглянул на Вельмиру и снова расцвёл в улыбке. — Ничего, вот женюсь скоро, тогда и отстанут. — Это что же, я тебя как Ярило так и не увижу? — подалась вперёд княгиня, вглядываясь в его зелёные, искрящиеся лукавой усмешкой глаза. — Говорю же: ничего особенного там нет, — отозвался Ярослав, поправляя золочёную застёжку на своей расшитой красными летними узорами рубахе. День был тёплый, почти жаркий, и кафтана на нём, конечно, не было — к тому же у себя дома Ярослав вполне имел право его не надевать. — А вечером? — вспомнила Вельмира, с трудом оторвавшись от блеска застёжки и тонких пальцев воеводского сына, что вертели эту застёжку, пожалуй, чересчур усердно. — Уж про то, что вечером творится, я помню не хуже, — усмехнулась она, чувствуя, как краснеет. — Вечером не пойду, — отмахнулась Заряна. — У меня уже есть жених. Тут была её правда: молодёжь ходила на вечерицы Ярилина дня в основном для того, чтобы подобрать пару для женитьбы. На первый взгляд это было просто, хотя цель вечерних обрядов была иной: полюбиться избраннику или избраннице, привлечь его, очаровать — и при этом честь не потерять. Вельмира не могла вспоминать о вечерицах без смущения и алых щёк. После «утопления» брата и сестры, Ярила и Ярилы, молодёжь расходилась по берегу реки, по полям и лугам, в тень зелёных деревьев. Девушки водили хороводы, пели песни, плели венки и гадали с их помощью, парни же шутливо боролись и бегали наперегонки вдоль берега. На закате жгли костры и прыгали через них, а когда уже совсем темнело… «Хорошо, что я все Ярилины дни пропустила», — с облегчением подумала Вельмира. И этот пропустит, а через год быть ей уже замужней, и не попадёт она ни на какие вечерицы. И слава богам. — Жених есть, а у нас, бывает, и просватанные ходят, — тем временем возразил сестре Ярослав, наконец оставивший в покое свою застёжку. — Добран два года назад весной сватался, после дожинок свадьбу назначили, а на Ярилин день всё равно ходил. — Чего ещё от вас, мужиков, ждать, — рассмеялась Заряна. — А я ради жениха своего потерплю немного, да и не хочется мне. Вельмире до сих пор не верилось, что Заряна всерьёз намерена уехать в Холмогород — почти на край света, дальше, чем волости Марены! — к своему незнакомому жениху. Поначалу это казалось ей какой-то блажью, пустыми мечтами юной девушки… Но Мстивой и Ярослав не раз подтверждали слова Заряны о том, что у них есть договор с холмогородским боярином. Однако даже после этого Вельмира всё равно не вполне верила. Просто она очень не хотела отпускать подругу в неведомые края, к чужим людям. — А вдруг он тебе не понравится? — сказала Вельмира. Заряна вздрогнула от её слов и округлила глаза. — Вдруг приедешь ты в свой Холмогород, а там жених тебя поджидает какой-нибудь старый да кривой? — Отец говорил, что вроде бы не старый… — нарочито задумчиво протянул Ярослав, прищурив глаза. — Но, сестрица, он же мог и приукрасить, верно? Вельмире захотелось рассмеяться, она даже отложила ложку, напрочь забыв про еду. Заряне же явно было не до смеха: она, кажется, только сейчас поняла, что в Холмогороде её может ожидать вовсе не молодой красавец-богатырь, сын Солнца-Дажьбога или Зари-Заряницы, у которого руки по локоть в серебре, а ноги по колено в золоте. Сама воеводская дочь казалась вполне достойной такого жениха, даже сегодня, в обычный, не праздничный день, когда одеваться ярко и нарядно не было нужды. Рыжая коса Заряны была перевита червонной тесьмой, по цвету сочетающейся с шёлком на очелье; стеклянные бусы переливались голубым и зелёным, а нежно-розовое платье, украшенное золотистым ромейским шёлком, и правда придавало ей вид самой богини рассветов и закатов, сторожницы небесных ворот. Разве заслуживает такая прекрасная девушка какого-нибудь косого да хромого старика похуже самого Кощея? Конечно, старого жениха для своей дочери Мстивой вряд ли бы подобрал, да и негоже какому-нибудь вдовцу жениться на девушке — лучше такую же вдову найти по обычаю… Но и молодой человек может быть просто непривлекательным, нелюдимым или злым, и что тогда делать? Но, пожалуй, Заряна зря переживает. Воевода Мстивой души в своей дочери не чает, наверняка он нашёл для неё того самого молодца-богатыря получше, чем в сказке или старине. — Чего вы меня пугаете? — встрепенулась Заряна, и холмогородские треугольные подвески на её височных кольцах тревожно звякнули. — Вот возьму и правда на вечерицы пойду… Найду там себе… может, бедного, не знатного, зато пригожего! — Я тебе пойду! –пригрозил Ярослав. — Смотри, даже не думай. Лучше пойди вели челядинкам ещё блинов принести. — И он кивнул на опустевшее глиняное блюдо. Заряна закатила глаза и вышла. Вельмира тут же почувствовала, как краснеет: неловко было сидеть здесь наедине с Яриком, особенно после разговоров о вечерицах на Ярилин день. Да, она княгиня, ей можно чуть больше, чем любой другой девушке, но всё же… Будь здесь Заряна, Мстивой или его сестра Невзора, одна из жриц Мокоши, Вельмира бы чувствовала себя спокойнее. — А ты на вечерицы случайно не собираешься? — выпалила она неожиданно для себя. Убрала руки со стола и сцепила их в замок, понимая, что пальцы дрожат. А Ярик смотрел ей в глаза совершенно бесстыдно и улыбался. — Зачем мне туда идти? — ухмыльнулся он. — Разве что за сестрой приглядывать, чтоб и правда абы с кем не убежала, а так… Мне Добран — не пример. У меня ведь уже есть невеста. — Пока ещё не невеста, — возразила Вельмира уже смелее. — Вот как увидишь, что я белые одежды носить перестала, так засылай сватов… Невзора тебе вместо матушки будет — что ей вечно подле Мокоши торчать? Пусть придёт повеселиться на свадьбе, заодно все обряды с нами справит, как положено. На самом деле выходить замуж в такие неспокойные времена, когда Судислав мог напасть в любой миг, казалось ей неуместным и опрометчивым… С другой стороны, именно то, что княгиня победичей была девкой, заставляло соседей (да и местных тоже) не воспринимать её всерьёз. Поэтому замуж выйти стоит как можно скорее — как только срок печали закончится. Как и ожидалось, праздники Ярилина дня Вельмира всё-таки пропустила. Ей оставалось лишь невольно льнуть к окну и слушать песни, представляя себе убранных Ярилами Заряну и Ярослава. Наверняка их нарядили в красные шелка и золото, украсили волосы цветами и свежей листвой, вручили им берёзовые ветви… А затем в богатой повозке, увитой буйной пышной зеленью, повезли по улицам до реки. Краем уха Вельмира слышала пение проходящей мимо княжьего дома толпы: Нам во луг идти, лёли-лёли-лель, Нам цветов сорвать, лёли-лёли-лель, Нам венки завить, лёли-лёли-лель… Вскоре пение стихло: видимо, люди покинули город и пошли к Воронцу. Там Ярило и Ярилу утопят — не по-настоящему, конечно, давно прошли те времена, когда боги требовали человеческих жертв и каждый праздник племя собиралось в первую очередь для убийства, а потом уже для веселья. Ярил просто окунали в воду с головой, точнее, сначала брат погружал в воду сестру, как бы убивая, а затем нырял сам… Завета, помнится, рассказывала, что обычай сей брал корни в древнем сказании о брате и сестре, которые, не зная о своём родстве, полюбили друг друга, а когда правда открылась, брат убил сестру и умер сам. Но боги пожалели несчастных, и из их капель крови вырос цветок — так они и живут по сей день, не разлучаясь. Конечно, никто, кроме детей воеводы, не смог бы наилучшим образом воплотить собой этих героев древнего предания: не найти в Воронце брата и сестру красивее, статнее и ярче, чем они. Рыжая большеглазая Заряна и белокурый, словно поцелованный самим Дажьбогом Ярослав были рождены, чтобы изображать Ярилу и Ярило в день летнего солнцеворота. Хотелось Вельмире на них взглянуть, и она сходила бы, если бы не носила печаль, — но лишь на проводы Ярил. На ночных игрищах ей делать нечего. И она искренне надеялась, что Ярослав не шутил в тот день, когда она сидела у них в гостях и болтала с ними о праздниках солнцеворота, что и он на вечерицы не пойдёт. Вельмира волновалась, думая о том, что к зажинкам она уж точно сможет снять белые одежды — и тогда полноправно возглавит женщин Воронца и окрестностей во время начала жатвы… Конечно, она умела жать: и в детстве её учили, и у Заветы доводилось. Но старшие, более опытные победские женщины, большухи селянских семей и боярыни из Воронца, будут следить за каждым её шагом, каждым взглядом, будут оценивать каждый срезанный ею колос. Тяжело не оплошать! …Ярилина ночь и для неё оказалась неспокойной. Как никогда явственно ощущая вокруг присутствие нави, Вельмира ворочалась, не в силах сомкнуть глаз. Ночь всё-таки была опасной; конечно, по всей княжеский избе висели пучки полыни — от русалок, — но Вельмира, вдыхая этот горький травяной запах, понимала, что именно её слуги Марены найдут даже здесь. Может, в избу они не зайдут, но в мысли её проникнут с лёгкостью — она сама открыла их для нави шесть лет назад. «Берегись, берегись!» — шептали они, и Вельмира сначала решила, что так они предупреждают её о своём появлении… Но нет же, зачем им предупреждать, если они уже пришли? «Будь готова», — послышались слова. Точнее, не послышались — а возникли из ниоткуда в её разуме, словно росток пробился из толщи земли на поверхность… Словно меч, направленный мощной рукой витязя, пронзил чью-то мягкую плоть. Вельмира вздрогнула, подскочила. Прижала к груди одеяло, оглянулась по сторонам — но ничего не разглядела, ибо ночь была хоть и короткой, короче всех остальных в году, но тёмной, густой, непроглядной… Тьма окутала княжескую избу и проникла внутрь, заняла всё пространство, растеклась по углам. И даже Хорс со своими дочерями-звёздами спрятал свой светлый лик за этим тёмным покрывалом. Благодатное время для нави. «Готовься, берегись!» — повторяли они. Тут же в избе стало холоднее — видимо, через оконце порыв ветра залетел… Точнее, это Вельмира для себя так пыталась объяснить внезапное похолодание, но на самом деле… понятно, откуда холод. Понятно, откуда тьма. Мать-Марена, навещая своих смертных дочерей, всегда оставляет следы. Вельмира хотела прошептать заговор, но побоялась. Помощь Марены ей ещё понадобится, а никак она разозлится, что её слуг решили прогнать? Да, страшно, но что поделать… Страх — это меньшее, что может потребовать богиня за свои советы. — К чему готовиться? — решилась прошептать Вельмира. Она закрыла глаза и вцепилась пальцами в одеяло. Холод пробирался под тонкую льняную сорочку, больно кусал покрывшуюся мурашками кожу, но она терпела. Вельмира пыталась вслушиваться в шёпот нави, но шёпота больше не было — сквозь неясные, разрозненные звуки ночи, от завываний ветра до шума листвы, она вдруг отчётливо услышала звон стали. Сердце заколотилось с такой силой, что, кажется, его мог услышать Ярослав в воеводском доме неподалёку. Вельмира наконец-то поняла: последние дни она так много думала о том, куда пропал боярин Лютомир Будинович, что решил князь Судислав, будет ли война… Марена же ей ответила — будет. Ну или, по крайней мере, верхнереченский князь на неё настроен. «Готовься», — в подтверждение её догадок среди звона проскрежетало последнее слово — и тут же всё стихло. Вельмира откинулась на подушку и тут же уснула, краем глаза заметив, что чёрное летнее небо начало светлеть.