Та, что проснулась ветром

Очередное утро выдалось на удивление тяжёлым. Проснувшись, Дава с первой секунды поняла: сегодняшний день не будет лёгким. Она не вскочила с кровати по привычке, а ещё долго лежала с открытыми глазами, глядя на потолок, на котором играли тени и причудливые узоры — их отбрасывало утреннее солнце сквозь неплотно зашторенные окна. Ей не хотелось вставать. В такое яркое, почти летнее утро идти на работу казалось настоящим преступлением против собственного желания просто лежать и смотреть, как свет переливается на гладкой поверхности побеленных досок, как тени ползут по стенам, как время течёт медленно, позволяя никуда не спешить. Но если вспомнить, как всё могло бы сложиться, Дава понимала: ей несказанно повезло, когда она устроилась в эту лавку — маленький, уютный мирок, спрятанный от шумных улиц за деревянной дверью с потёртой бронзовой ручкой. Потерявшись в этих мыслях, она вдруг осознала: продажа тканей оказалась не просто способом заработать на хлеб и аренду, а чем-то большим — почти медитативным, почти волшебным. Каждый день она шла туда с лёгким сердцем, трогала прекрасные дорогие ткани из далёких земель, изучала наряды, расшитые золотом и серебром, рассматривала то, что носили маги огня, воды, земли и воздуха. И в этом разнообразии цветов, фактур, оттенков было что-то завораживающее — бесконечное, как сама жизнь. Больше всего Даву тянуло к свету — к теплу, к сиянию, к тем тканям, которые напоминали о чём-то далёком, почти забытом, что жило в ней когда-то и проснулось лишь недавно, и поэтому невольно она заглядывалась на мантии Аватара, когда тот появлялся в городе или проходил мимо лавки, и однажды, когда представился случай, провела по ним аккуратно кончиками пальцев, после чего ткань остро кольнула её, будто напоминая: это не твоё, ты не имеешь права прикасаться к тому, что принадлежит ему одному. Это было странное душевное волнение — Дава, которая никогда толком не общалась с Аватаром, не знала его лично, не перекинулась с ним и парой слов, не могла объяснить, почему её так тянет в ту сторону, почему каждый раз, когда она видела его на площади или на улице, сердце начинало биться быстрее, а дыхание перехватывало, будто она стояла на краю пропасти и смотрела вниз, не зная, полетит или разобьётся. Но с того момента, как Дава начала ходить к Аангу на медитации — сначала из любопытства, потом из привычки, потом потому, что без этих утренних часов тишины и дыхания день казался пустым и бессмысленным, — с каждым днём Аватар раскрывался перед ней всё больше и больше, теряя образ непобедимого, холодного, отстранённого воина, которым его привыкли видеть жители Республиканского города, и становясь обычным юношей, уставшим, раненым, одиноким, тем, кто прошёл через ужасные испытания в своей нелёгкой судьбе и до сих пор нёс на плечах тяжесть, которая не под силу ни одному человеку, даже если этот человек — Аватар, спаситель мира, тот, кто закрыл своим телом амбразуру, чтобы другие могли жить. С трудом поднявшись с кровати и услышав, как громко скрипит простыня под тяжестью тела, Дава потянулась, вытянув руки высоко вверх и практически по ощущениям коснувшись потолка кончиками пальцев — но, конечно, это было не так, просто утренняя усталость делала своё дело, заставляя верить в невозможное. Высокие стены в этой небольшой комнате были единственным, что можно было назвать преимуществом этого жилья, потому что в остальном мансарда оставалась скромной, тесной, но своей, и это своё перекрывало любые недостатки. Поднявшись с небольшой односпальной постели, на которой с трудом можно было повернуться, не рискуя упасть на пол, Дава направилась в уютную ванну, чтобы умыть лицо прохладной водой, которая будто из горного ручья текла из старого, проржавевшего крана, и когда капли коснулись разгорячённой от сна кожи, она вздрогнула больше от неожиданности, чем от самого ощущения холода, потому что ждала более мягкого прикосновения, а получила резкий, бодрящий укол, который окончательно прогнал остатки дрёмы. Приподняв немного глаза, Дава посмотрела на себя в зеркало — всё как обычно, ничего не изменилось с прошлого утра, да и с того, что было до него: растрёпанные каштановые волосы мягко обрамляли её утреннее лицо, делая его почти детским, почти беззащитным, почти таким, каким оно было много лет назад, до войны, до потерь, до всего. Бледная кожа, покрытая тёплыми, оранжеватыми веснушками, которые издалека могли бы показаться грязью или небрежными брызгами краски, но каждый, кто видел Даву при свете дня и подходил достаточно близко, обязательно отмечал, насколько они прекрасны, когда на них падают солнечные лучики, превращая обычные веснушки в россыпь маленьких золотых монеток, разбросанных по щекам и носу щедрой, невидимой рукой. Покачав головой, Дава отошла на шаг назад и, развернувшись на пятках, направилась к душевой, где из старого, покрытого каплями известкового налёта крана текла холодная, бодрящая вода, — встав под её упругие, колкие струи, она отчаянно выдохнула и повела плечами, пытаясь сконцентрироваться на дыхании, на том, как воздух входит в лёгкие и покидает их, потому что отчаянно нужно было скорее проснуться и прийти в себя, чтобы отправиться на работу. К сожалению, у Давы не было больших богатств и каких-то баснословных денег, и чтобы комфортно существовать в своём маленьком, но уютном пространстве, нужно было работать, не покладая рук, не жалуясь на судьбу и не надеясь на чудеса, которых в её жизни и так случилось предостаточно. Как только вода смыла остатки утренней сонливости и небольшие участки пены, оставшиеся на коже после мытья, Дава вышла из душевой, выключила кран и накинула на тело небольшой кусок мягкой, пушистой ткани, обернув его вокруг себя и закрепив на груди, после чего направилась обратно в спальню, где царил тот самый полумрак, который она так любила по утрам, когда солнце ещё не успело подняться достаточно высоко, чтобы заглянуть в окно. Вернувшись в спальню, Дава подошла к маленькому, потертому шкафу, стоявшему в углу, и открыла его, задумчиво перебирая вешалки с одеждой — висеть там было не много, но достаточно для того, чтобы выбрать что-то подходящее для нового дня. Выбрав из типичной для её вида людей одежды — той, которую носили обычные жители Республиканского города, не маги, не воины, не аристократы, а просто работяги, такие, как она сама, — остановилась на чёрной мягкой кофточке, которая легко, почти невесомо облегала её изящное тело, подчёркивая плечи и талию и не сковывая движений, и на свободных, струящихся брюках из тонкого, дышащего хлопка, в которых было легко и удобно, особенно для её тяжёлого дня, полного забот, хлопот и бесконечных движений между полками с тканями и прилавком, где ждали покупатели. Покинув свой небольшой домик и плотно закрыв за собой дверь, Дава направилась в сторону базара — туда, где на уже знакомом, отточенном годами месте торговал дядюшка Лао, которому она со всех ног бежала навстречу, практически снося незнакомцев на своём пути и извиняясь на ходу, потому что опаздывать было нельзя, а старик не любил, когда его лавка открывалась позже обычного, даже на несколько минут. Республика разрослась, и за десять лет, которые люди жили здесь, обустраивая свои дома и налаживая быт, превратилась в довольно большой, процветающий город, в котором уже успело завестись очень много маленьких детей, шумных, весёлых, бегающих по улицам, и новых семей, только начинающих свой путь в этом мире, полном надежд и обещаний. Конечно, остались и те — те, кто прошёл через столетнюю войну, кто видел смерть, разрушения, горе и потери, кто нёс на своих плечах невероятный груз, но выжил, не сломался, не озлобился, — и наверное, в таком месте, как Республиканский город, где каждый день случается что-то новое и прекрасное, их присутствие было даже к лучшему, потому что они обретали новый смысл в жизни, начинали иначе смотреть на мир, в котором они живут, и передавали свою мудрость тем, кто только учится ходить. Увидев издалека знакомую, седовласую, чуть лысеющую на макушке голову Лао, который, как всегда, стоял на пороге своей лавки и протирал пыль с витрины старой, выцветшей тряпкой, Дава буквально вприпрыжку залетела в лавку, а потом тепло, по-родственному, с той нежностью, которая бывает только между близкими людьми, обняла старика, чувствуя, как его сухие, морщинистые руки ложатся на её плечи и похлопывают по спине, будто она была не просто работницей, а внучкой, которую он ждал каждое утро с нетерпением и любовью. — Задушишь старика, — начал возмущаться Лао, однако в его голосе не было ни злости, ни настоящего раздражения, только та тёплая, привычная ворчливость, когда пожилые люди делают вид, что сердятся, но на самом деле рады вниманию. С тёплой улыбкой, от которой по лицу разбежались морщинки, он немного оттолкнул Даву в сторону, освобождаясь от объятий, и поправил фартук, сбившийся в спешке. Старик был ниже её ростом — а Даву нельзя было назвать высокой, скорее она относилась к тем, чей рост можно охарактеризовать как среднестатистический, чуть выше среднего, но не настолько, чтобы выделяться из толпы. Она была ниже любой из магов воды и магов огня, чьи высокие, стройные фигуры часто мелькали на улицах города, но чуть превышала ростом тех, кто родился и вырос на территории Царства Земли, — коренастых, приземистых, привыкших к тяжелой физической работе. — Да какой вы старик, дядюшка, — возразила Дава, качая головой и улыбаясь той мягкой, чуть лукавой улыбкой, которая всегда появлялась на её лице, когда она разговаривала с Лао. — Вам ещё жить да жить. Вы всех нас ещё переплюнете и будете танцевать на моих костях, когда я стану совершенно старой, немощной бабкой, которая не сможет даже до лавки дойти без посторонней помощи. Отойдя в сторону и оставив старика ворчать себе под нос, Дава направилась к своему обычному рабочему месту — маленькому прилавку у окна, где было много света и откуда открывался лучший вид на входящих посетителей, — и принялась раскладывать новые рулоны тканей, приготовленные для сегодняшних покупателей. — Совершенно несносная девчонка, — услышала она бормотание Лао, который, фыркнув для порядка, взялся за тряпку и принялся яростно протирать и без того чистую стойку, будто пытался таким образом выместить своё наигранное возмущение. Дава тепло улыбнулась своим мыслям, но ничего не ответила — вместо этого она повернулась к вошедшей даме, пожилой женщине с аккуратно уложенными седыми волосами и внимательными, цепкими глазами, и жестом указала на новую партию тканей, разложенных на прилавке. Вообще, они с дядюшкой Лао работали в основном с магами — те заказывали текстиль под свои запросы, специальные материалы, устойчивые к огню, воде, ударам земли или порывам воздуха, — но иногда к ним захаживали и самые обычные граждане, такие же, как они сами, те, у кого не было магии, кто не мог пользоваться дарами стихий и не знал, что такое сгибать огонь или сворачивать скалы одним движением руки, но кто ценил красоту и качество не меньше, чем самые могущественные маги города. Неожиданно резко повернувшись, Дава заметила, как в глазах дядюшки Лао зажглись какие-то маленькие, озорные звёздочки, будто он придумал что-то, о чём она пока не догадывалась, но что вот-вот должно было вырваться наружу. Старик посмотрел на неё, сильно нахмурив свои густые, седые брови, отчего его лицо стало почти суровым, и медленно, с достоинством человека, привыкшего к боли, но не жалующегося на неё, подошёл ближе, хромая на одну ногу — ту самую, которую он потерял на войне и заменил деревянным протезом, который сейчас слегка поскрипывал при каждом шаге, — и остановился в паре шагов от девушки, уперев руки в бока. — Я не понял, — сказал Лао, и в его голосе послышались нотки строгого, почти отеческого недовольства, которое она знала очень хорошо, потому что он позволял себе такое только с ней. — Почему ты ещё не на медитации у Аватара, девонька? Опять проспала? Или решила, что сегодня можно прогулять? Тяжело вздохнув — так тяжело, будто этот вздох поднимался из самого низа живота, из того места, где жили все её страхи и сомнения, — Дава посмотрела на старика исподлобья, не поднимая глаз, потому что в глубине души она надеялась, что он не вспомнит и не будет задавать этот вопрос, который каждый раз заставлял её чувствовать себя неловко и немного виновато перед человеком, который желал ей только добра. Что касалось медитаций, она ходила на них уже больше года, с того самого момента, как Аанг начал проводить свои открытые занятия на главной площади, и причиной тому были ночные кошмары, которые раз от раза, с пугающей регулярностью, присутствовали в её жизни, потому что стоило закрыть глаза — и в голове сразу же мелькали мысли о родителях, которые, к сожалению, не дожили до этого дня, не увидели, как строится Республиканский город, не смогли разделить с ней ту счастливую и спокойную жизнь, которая наконец наступила после долгих лет войны, страданий и потерь. Дава надеялась, что занятия медитацией с Аватаром помогут ей обрести душевный покой и равновесие, что голос Аанга, его спокойные, мудрые слова, его дыхание, которому подчинялись тысячи людей, каким-то образом исцелят её израненную душу, залатают те дыры, которые оставила война, и прогонят кошмары, но, к сожалению, чуда не произошло — она всё так же просыпалась по ночам в холодном поту, с криком, застревающим в горле, и всё так же сидела на своей циновке на медитации, закрывала глаза и пыталась дышать в унисон с другими, но боль никуда не уходила, она просто притуплялась на время, чтобы потом вернуться с новой силой. Сегодня Дава не хотела идти на медитацию — не потому что не верила в силу Аватара или его возможности и способности, и не потому что считала, что это пустая трата времени, а просто потому, что сама уже потеряла всякую надежду на то, что это поможет ей обрести то самое равновесие, которое она так мечтала ощутить глубоко в своём сердце, в самой своей душе, в каждой клеточке своего уставшего, измученного тела. Но не дав Даве договорить и даже толком собраться с мыслями, чтобы ответить что-то вразумительное, Лао буквально всучил ей в руки небольшой свёрток с куском свежего, ещё тёплого хлеба, от которого пахло мукой и уютом, и силой, но беззлобно, почти по-отечески вытолкнул её из своего магазинчика, подталкивая в спину и приговаривая что-то о том, что молодёжь совсем перестала думать о своём духовном здоровье. Крикнув напоследок, чтобы она обязательно шла на медитацию и не возвращалась без яркой, светлой улыбки на лице, потому что хмурые лица портят всю атмосферу в лавке и отпугивают покупателей, старик захлопнул дверь прямо перед её носом, оставив Даву стоять на пороге с невнятным, растерянным выражением на лице, в котором смешались удивление, смущение и лёгкая, почти детская обида на то, что её так бесцеремонно выставили за порог, даже не дав сказать и слова в своё оправдание. Все её эмоции говорили сами за себя, не требуя ни объяснений, ни лишних слов — брови сдвинуты, губы сжаты, щёки чуть покраснели от неожиданности, а в глазах застыл немой вопрос: «И что это сейчас было?» Выдохнув — шумно, отрывисто, так, что пряди волос разлетелись в стороны, — Дава закинула голову наверх, смотря в голубое, ясное, почти прозрачное небо, по которому медленно плыли редкие, пушистые облака, и пробурчала себе под нос что-то невразумительное, похожее на «несносный старикашка», — только без злости, без настоящего раздражения, а с той теплотой, которая бывает, когда ругаешь близкого человека, зная, что он действует тебе во благо. Покачав головой и невольно улыбнувшись — той самой улыбкой, которую просил Лао, ещё не яркой, но уже тёплой, — Дава развернулась на месте и направилась в сторону центральной площади, туда, где возвышался новый, только что отстроенный храм, который Аватар Аанг совсем недавно воздвиг на этом месте, чтобы проводить свои медитации и собирать тысячи людей, жаждущих покоя, исцеления и надежды. Ступая размеренным шагом по мощёной, выложенной мелким гравием дорожке, которая вилась между невысокими, аккуратно подстриженными кустами и молодыми деревьями, посаженными совсем недавно, Дава всё же торопилась навстречу с Аангом — или, вернее, навстречу его медитации, потому что сама мысль о том, что она может опоздать и пропустить начало, заставляла сердце биться чаще и дыхание сбиваться с ровного ритма. Внимательно рассматривая неспешный народ — пожилых пар, прогуливающихся под ручку, мам с колясками, стариков, сидящих на скамейках, — и тех людей, которые шли в её же темпе, торопясь, обгоняя друг друга, можно было понять, что она уже опаздывала. Да и солнце находилось в той самой стадии, когда его лучи падают под определённым, хорошо знакомым углом, а тени становятся короткими и чёткими, — это означало, что занятия уже шли полным ходом, что Аанг уже сидел на возвышении, а сотни людей уже закрыли глаза и дышали в унисон, и она пропускала то самое важное, ради чего, собственно, и вставала каждое утро. Ругнувшись себе под нос — коротко, смачно, так, чтобы никто не услышал, но чтобы себе стало легче, — Дава ещё сильнее ускорила шаг, переходя практически на бег, лавируя между прохожими, извиняясь на ходу и даже не глядя, куда ставит ноги, и вскоре, растворившись в гуще толпы, которая становилась всё плотнее по мере приближения к центру, оказалась прямо у подножия храма. Тот был высокий, огромный, почти исполинский — белого цвета, выложенный из крупного, тёсаного камня, который блестел на солнце, будто покрытый тонким слоем слюды, и его стены, гладкие и прохладные, возвышались над площадью, как скала над морем, как маяк над городом, как напоминание о том, что даже после самой страшной бури можно построить что-то прекрасное. Купола храма — верхняя его часть, самая красивая и самая необычная, — были построены из голубоватого, полупрозрачного стекла, отлитого в форме правильных шестигранников, которые плотно прилегали друг к другу, создавая иллюзию огромного, парящего в небе кристалла, а на самой макушке, в самом центре купола, находились большие, арочные окна, которые позволяли мелодии ветра звучать внутри храма, создавая невероятную для слуха композицию — то тихую, едва слышимую, когда ветер был слабым, то громкую, почти оглушительную, когда он набирал силу, — и эта музыка помогала каждому, кто входил внутрь, окунуться в атмосферу Республики, почувствовать её дыхание, её пульс, её надежду. Совершенно не обращая внимания на гигантскую постройку — потому что видела её буквально каждый день, и для Давы это уже не казалось чем-то новым, удивительным или необычным, а было просто частью пейзажа, такой же привычной, как утреннее небо или старая слива под окном, — она тем не менее прекрасно понимала, какие эмоции испытывают приезжие люди, впервые попадающие в Республиканский город и видящие этот храм своими глазами. Для них это было настоящим чудом — новый, невероятно огромный Храм Воздуха, каких до его создания существовало всего четыре на весь мир, и каждый из них находился в огромном, почти недосягаемом отдалении от новых городов и поселений, спрятанный в горах или затерянный среди облаков, куда простому человеку добраться было нелегко. Поднявшись наверх по широким, пологим ступеням, Дава поздоровалась с пожилым работником, который постоянно сидел на одном и том же месте — на маленькой, деревянной скамеечке у входа, с неизменной тряпкой в руках, — и который каждый день, каждое утро, каждый час вычищал и без того отполированные до блеска горшки с цветами, стоящие вдоль стен. Увидев её, старик тепло улыбнулся, обнажив щербатый, но по-детски радостный рот, и помахал рукой, будто желая удачи и лёгкого дыхания — Дава ответила ему тем же, но не останавливаясь, потому что времени почти не оставалось, и она со всех ног уже неслась на задний двор храма, туда, где Аанг обычно проводил свои медитации, где собирались сотни людей, где воздух был чистым и свежим, и где, как она надеялась, сегодня она наконец найдёт то, что искала так долго. Как только нога ступила за небольшой деревянный порожек, Дава сразу нашла знакомую рыжую макушку и, медленно ступая, стараясь не потревожить готовящихся к медитации людей, прошла вперёд, мысленно радуясь, что не опоздала, но при этом мысленно ругаясь на дядюшку Лао, который всё-таки заставил её сюда прийти. Она встала рядом с подругой и, плюхнувшись, уселась на небольшой плоский камень, который выступал специальной точкой для подобных практик. — Ты опоздала, — сказала Ми, сидя с закрытыми глазами и внимательно слушая обстановку вокруг. — Мне совершенно не хотелось приходить, — ответила Дава, устраиваясь поудобнее. — Это разве считается за опоздание? Хмыкнув, подруга всё-таки приоткрыла один глаз, всматриваясь в недовольное лицо Давы, а потом кивнула в сторону стоящего на небольшом пьедестале — для более удобной концентрации и демонстрации — Аанга, который всё это время о чём-то разговаривал с господином Соккой. Ми прошептала, чуть наклонившись к её уху: — Когда он пришёл, Сокка снова сказал, что господин Аанг много думает о госпоже Катаре. Дава фыркнула, но ничего не ответила — только отвернулась. Повернув голову в сторону Аанга и Сокки, чтобы показать подруге, что разговор окончен, Дава увидела, как тот внимательно оглядывает образовавшееся перед ним пространство, наполненное людьми. — Ну что, дорогие, ну что, бездорогие, ну что? — сказал он явно громче, чем до этого переговаривался со своим давним другом. — Начнём через пару минут, думаю, те, кто хотел к нам присоединиться, уже успели дойти. Хлопнув в ладоши, Аанг закрыл арочную дверь густыми зарослями цветов. Он всегда так делал, чтобы никто не мешал медитации, и на самом деле это прекрасно работало. Пока тот обернулся к Сокке, Ми снова наклонилась к её уху. — Я тебе клянусь, они разговаривали о Катаре, и это очень странно, когда они расстались года два назад, почему он до сих пор по ней сохнет? Дава не любила копаться в личных делах чужих людей, тем более личная жизнь Аватара была не самой подходящей темой для обсуждения с подругой. Но переведя на неё взгляд, она лишь качнула плечами, прошептав одними губами: «Это не наше дело», — и вернула свой взгляд прямо к стоящему на двух настоящих ногах магу воздуха. Тот ещё раз хлопнул в ладоши, издав совсем лёгкий порыв ветра, чтобы привлечь к себе внимание пришедших. — Для начала вам нужно закрыть глаза. Закрыв глаза, Дава начала дышать — вдох, выдох, вдох, выдох, — чувствуя, как тело расслабляется, а мысли уходят куда-то вдаль, в то место, где нет ни боли, ни страха, ни воспоминаний. Видя, как Аанг направляет поток ветра сначала в одну, потом в другую сторону, медленно поднимается и замирает в воздухе, паря над землёй, Дава прикрыла глаза и, неосознанно повторяя за ним, внимательно вслушивалась в каждое сказанное им слово. — Вдох. Это то, благодаря чему мы можем насытить своё тело нужным нам кислородом. Его голос мелодичный, он будто плывёт по течению, говоря такие банальные слова, которые на самом деле помогают, и в глубине души она это понимала, хоть и противилась приходить сюда. — Выдох. То, что очищает. Она чувствовала, как её тело странно реагирует на его присутствие. Это было на каждой практике, и на самом деле Дава опасалась приходить сюда, думая, что начинает испытывать к Аватару непозволительное влечение. Это было неправильно, против правил, и на самом деле ощущалось как-то аморально. Он был буквально особенным человеком в этом месте, и она не имела права не то что на него засматриваться, а даже испытывать к нему эти ощущения. Как только он снова сказал «вдох», её тело кольнуло странное, незнакомое чувство, и она вздрогнула, а потом тело повело в незнакомой, пугающей конвульсии, но она продолжала сидеть в этой позе, не замечая ничего вокруг, не чувствуя, как воздух начинает отвечать ей, не понимая, что происходит что-то за гранью её привычного мира. Совершенно не замечая, как открывший глаза Аанг внимательно всматривается в то, что происходит вокруг неё, и как его зрачки наполняются примесью страха, радости и какого-то странного, понятного только ему умиротворения.

***

Стоя на небольшом постаменте и потому возвышаясь над людьми, Аанг чувствовал себя странно — это ощущение никогда не покидало его, хотя он занимался уже довольно продолжительное время всеми практиками, которые решил организовать в Республике. Он видел, как это помогает людям, и не мог прекратить, хотя вокруг было ещё так много дел, которые ему нужно было реализовать, и, видя, как одна за другой счастливые эмоции образуются на лицах граждан, он буквально рвался навстречу каждой проходящей здесь практике, чтобы снова и снова видеть, как их души успокаиваются, продолжая свой дальнейший путь вперёд. Но сейчас — очередный раз за эту неделю, второй раз за эту неделю, — его буквально прервали перед самым главным моментом каждой практики, перед настроем. Сокка быстрыми шагами ворвался на территорию храма, пробираясь сквозь народ. Он буквально подлетел к Аангу, отвёл его в сторону, и, чуть громче нужного, сказал: — Ты опять хмуришься? Хлопнув его по плечу, Сокка увёл друга немного в сторону и, чувствуя на себе направленный прямо в затылок взгляд, чуть повернулся назад, цепляя рыжеволосую девушку, отчего та молниеносно отвернулась. — Опять думаешь о ней? — задавая свой вопрос, Сокка понимал, что Аанг не будет отвечать на него, но глубоко в душе он надеялся, что друг всё-таки будет двигаться дальше. — Не понимаю, о чём ты, — поправив ворот накидки, Аанг попытался сбросить ладонь Сокки с плеча, но тот будто сильнее вцепился в него, явно оставляя побелевшие костяшки на его мантии. — Катара счастлива с Зуко. Ты тоже имеешь право быть счастливым. Сокка смотрел на него прямолинейным взглядом, явно давая понять, что на этот раз ему не удастся уйти от разговора. Закатив глаза, Аанг улыбнулся, пытаясь как-то сгладить разбушевавшееся внутри него пламя, и глубоко задышал, переводя на Сокку уставший от регулярных напоминаний взгляд. — Я уже давно отпустил. Хватит подходить ко мне и напоминать о Катаре. Ты сам это делаешь. Фыркнув, Сокка всё-таки опустил руку. — Неправда. Я вижу твоё лицо, ты меня не обманешь. Мы с тобой дружим уже сколько, напомни? Отступив назад, Аанг аккуратно махнул рукой — махнул запястьем так, что Сокка этого не заметил, и тому в зад ударил лёгкий поток воздуха. — Выход там, у меня начинаются занятия. — Которые, прошу заметить, ты сам себе придумал, — парировал Сокка, но шаг всё же сделал в сторону выхода. В этот момент на задний двор забежала девушка — темноволосая, с растрёпанными волосами, запыхавшаяся, будто бежала со всех ног, — и, бросив на неё мимолётный взгляд, Аанг встретился с пронзительными серыми глазами, смотревшими прямо, глубоко в его душу, в самое сердце, туда, куда он никого не пускал уже очень давно. Вернув своё внимание к Сокке, он ещё раз подтолкнул того к выходу, и на этот раз, не дожидаясь более серьёзных действий, Сокка что-то пробубнил себе под нос и направился в сторону выхода с территории. Как только тот покинул пространство, Аанг хлопнул в ладоши, привлекая к себе внимание. — Ну что, начнём нашу практику. Те, кто хотел прийти, уже здесь? Остальные, я уверен, придут в следующий раз. Махнув ладонью, он закрыл проход, и тот сразу обрамляли привычные витиеватые растения, послушно сплетаясь в живую изгородь, отсекая лишний шум и суету, оставляя внутри только тишину, только дыхание, только тех, кто пришёл сюда за покоем. Аанг закрыл глаза. Тишина сама собой разлилась по рядам — не та тишина, которую нужно приказывать, а та, которая приходит, когда человек, стоящий перед тобой, сам становится её частью, когда каждый его вдох и выдох синхронизируются с дыханием сотен людей, когда исчезают границы между «я» и «мы», когда остаётся только воздух, только движение, только жизнь. — Положите руки на колени ладонями вверх, — сказал он, и голос его звучал так, будто он говорил не вслух, а у каждого внутри, в самой глубине. А потом — не спеша, плавно, будто вода поднимается по капиллярам, — он оторвался от каменного постамента. Сначала оторвались пятки, потом он поджал ноги, скрестив их в позе лотоса, и замер в воздухе, паря над землёй, как лист, подхваченный ветром, как облако, забывшее о силе тяжести. — Вдох — это то, благодаря чему мы насыщаем своё тело нужным нам кислородом. Это наш якорь, наша связь с миром, наш первый крик при рождении и наш последний вздох перед сном. Через вдох мы принимаем жизнь. Дава послушно опустила веки, но продолжала смотреть на него — внутренним взглядом, тем самым, который не зависит от того, открыты глаза или закрыты. — Выдох — это то, что очищает. Через выдох мы отпускаем всё лишнее — боль, страх, гнев, сомнения. Выдох — это освобождение. Это маленькая смерть, после которой мы рождаемся заново. И так каждый миг. Он замолчал. И в этой тишине, которая не была пустой, а была живой и дышащей, Аанг вдруг почувствовал то, что чувствовал всегда — ритм толпы, её пульс, её боль, её надежду. Но сегодня что-то было иначе. Сегодня один ритм бился не в такт с другими. — Не пытайтесь управлять дыханием. Просто заметьте его и будьте с ним. Позвольте воздуху течь свободно, как течёт река, как плывут облака, как свет проходит сквозь листву. Там, в последних рядах. Кто-то дышал не так, как все. Кто-то задерживал воздух дольше, чем нужно. Кто-то сжимал ладони в кулаки, хотя должен был держать их открытыми. — И когда вы выдыхаете — представьте, что вместе с воздухом из вас выходит всё, что вам мешает. Всё, что держит вас в прошлом. Всё, что не даёт идти вперёд. Аанг не открывал глаз — но он знал. Он знал, где сидит эта девушка. Он знал, как выглядит её лицо. Он знал её серые глаза. — А когда вдыхаете — впускайте свет. Впускайте покой. Впускайте себя настоящих. И когда это знание стало невыносимым, когда воздух сам потянулся к нему оттуда, из последних рядов, он открыл глаза и посмотрел прямо на неё. Медленно открыв глаза, он осмотрел присутствующих на практике — не контролируя, а изучая каждое их движение, чтобы в нужный момент направить и помочь двигаться в правильном направлении. И тут он заметил то, от чего его собственная душа буквально уходила в неизвестном направлении. Смотря на ту девушку, которая опоздала, он, конечно, узнал в ней постоянного гостя его медитации, но никогда ранее не замечал за ней того, что происходило сейчас. Она буквально парила. Аанг замер. Сердце пропустило удар. Ещё один маг воздуха — здесь, перед ним, — и он даже не знал. Он смотрел на неё, и где-то глубоко внутри родилась тихая, почти испуганная мысль. Так же, как парил он минуту назад, потому что не выдержав этого вида, Аанг медленно опустился на такой же каменный выступ — только находящийся на небольшом пьедестале, на котором сидели все собравшиеся на заднем дворе храма. Вокруг девушки летали зелёные листья, а волосы красиво поднимались вверх, обрамляя её лицо. Она была магом воздуха. Он был не последним.