Контракт со Смертью

      Том долго ограничивался малым. Мелкие, почти незаметные пакости: Дадли споткнулся на лестнице и сломал запястье, Вернон неудачно навернулся с табуретки, когда тянулся за банкой пива. А Петунья так часто мучилась от бессонницы, что на следующий день напоминала сонную муху.       Совсем немного, чтобы посторонние не заподозрили неладное. Однако, за то немногое время, пока Том жил в чёртовом маггловском доме, мысленно он успел проклясть этих недолюдей сотни раз.       Увы, смертельное в них швырнуть он не мог, как и банальный «Круцио», поэтому просто по-тихоньку ломал им конечности и психику. Может медленными шажками, семейка естественным образом сойдёт с ума и их упекут в дурдом. Или как там назывался маггловский аналог Мунго?       Однако, после «маленьких шалостей» Реддла, сил на издевательства над Гарри у этих садистов не оставалось, поэтому Том терпел, наблюдая из тени, и кривил губы в усмешке, представляя, как в один прекрасный день просто швырнёт семейке по Аваде на каждую тушку. По несколько раз. И пыточными заклятиями тоже.       О, тёмный волшебник знал достаточно проклятий похуже банального «Круцио». По крайней мере, он ведал столько, сколько было нужно для того, чтобы образумить и поставить этих эгоистичных, жирных, тупорылых, грязных...       Том глубоко вдохнул. Выдохнул. Он не в себе.       «Что-то ты слишком часто «не в себе», когда дело касается этого мальчишки, не так ли?»       Юноша скривил губы в усмешке. Ну, что за глупости. Он просто ненавидел магглов. С его прошлым — не удивительно. А Гарри... как бы ему не хотелось признавать, но параллели с нынешним Поттером и маленьким Реддлом пересекались слишком часто. До неприличного много общего, и настолько разные судьбы и пути...       Хотя, почему же разные? Тома в конце-концов расщепило, а Гарри прикончили собственные «друзья». Под предлогом светлой миссии, конечно, а тот и рад.       Грустно, что сам Реддл, а тогда уже Волан-де-Морт, не разгадал хитросплетённый план (не ожидал такой кровавой и совсем не светлой подставы от сил добра, а?), и не попытался вытащить мальчишку. Переманить на свою сторону. Так может, хотя бы сейчас получится...       На самом деле, лучшим решением было бы размазать надоедливвх маггловских родственников по стенке, и забрать Гарри с собой, чтобы взросление мальчика протекало в более спокойной обстановке. Да и у Тома было бы больше времени привязать того к себе и научить многим вещам из мира магии.       Мальчишка любил читать и, как оказалось, был любопытным, но благоразумным по годам. И, если первое, кажется, было дано природой, то второе...       Реддл помрачнел. Руки противно зудели, а желание вытащить палочку усилилось. Дракклов Мерлин, он же в любой момент мог изничтожить этих садистов, которые возомнили из себя невесть кого! Он мог бы и больше, но, чёртов контракт требовал осторожности: Гарри не должен был пострадать от последствий его гнева.       Шаг влево, шаг вправо — кругом границы контракта, которые сначала вынудили его — великого волшебника, будущего тёмного Лорда — нянчить очкастое недоразумение, а потом ещё и осторожничать, чтобы этому самому «недоразумению» не попало отдачей. Ведь иначе, рабу грозила отдача похлеще.       «Рабу»       Глаз дёргался каждый раз, стоило произнести это омерзительное слово. Пусть даже мысленно. Том всё ещё не мог свыкнуться с мыслью, что он — раб. И не чей-то там, а мелкого очкарика, что в его реальности ещё и его прикончил. М-м-м, Госпожа Смерть, ваши шутки — это не то, что не смешно, это явный перебор.       Нет, Гарри, оказался ребёнком вполне себе нормальным. Очаровательным. Но рабский контракт... не раз, и не два, мальчик спрашивал у таинственного мага условия контракта, однако Том всякий раз ловко уворачивался обходя слова «раб» и «хозяин» различными извилистыми формулировками.       «Можешь не бояться, рядом со мной тебе не грозит опасность.»       «Почему? Потому что, я кто-то на подобие твоего телохранителя. Я же говорил.»       «В каком смысле «на подобие»? В прямом. Я, всё же, не совсем телохранитель. Нет, пока рассказать больше не могу. Это сложная магическая система, ты пока не поймёшь всех её тонкостей. Но, вот, когда повзрослеешь и прочитаешь много-много книг...»       И фактически, ведь, Том не врал! Да, не договаривал, но под условия контракта вполне себе попадал. Иди и послушай оры мандрагоры, Госпожа, ибо не стоило недооценивать самого Лорда Волан-де-Морта!       Однако... как и много лет назад, в другой реальности, Том не учёл одного очень важного аспекта. Своих драккловых эмоций. Как бы он сильно не хотел казаться безчувственным тёмным магом, человеческое было ему не чуждо. К сожалению.       До этого он отлично сдерживался: фантазии о мести Дурслям приносила ему странное, почти забытое удовлетворение. Что он только не представлял: как отрывает им руки, как швыряет, словно кукол, из одной стены в другую, как разит проклятиями, первое хуже второго: режущими, ломающими, разрывающими, отрывающими. Как видит ужас и безысходность в этих поросячих глазах. Ах-х, чудесное чувство. А мысль о том, что когда-нибудь он воплотит все свои фантазии в реальность и вовсе приводили Реддла в негу, которая граничила с безумием.       Всё же, хоть он и был лишь первым крестражем. Хоть и Госпожа восстановила его душу, сделав вновь целой. Хоть рядом с ним более не было его верных соратников и сам он не желал более следовать по безумному пути расщепления души...       Он всё ещё был жестоким садистом с огромным магическим потенциалом и неимоверно коварными, а иногда и жестокими мыслями. Сначала приют, потом война, а потом и годы выживания в Слизерине сделали своё дело, создав монстра.       Но, не сказать, что Том жалел. Как можно жалеть о том, чего никогда не знал? Правда... этого зашуганного мальчишку, почему-то, было искренне жаль. Спустя неделю самотерзаний и неприятия, Реддл понял одну вещь: Гарри не был ему противен. Его не хотелось уничтожить, как это было в другой жизни, и отрицательных чувств мальчик больше не вызывал. Ни капли.       Единственное, что хотелось сотворить с этим мальчишкой — это увести его подальше от гнилых родственничков (предварительно заживо закопав тех в заднем дворике дома), и... присмотреть? Вырастить? Реддлу действительно было интересно, каким вырастет мальчик под его присмотром. Если уже сейчас в нём прослеживался некий потенциал при таких-то условиях жизни, то что будет при благотворной обстановке?       Может даже размажут Дамблдора и его орден общипанных цыплят по стеночке Хогвартса на пару.       Однако, несмотря на все планы, так тщательно им спланированные, в тот день всё пошло иначе.       О, он слишком хорошо запомнил тот день. До омерзения тщательно, каждую дракклову детальку.       Было начало декабря, за окнами моросил ледяной дождь. Гарри по обыкновению вернулся из сада, куда его выгнали пропалывать мёрзлые клумбы, с посиневшими губами и в мокрой насквозь одежде. Драккловы садисты придумывали самую бессмысленную и тяжёлую работу, даже когда в этом не было необходимости. Просто для того, чтобы посмотреть со стороны и посмеяться над беспомощным созданием.       Лорд Волан-де-Морт считал себя садистом. Зачем отрицать очевидное, когда картина корчившихся перед ним на коленях врагов и идиотов ему доставляла удовольствие? Но даже он не был настолько извращенцем, чтобы измываться над детьми. Пока жил в детском доме — да, но они сами заслужили, не стоило травить того, кто тебе не по зубам.       Том не был удивлён жестокостью как магов, так и магглов, ведь на собственной шкуре успел прочувствовать все оттенки людских пороков до того самого момента, пока не стал «злом». Или, как там его Дамблдор называл перед юными волшебниками? О, должно быть устрашающие сказки придумал, дракклов старик. Но, это было не столь важно — более ли менее поняв, как пользоваться магией, Реддл сначала довёл до истерии всех своих свестников, что когда-то посчитали его удачной мишенью, а потом и взрослых, безразличных к беспорядку, заставил поседеть. Воспитателей, которые посмели творить с детьми отнюдь не детские, аморальные поступки, юный маг и вовсе изжил со свету. Буквально.       Легко отделались. А вот если бы дождались официального становления Тёмного Лорда...       А что же делали Дурсли по отношению к Гарри? Именно, что травили. Взрослые травили ребёнка. Пусть даже ребёнок и был магом — но крайне в ослабленном и связанном состоянии. В отличие от Тома, которому посчастливилось не встретиться с бородатым интриганом в младенчестве и, следовательно, не потерять банальную способность к самозащите, Гарри... не повезло.       В тот декабрьский день, закончив со своей изнурительной, но бессмысленной работой мальчик тихо прошёл в дом, прося погреться. На самом деле Реддл незаметно сделал за мальчика почти всю работу. Гарри этого даже не заметил: уже который день его самочувствие было не самым хорошим, а многократно лечить его магией не являлось хорошей идеей, ведь подобное растущему организму мага скорее вредило, нежели помогало. Стоило бы выпить укрепляющего зелья, однако Том ещё не успел приготовить новую партию.       Из-за ледяного дождя самочувствие Поттера только ухудшилось, и теперь его заметно знобило. Приложив руку ко лбу мальчика, Реддл ужаснулся — у того был нешуточный жар.       Справедливо решив, что Дурслям, как бы они не любили измываться над мальчиком, хладный труп в дворике дома будет не нужен, Том убедил Гарри пойти в дом. Мог бы самолично переместить на спасительный чердак, так нет — Петунья зорко следила за ребёнком в окно, в то время как Дадли, её кровный сыночка, уплетал блины по обе щеки на тёплой кухне. Вот же злобная сука.       Гарри, хоть и боялся идти в дом, ведь ему чётко было сказано не возвращаться до заката (а если не закончит работу к тому времени, и вовсе, до рассвета), но Реддла послушал. За столь недолгое время мальчик привязался к странному магу, видел в нём близкого друга и пример для подражания. А самое важное: Гарри доверял Тому.       И именно это безоговорочное доверие Гарри к нему и сломало Тома окончательно.       Сколько недель он сдерживался? Сколько раз, стоя невидимым в углу, наблюдал, как мальчика унижают, морят голодом, заставляют работать до дрожи в руках, — и ничего не делал.       Вернее, делал, небольшие шалости которые было очень сложно назвать защитой. Осторожные пакости, чтобы не спугнуть главную цель, не вызвать подозрений. Потому что там, за изгородью, среди кошачьих мисок и запаха сухого корма, сидела полоумная миссис Фигг — глаза и уши Дамблдора, его верная сторожевая псина в обдрипанном плаще. Один неверный шаг, один всплеск магии — и старый манипулятор уже стоял бы на пороге, с фальшивой улыбкой и палочкой наготове, чтобы вернуть свою «жертвенную овцу» обратно в загон. Том терпел. Стискивал зубы до хруста, прятал палочку в складках мантии и ждал. До того дракклового дня.       А Гарри ведь только-только начал ему по-настоящему верить. Перестал шарахаться, вжиматься в стену при каждом резком движении. В его изумрудных, слишком взрослых для ребёнка глазах появилось что-то, от чего у Тома странно щемило под рёбрами — надежда.       Гарри зашёл в гостиную, кутаясь в мокрую, ледяную куртку, и тихо, почти шёпотом, обратился к развалившемуся в кресле Вернону:       — Дядя... я всё сделал. Можно мне немного погреться? Мне очень холодно...       Вернон, красномордый, потный после шестой банки, орал на телевизор, где его любимая команда пропускала гол. Услышав тихий голос племянника, он медленно, как разъярённый бык, повернул голову, и его маленькие глазки налились яростью.       — Погреться?! — взревел он, брызгая слюной. — Ты, никчёмный дармоед!       Том видел это словно в замедленной съёмке.       Огромный, волосатый кулак — неестественно, нелепо огромный по сравнению с хрупкой фигуркой мальчика — взметнулся в воздух и обрушился на висок Гарри с глухим, мясным звуком, от которого кровь застыла в жилах. Мальчик даже вскрикнуть не успел. Попросту не смог — дыхание вышибло из лёгких. Очки слетели с лица и покатились по ковру, сверкнув стёклышками и разбившись. А сам Гарри отлетел, словно безжизненная тряпичная кукла, которую швырнули в стену.       Удар тела о дверной косяк — глухой, влажный, с мерзким хрустом, от которого у Тома что-то оборвалось глубоко внутри. Гарри сполз на пол, не двигаясь, голова неловко запрокинулась, из-под спутанных волос по виску побежала тонкая алая струйка.       «Гарри?»       Т и ш и н а .       — Гарри?       Внутри Тома — в груди, в голове, в самой магии, что бурлила под кожей, — что-то громко, бесповоротно щёлкнуло. Словно лопнула туго натянутая струна. Тумблер, сдерживающий всю его ярость, весь мрак, копившийся с приюта, с холодных ночей, с насмешек, с осознания, что его — его! — обратили в раба, — этот тумблер с треском разломало на части.       Он больше не думал о Дамблдоре. Не думал о миссис Фигг, о конспирации, о последствиях. Всё, что имело значение, — это безжизненное тельце на полу, залитая кровью щека и нечеловеческая, ослепляющая ярость, захлестнувшая разум алым маревом.       Том явил себя без предупреждения.       Он не выходил из тени — он возник. Из ниоткуда, посреди гостиной Литтл Уингинга, во плоти, в безупречной чёрной мантии, с палочкой в побелевших от напряжения пальцах. Воздух вокруг него сгустился, стал ощутимо плотным, словно перед грозой, и потрескивал от дикой, рвущейся наружу магии.       О, Том Реддл был красив! Юное лицо, точеные скулы, тёмные волосы, — но сейчас от этой красоты веяло таким смертельным холодом, что у любого живого существа инстинкт самосохранения должен был взвыть сиреной.       Петунья, которая, судя по всему, то ли заметила отсутствие племянника на заднем дворе, то ли просто вышла на звук, увидела незнакомца первой. И взвизгнула, отшатнувшись и опрокинув чашку с чаем. Дадли, вышедший за мамочкой, скорее всего, с намерением поиздеваться над очкастым заморышем, издал какой-то сдавленный писк и застыл, парализованный ужасом, инстинктивно чуя хищника.       Какая умная свинка.       Вернон, налившийся багровой краской до самой лысины, развернулся к чужаку своей немалой тушей и взревел:       — Какого чёрта?! Кто ты такой?! Как ты пробрался в мой дом?! — его маленькие глазки налились кровью, он сжимал и разжимал кулаки, явно намереваясь повторить недавний «воспитательный» приём. — Я вызову полицию! Ты слышишь?! Я засужу тебя, ублюдок! Это частная собственность!       Вызовет полицию?       Том не ответил. Даже не взглянул на него — его глаза были прикованы к неподвижной фигурке у стены. Но сам воздух, казалось, стал ледяным.       — Вернон, — прошипела Петунья, цепляясь за мужа и не сводя выпученных глаз с Тома, — он... он как она! Как Лили! Я знаю этих... этих уродов! У него палочка! Это колдун!       — Колдун?! — взревел Вернон, брызгая слюной. — Никаких колдунов в моём доме! Вон! Убирайся, пока я не размазал тебя по стенам!       Том медленно, очень медленно перевёл на него взгляд. И Вернон осёкся на полуслове. Потому что глаза этого юноши были не человеческими — в них клубилась Тьма, холодная и безжалостная, как сама смерть.       — Ты ударил его, — произнёс Том. Голос его был тих, почти ласков, но от него мороз шёл по коже. — Ты, жалкий, никчёмный кусок дерьма, поднял руку на ребёнка.       — Я... я ничего не... это мой племянник, я имею право... — заблеял Вернон, пятясь и натыкаясь на журнальный столик. Похоже, и до его пьяного заплывшего жиром мозга дошла угроза. Дадли за спиной матери начал хныкать, но от страха не мог выдавить ни звука. — Ты... ты не посмеешь! Я звоню в полицию! Петунья, звони!       Петунья уже схватила телефон, но Том даже не шевельнул палочкой — аппарат вылетел из её рук и разбился вдребезги о стену.       — Полиция? — губы Тома растянулись в холодной, безумной усмешке. — Суд? Вы, магглы, думаете, что ваши жалкие законы защитят вас? — он шагнул вперёд, и Дурсли дружно отпрянули. — Вы даже не представляете, с чем имеете дело.       Дадли наконец обрёл голос и заорал — высоко, пронзительно, как резаный поросёнок. Петунья взвизгнула и заслонила сына собой. А Вернон, видимо, решив, что лучшая защита — нападение, рванул к каминной кочерге.       Он не успел сделать и шага.       — Круцио, — произнёс Том почти лениво, даже не повышая голоса, и алая искра сорвалась с кончика палочки.       Вернон взвыл так, как не выл никогда в жизни. Жирное тело выгнулось дугой, он рухнул на ковёр, сбивая столик, и забился в конвульсиях, раздирая себе лицо ногтями. Каждая клеточка его тела вопила от боли. Но Том не остановился. Следующее заклятие — хлёсткое, жалящее — отбросило Петунью в сервант, и она, наконец, прекратила визжать. Замерла, зажимая разбитое лицо руками, и скуля, как побитая псина. Дадли пытался бежать, но его ноги приросли к полу, а в штаны потекла горячая струйка. Избалованный уродец обмочился от ужаса, и его лицо исказила гримаса полнейшего, животного ужаса.       — Какая прелесть, — Реддл издевательски усмехнулся, презрительно разглядывая мелкое ничтожество. — Трусливый поросёнок нагадил на пол. Что, родители не учили, что свои дела надо делать в специально отведённых для этого местах?       — С-сынок!       Марволо шепнул какое-то заклинание, и все трое замерли. Нет, не умерли. Нет, не потеряли сознание. Они полностью осознавали происходящее, просто были не в состоянии пошевелиться. И, соответственно, поднять шум в отсутствии Тома.       А потом он резко развернулся и в три шага пересёк гостиную, даже не взглянув на замерших в ужасе Дурслей. Гарри по-прежнему лежал у двери, неестественно подвернув руку, и тонкая струйка крови стекала по виску, смешиваясь с грязью замёрзших клумб. Том опустился на колени прямо посреди осколков остатков сервиза и посуды, осторожно, словно величайшую драгоценность, поднял бессознательного мальчика на руки. Тот оказался невероятно лёгким — кожа да кости, — и от этой хрупкости внутри вновь закипела ярость, но Реддл подавил её. Сейчас не время.       Он отнёс Гарри в чулан, подальше от крови и битого стекла, уложил на тощий матрас и заботливо поправил под головой свёрнутую куртку. Тонкие веки мальчика дрогнули, но он не очнулся. Том на мгновение замер, вглядываясь в бледное, измученное лицо, и что-то внутри него болезненно сжалось.       — Спи, — тихо сказал он, и собственный голос показался ему чужим. Хриплым и каким-то робким. Нежным. — Скоро мы уйдём. И ты больше никогда не вернёшься в этот ад. Я обещаю, Гарри.       Он поправил одеяло, рваное, тонкое. Руки дрожали. Мальчик слегка поморщился во сне, и Реддл тут же одёрнул руку, словно обжёгшись. Словно не хотел причинить вред. Словно... словно...       «Прости, дорогой. Потерпи ещё немного. Скоро всё останется позади».       И на этих мыслях, выпрямившись, Марволо развернулся к двери. Теперь пришло время закончить начатое. Дурсли ждали.       О, Том не обманул их ожиданий. Он бил их долго, методично, не используя смертельных проклятий — нет, смерть была бы слишком лёгким выходом, не так ли?       Он знал заклинания, которые причиняли такую боль, что человек молил о конце, но не умирал. Ах, какая жалость?       Гнев десятилетий — приют, побои, насмешки, холод, одиночество, предательство судьбы, — всё это выплёскивалось сейчас из его палочки чёрными, красными, зелёными проклятыми всполохами пламени. Он вымещал на этих мерзких, ничтожных магглах каждую минуту страданий Гарри и каждую свою собственную, давно забытую, но всё ещё гноящуюся внутри рану.       — Вы думали, что вам всё позволено? — цедил он сквозь зубы, пока Вернон выл, катаясь по ковру. — Что можно безнаказанно мучить ребёнка, ломать его, давить его силу? — ещё одно заклинание, и Дадли закричал от невидимых порезов. — Вы, бесполезные, тупые животные, вы даже не люди! Вы грязь под ногами! И вы посмели тронуть его!       Лишь когда все трое затихли в полубессознательном состоянии — стонущие, окровавленные, но живые, Том остановился. Тяжело дыша, он опустил палочку и посмотрел на свою работу.       В гостиной пахло озоном в перемешку с гнилью, кровью, экскрементами и чем-то горелым. Картина была отвратительной. Но внутри Тома, под толщей ярости, уже просыпался холодный, расчётливый рассудок. Нельзя оставлять следов. Нельзя, чтобы Дамблдор что-то заподозрил.       Поэтому, после всего он вылечил их — быстро, грубо, сращивая кости и затягивая раны заклинаниями, от которых они стонали, но не просыпались. Заклинания были весьма болезненными, и выполнялись достаточно грубо — Том нарочно выбрал такие виды. Однако же, видно, Дурслям даже этого не хватило для пробуждения. Ну и драккл с ними — если бы проснулись, волшебник не был уверен, что смог бы вновь сдержаться и не прикончить этих ублюдков.       А тела должны выглядеть нетронутыми, никаких вопросов у докторов или волшебников, если уж семейной чете повезёт на них наткнуться. Рано или поздно Дамблдор что-то заподозрит и придёт навестить «своего бедного мальчика».       Тома аж перекосило, стоило ему представить эту картину. Сиятельный светлый волшебник пришёл узнать о делах своего будущего студента. Какой добрый и трогательный момент. Интересно, Дамблдор всех своих «любимчиков» называл «мальчик мой» или «девочка моя»? Не дай Мерлин и во второй жизни услышать к себе подобное обращение.       А может, стоит поговорить по душам и с миссис Фигг? Кинуть пару пыточных, а потом накрыть обливиэйтом и империусом? Нет, слишком рискованно — в доме сумасшедшей кошатницы могли быть сигнальные и следящие чары.       Реддл хмыкнул, переведя помрачневший взгляд на бессознательные туши. А какая жалость, хотелось бы поиграть с ними всеми, в том числе и с крысой из дома напротив, подольше. Но пока у него недостаточно сил и возможностей, чтобы сравнять пару десятков сильных магов, орден общипанных куриц и манипулятора-старика с землёй. Ничего. Рано или поздно и на его улице наступит праздник.       Затем он наложил на тела обливиэйт, многослойный, филигранный, стирающий события последних часов до мельчайших подробностей. И, наконец, империус. Том наклонился над Верноном, поймал его пустой, затуманенный взгляд и вдавил в его разум приказ тяжёлым, не терпящим возражений молотом.       — Вы отправили племянника в интернат для трудных детей. Он был неуправляем, вы давно хотели от него избавиться. Вы счастливы, что наконец свободны. Так и говорите всем, если спросят. Повтори.       — Мы... отправили племянника... в интернат... — прохрипел Вернон безжизненным голосом, глядя в никуда. — Мы счастливы...       — Хорошо. — Том выпрямился. — А теперь идите по своим кроватям и спите. Завтра продолжите жить в своём обычном порядке. Словно ничего и не было.       А после он, не смотря на кряхтящих и собирающихся Дурслей, устремился в чулан. Маг бережно подхватил Гарри на руки, стараясь не потревожить, и прижал к груди, чувствуя чужое тихое, неровное дыхание.       Оглядел в последний раз дом, пропахший страхом и жареным беконом (остальное пришлось убрать вычищающими заклятиями), и, не оглядываясь, аппарировал с мальчиком на руках в ночь.       В этот момент он не думал ни о контракте, ни о Смерти, ни даже о драккловом Дамблдоре. Марволо думал лишь о том, как отчаянно этот маленький, хрупкий мальчик прижимался к его груди. Как его пульс постепенно успокаивался, замедляясь. Как его дыхание переходило из частого поверхностного в глубокое, медленное, а лицо расслаблялось.       Гарри доверял ему. А Том, отныне, больше никогда не посмеет обмануть его доверия.