Семнадцать минут, которые изменили все

Гермиона, мать его,  Грейнджер проспала. Она не просто проспала, она совершила акт академического самоубийства. Впервые за двадцать два года своей безупречной жизни она открыла глаза и увидела на часах 9:47, когда пара по журналистскому мастерству начиналась ровно в 9:30. Секунд десять она просто смотрела в потолок, пытаясь осознать масштаб катастрофы. Потом её мозг, привыкший к экстренному анализу, выдал список: 1. У неё нет времени даже на душ. 2. До университета двадцать минут на автобусе при идеальном раскладе. 3. Профессор Беллатрикс Блэк не принимает опозданий. Ни на минуту. Ни при каких обстоятельствах. 4. Она сейчас умрёт. Гермиона сползла с кровати, путаясь в простыне, и чуть не разбила нос об угол стола, заваленного книгами по журналистике, конспектами и пустыми чашками из-под кофе. Вчера она писала курсовую про эволюцию расследовательской журналистики и засиделась до четырёх утра. Забыла поставить будильник. Забыла. Она. Грейнджер. Забыла. Телефон завибрировал на полу, кто-то звонил. — Миона, ты где? — голос Гарри был встревоженным и немного придушенным, как будто он прикрывал трубку рукой. — Эм, уже без пяти десять, ты будешь в универе? — Гарри, — голос Гермионы был хриплым, с песком в гортани. Она села на пол, прижимая телефон к уху, и попыталась сфокусировать взгляд на календаре. — Я… кажется, я проспала. — Проспала? — Гарри изумлённо переспросил так громко, что она поморщилась. — Ты? Грейнджер? Ты серьёзно? — Я писала курсач до четырёх, — огрызнулась она, но без привычной силы. — У меня мозг отключился. — А на пару по журналистике? — голос Гарри стал осторожным. Очень осторожным. Как у сапёра. — На какую? — переспросила Гермиона, хотя уже знала ответ. Сердце пропустило удар. — К Беллочке. Гарри произнёс это с такой интонацией, будто сообщал, что у неё рак четвёртой стадии. «К Беллочке» в их потоке означало «к профессору Беллатрикс Блэк, которая пьёт кровь первокурсников на завтрак и смеётся над чужими дипломами». Блэк была легендой. Её курс по журналистскому мастерству считался самым сложным на факультете, а её сарказм самым смертоносным оружием в университете. — Гарри, — медленно сказала Гермиона, чувствуя, как холодный пот выступает на спине. — Скажи, что ты шутишь. — Не шучу. Она вошла минуту назад. Смотрит на твоё пустое место. Миона, у неё такое лицо… я боюсь дышать. — Передай ей, что я… — Что ты? Умерла? Заболела? Похищена инопланетянами? — в голосе Гарри прорезалась паника. — Миона, она потребовала тебя на громкую связь. Прямо сейчас. Она хочет с тобой говорить. — Что?! — Гермиона вскочила на ноги так резко, что закружилась голова. — Гарри, нет! Не ставь меня на громкую! У меня голос как у лягушки, я в трусах и майке, я… — Слишком поздно, мисс Грейнджер. Щелчок. Тишина. А потом голос, низкий, с хрипотцой, тот самый голос, от которого у студентов подкашивались колени, а у Гермионы последние полгода странно ёкало сердце. — Грейнджер, — сказала Беллатрикс Блэк. — Вы живы? Гермиона замерла. Даже через телефон этот голос действовал как электрошок, выпрямлял позвоночник, заставлял подбирать слова. — Д-да, профессор Блэк, — выдавила она, проклиная свою хрипоту и дрожь. — Я… я проспала. Это моя вина. Полностью. У меня нет оправданий. — Проспали, — повторила Блэк. В её голосе не было злости. Было что-то другое, странное, нечитаемое. — Грейнджер, которая сдала все экзамены досрочно, которая спорила со мной на каждой лекции, которая клялась, что «журналистика» это призвание, а не работа», проспала? Гермиона зажмурилась. Ей хотелось провалиться сквозь пол. — Да, — сказала она тихо. — Проспала. Пауза. В телефоне было слышно, как скрипнул стул, Блэк, наверное, села на своё место за кафедрой. Или, что страшнее, облокотилась на первую парту, ту самую, за которой обычно сидела Гермиона. — Я жду вас в своём кабинете в четыре часа, — сказала Блэк. — Отработка. Не опаздывайте. И Грейнджер… — Да? — Кофе принесёте. С собой. Чёрный. Без сахара. И если вы купите его в автомате на первом этаже, я вас отчислю. Связь прервалась. Гермиона стояла посреди комнаты в растерянности, в одних трусах и майке с надписью «I ❤️ Journalism», и чувствовала, как её лицо заливает краской. — Она попросила кофе, — прошептала она. — Профессор Блэк попросила меня принести ей кофе. Это… это странно? Это странно, да? Телефон снова завибрировал. Гарри. — Ну? — спросил он. — Ты жива? — Пока да, — ответила Гермиона, натягивая джинсы одной рукой. — Но в четыре часа я, возможно, умру. Она вызвала меня на отработку. С кофе. — С кофе? — С кофе, Гарри. С чёрным. Без сахара. Не из автомата. — Это… — Гарри замялся. — Это звучит как свидание. — Это звучит как приговор, — отрезала Гермиона. — Я позвоню позже. Она бросила телефон на кровать и понеслась в душ.

***

В аудитории 401 было тихо. Подозрительно тихо. Беллатрикс Блэк вошла ровно в 9:30, как всегда, за десять секунд до звонка, как всегда, в чёрном брючном костюме и с папкой под мышкой. Её каблуки цокали по линолеуму с ритмом, который студенты в шутку называли «похоронным маршем». Она бросила папку на кафедру, подняла глаза и… замерла. Первая парта. Третье место слева. Пусто. Грейнджер не было. Блэк моргнула. Посмотрела на часы над доской. 9:31. Грейнджер всегда была на месте раньше, чем Блэк успевала переступить порог. Грейнджер сидела с прямой спиной, с ручкой наготове, с этим своим вечным выражением «я умнее вас, но я притворяюсь, что слушаю». Грейнджер была вездесущей, неизбежной, как гравитация. И сейчас её не было. Блэк почувствовала что-то странное в груди. Какое-то неприятное стягивание. Как будто сердце решило сжаться в комок и спрятаться под лопатку. — Поттер, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Где Грейнджер? Наконец поняла, что хорошим журналистом ей не стать, и забрала документы? Гарри Поттер, сидевший на втором ряду, побледнел. Он всегда бледнел, когда к нему обращались лично. Но сейчас его лицо приобрело оттенок свежего творога. — Я… я не знаю, профессор Блэк, — сказал он, нервно теребя край тетради. — Я писал ей, она не отвечает. Может, заболела? — Заболела, — Блэк усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — Поттер, я помню, как она приперлась ко мне на лекцию с температурой под сорок, потому что «пропускать журналистику это преступление перед профессией». Хватит препирательств. Звоните ей и поставьте на громкую. Я хочу всё слышать. В аудитории воцарилась тишина. Студенты переглядывались. Кто-то (кажется, Драко Малфой, который сидел на последнем ряду и всегда делал вид, что ему всё равно) тихо присвистнул. — Прямо сейчас? — переспросил Гарри. — Прямо сейчас, Поттер. Или вы хотите сами отработать её прогул? Гарри достал телефон. Руки у него дрожали. Он нажал на вызов, включил громкую связь и положил телефон на парту. В тишине аудитории раздались гудки. Длинные. Тягучие. Блэк слушала их, стоя у кафедры, и чувствовала, как напряжены плечи. Она не должна была волноваться. Это просто студентка. Одна из сотен. Которая прогуляла пару. Которая будет наказана. Конец истории. Но внутри что-то царапалось. Царапалось и требовало: «Скажи, что с тобой всё в порядке, Грейнджер. Скажи, что ты жива. Просто скажи». — Алло? — раздался голос. Хриплый, сонный, незнакомый. Голос человека, которого разбудили посреди ночи, хотя было уже почти десять утра. Блэк выдохнула. Незаметно. Так, чтобы никто не увидел. «Жива», — подумала она. — «С ней всё в порядке». — Грейнджер, — сказала она вслух, и голос прозвучал жёстче, чем она хотела. — Вы живы? На том конце провода повисла пауза. А потом, Блэк могла поклясться, Грейнджер замялась. Впервые в жизни. — Д-да, профессор Блэк, — прозвучало в ответ. — Я… я проспала. Это моя вина. Полностью. У меня нет оправданий. Блэк смотрела на телефон, лежащий на парте Гарри, и не могла отвести взгляд. Ей хотелось спросить: «Вы в порядке? Вы спали? Вы ели? У вас голос странный, вы простудились?» Вместо этого она сказала: — Проспали. Грейнджер, которая сдала все экзамены досрочно, которая спорила со мной на каждой лекции, которая клялась, что «журналистика это призвание, а не работа», проспала? — Да, — тихо ответила Грейнджер. — Проспала. И Блэк вдруг поняла, что не злится. Вообще. Она… она почти улыбается. Потому что голос Грейнджер, этот хриплый, невыспавшийся, уязвимый голос, звучал так по-человечески, что у Блэк защемило под ложечкой. Она заставила себя взять себя в руки. — Я жду вас в своём кабинете в четыре часа, — сказала она. — Отработка. Не опаздывайте. И Грейнджер… — Да? Блэк помолчала секунду. Слова сами слетели с языка, непрошенные, необдуманные, опасные. — Кофе принесёте. С собой. Чёрный. Без сахара. И если вы купите его в автомате на первом этаже, я вас отчислю. Она нажала отбой, не дожидаясь ответа. Подняла глаза на студентов. Все смотрели на неё с одинаковым выражением, смесь ужаса и любопытства. — Что вылупились? — рявкнула Блэк. — Открывайте конспекты на пятой странице. Тема сегодня: «Этика журналистского расследования». И если кто-то ещё раз прогуляет мою пару, я заставлю его писать диплом о влиянии кофеина на продуктивность. В стихах. Лекция началась, но Блэк не могла сосредоточиться. Она говорила про источники информации, про проверку фактов, про грань между расследованием и вторжением в личную жизнь. А сама думала о другом. О том, что через шесть часов Грейнджер придёт к ней в кабинет. С кофе. Своими руками принесёт ей кофе. Блэк незаметно поправила воротник блузки и одёрнула пиджак. Она не должна была волноваться. Не должна была думать о том, что Грейнджер, это не просто студентка. Что Грейнджер, это тот самый человек, из-за которого Блэк задерживалась на работе, перечитывая её курсовые. Тот самый человек, ради которого она надевала не просто чёрный костюм, а тот самый чёрный костюм, который идёт ей больше всего. «Ты преподаватель, — сказала она себе. — А она студентка. Это неправильно. Это неэтично. Это…» Она не договорила. Потому что поняла: ей всё равно.

***

Четыре часа дня. Кабинет профессора Блэк на третьем этаже, в конце коридора, с табличкой «Беллатрикс Блэк, доктор журналистики, профессор». Гермиона стояла перед дверью уже пять минут. В одной руке она держала стаканчик с кофе, не из автомата, из той маленькой кофейни за углом, где варят настоящий эспрессо. В другой, папку с курсовой работой (на всякий случай, вдруг Блэк захочет проверить прогресс). Волосы были собраны в тугой пучок (строго), на ней была белая блузка и чёрные брюки (она переоделась три раза, прежде чем остановиться на этом варианте). Она даже нанесла немного тонального крема, чтобы скрыть синяки под глазами после бессонной ночи. — Ты выглядишь так, будто идёшь на свидание, — сказал Гарри по телефону, когда она выходила из дома. — Я иду на отработку, — отрезала Гермиона. — К преподавателю, который может меня отчислить. — Которая попросила тебя принести кофе. Лично. В свой кабинет. В нерабочее время. — Гарри, если ты не заткнёшься, я расскажу Джинни про ту фотографию в твоём телефоне. — Молчу. Теперь Гермиона стояла перед дверью и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Она не боялась Блэк. Она вообще никого не боялась. Но сейчас её трясло. Потому что Блэк была… Блэк была красивой. Не в том смысле, в котором красивы модели с обложек. А в том, опасном, притягательном, неправильном. Своими тёмными глазами, которые видели насквозь. Своими длинными пальцами, которые всегда держали красную ручку, ту самую, которой она писала «неудовлетворительно» на чужих работах. Своим голосом, низким, с хрипотцой, от которого у Гермионы последние полгода подкашивались колени. — Ты влюблена в преподавателя, — сказала она себе шёпотом. — Ты больная. Ты ненормальная. Ты… Она постучала. — Войдите, — раздалось изнутри. Гермиона открыла дверь и шагнула внутрь. Кабинет Блэк был таким же, как она себе представляла: строгим, тёмным, с высокими потолками и запахом старых книг и дорогого табака. Стол из тёмного дерева, заваленный газетами, журналами, распечатками. На стене фотографии известных журналистов. На подоконнике одинокая орхидея, которая, кажется, тоже боялась свою хозяйку. Сама Блэк сидела в кресле за столом, но когда Гермиона вошла, она встала. На ней была белая блузка (шёлк, дорогой, Гермиона узнала ткань), чёрные брюки и туфли на каблуках. Волосы, обычно собранные в строгий пучок, сегодня были распущены, тёмные, с едва заметной сединой на висках, падали на плечи. Гермиона забыла, как дышать. — Грейнджер, — сказала Блэк. — Вы опоздали. Гермиона посмотрела на часы на стене. 16:02. — На две минуты, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я выбирала кофе. Вы сказали, не из автомата. Пришлось идти в «Кофе-Хаус» за углом. Там была очередь. Она протянула стаканчик. Блэк взяла его, их пальцы не соприкоснулись, но Гермионе показалось, что воздух между ними нагрелся на несколько градусов. Блэк отпила глоток. Закрыла глаза на секунду. Открыла. — Это эспрессо, — сказала она. — Один глоток, и я чувствую, как просыпаются нейроны. Как вы узнали, что я пью именно эспрессо? — Я внимательная, — ответила Гермиона. — На лекциях вы пьёте кофе из термокружки. Я заметила, что цвет кофе очень тёмный, почти чёрный, и что вы пьёте его маленькими глотками, как будто он очень горячий и очень крепкий. Эспрессо — единственный вариант. Блэк смотрела на неё поверх стаканчика. Долго. Пристально. Так, что Гермиона почувствовала, как её щёки начинают розоветь. — Вы заметили, — повторила Блэк. — Как я пью кофе. На лекциях. Где вас должно интересовать только содержание материала? — Я могу заметить несколько вещей одновременно, — парировала Гермиона, хотя внутри у неё всё сжалось. — Это называется многозадачность. Журналисту необходима. — Журналисту необходима, — кивнула Блэк. — Садитесь, Грейнджер. Нам нужно поговорить о вашем прогуле. Она указала на стул напротив. Гермиона села, положив папку на колени, и выпрямила спину. Блэк обошла стол и села в своё кресло. Теперь их разделял только деревянный барьер и напряжение, которое можно было резать ножом. — Итак, — сказала Блэк, отставляя кофе в сторону и складывая руки в замок. — Вы проспали. Впервые в жизни. Почему? — Я писала курсовую, — ответила Гермиона. — По расследовательской журналистике. Тема: «Методы проверки информации в цифровую эпоху». Я засиделась до четырёх утра и забыла поставить будильник. — До четырёх, — повторила Блэк. — Вы спали четыре часа? — Пять. Я легла в четыре, проснулась в девять. — Пять часов это недостаточно для нормального функционирования мозга, Грейнджер. Вы это знаете. Вы читали исследования. — Я знаю, — Гермиона почувствовала укол вины, не за прогул, а за то, что Блэк, кажется, действительно беспокоилась. — Но у меня дедлайн на пятницу. Я хотела закончить черновик до вашей консультации. Блэк молчала. Смотрела на неё. И в этом взгляде было что-то новое, не строгость, не раздражение, а… беспокойство? Забота? — Вы выглядите уставшей, — сказала Блэк. — Синяки под глазами. Бледная кожа. Вы ели сегодня? Гермиона моргнула. Это был не тот разговор, которого она ожидала. — Я… да. Бутерброд. По пути. — Бутерброд, — Блэк фыркнула. — Из автомата? — Из автомата, — призналась Гермиона. — Но кофе, не из автомата. Я выполнила условие. Все честно! — Кофе для меня, а не для вас, — отрезала Блэк. — Вы должны заботиться о себе, Грейнджер. Не только о курсовых и дедлайнах. Она встала, подошла к маленькому холодильнику в углу кабинета (Гермиона даже не знала, что у Блэк есть холодильник), достала оттуда яблоко и бутылку воды. Положила на стол перед Гермионой. — Ешьте, — сказала Блэк. — Пейте. И рассказывайте, что вы написали в курсовой. Если вы всё равно здесь, можете получить пользу от своего прогула. Гермиона смотрела на яблоко. Красное, блестящее, идеальное. Блэк принесла ей яблоко. Блэк беспокоилась, что она голодная. — Профессор Блэк, — сказала Гермиона медленно. — Вы… вы не злитесь? — Я злюсь, — ответила Блэк, садясь на место. — Я очень злюсь. Но я не могу злиться на человека, который не спал пять часов и забыл поставить будильник из-за моей же курсовой. Это было бы нечестно. — Вашей курсовой, — эхом повторила Гермиона. — Вы выбрали тему? — Я дала вам тему, — поправила Блэк. — Вы выбрали её, когда пришли ко мне на консультацию и сказали, что «методы проверки информации это единственное, что спасает журналистику от фейков». Я запомнила ваши слова. Они были… убедительными. Гермиона почувствовала, как жар разливается по груди. Блэк запомнила её слова. Блэк запомнила. — Спасибо, — сказала она тихо. — Я… я не знала, что вы помните. — Я помню всё, что говорят умные люди, Грейнджер, — Блэк взяла кофе, отпила глоток. — А вы умный человек. Иногда слишком умный для собственного блага. Она сказала это таким тоном, в котором смешивались восхищение, раздражение и что-то ещё, что Гермиона боялась назвать, что воздух в кабинете стал плотным. Гермиона взяла яблоко. Откусила. Хруст раздался в тишине. — Оно сладкое, — сказала она. — Я знаю, — ответила Блэк. — Я их сама выбираю. И в этот момент Гермиона поняла: она пропала. Не когда проспала. Не когда услышала голос Блэк в телефоне. А сейчас, когда Блэк, преподаватель, взрослая женщина, которая могла бы быть её матерью (нет, не думать об этом), принесла ей яблоко и сказала «я помню твои слова». «Ты влюблена, — сказала она себе. — Ты влюблена в профессора журналистики. И это самая большая глупость в твоей жизни». Но яблоко было сладким. И кофе пах так, как пахнет утро, когда ты не один. Они проговорили два часа. Гермиона рассказывала о курсовой, о методах верификации источников, о кейсах фейковых новостей, о том, как важно отличать факты от интерпретаций. Блэк слушала, задавала вопросы, спорила. — Вы упускаете один момент, Грейнджер, — сказала Блэк, когда Гермиона закончила описывать свою структуру работы. — Эмоциональный интеллект журналиста. Вы говорите о фактах, о цифрах, о проверках. Но вы забываете, что журналист не машина. Он чувствует. Он выбирает, какие факты подать, а какие опустить. И этот выбор, не всегда объективный. — Но он должен быть объективным! — возразила Гермиона. — В этом суть журналистики! — В этом идеал журналистики, — поправила Блэк. — А реальность это люди. С их страхами, симпатиями, предубеждениями. Вы не можете исключить человеческий фактор. Вы можете только осознавать его. И признавать свои ошибки. Она смотрела на Гермиону из-под полуопущенных век, и в её взгляде было что-то тёплое, почти нежное. — Вы когда-нибудь ошибались, Грейнджер? — спросила Блэк. — По-настоящему? Не в тесте, не в эссе. В жизни. Гермиона задумалась. — Да, — сказала она. — Однажды. — Расскажите. — Я думала, что любовь, это то, что можно контролировать. Что если я поставлю цели, составлю план, буду следовать правилам, то не ошибусь. Не влюблюсь не в того. Не разобью сердце. Она замолчала. Слова застряли в горле, потому что она смотрела на Блэк, а Блэк смотрела на неё, и между ними было что-то такое, что нельзя было назвать ничем, кроме «слишком поздно». — И что? — тихо спросила Блэк. — Вы ошиблись? — Я думаю, да, — ответила Гермиона. — Потому что любовь не слушается планов. Она приходит, когда хочет. И выбирает того, кого хочет. Даже если это… неправильно. Даже если это… запрещено. Тишина. Гулкая, плотная, как вата. Блэк медленно выдохнула. — Грейнджер, — сказала она. — Вы говорите о нас? Гермиона почувствовала, как кровь отливает от лица. Сердце пропустило удар, потом другой, потом забилось где-то в горле. — Я… — начала она. — Я не… — Не надо, — перебила Блэк. Она встала из-за стола, подошла к окну, встала спиной к Гермионе. — Не надо врать. Я вижу, как вы на меня смотрите. Я чувствую это каждый раз, когда вы входите в аудиторию. Я не слепая, Грейнджер. Я просто… я не знаю, что с этим делать. Гермиона тоже встала. Подошла к Блэк. Остановилась в шаге. — А вы? — спросила она. — Как вы на меня смотрите? Блэк не обернулась. Но её плечи напряглись. — Это неважно, — сказала она. — Я ваш преподаватель. Вы моя студентка. Это неправильно. Это неэтично. Это может разрушить мою карьеру и ваше будущее. — Я спросила не про этику, — голос Гермионы был твёрдым, хотя сердце колотилось как бешеное. — Я спросила: как вы на меня смотрите? Блэк медленно повернулась. Её лицо было бледным, глаза тёмными, глубокими. В них было что-то, что Гермиона никогда не видела у Блэк, растерянность. Страх. И надежда. — Как на человека, который заставляет меня забывать, что я преподаватель, — сказала Блэк. — Как на человека, из-за которого я надеваю белую блузку вместо чёрной. Как на человека, ради которого я попросила принести кофе, хотя могла просто поставить вам отработку и забыть. Я смотрю на вас, Грейнджер, как на… — она запнулась. — Как на того, кого я боюсь полюбить. Гермиона сделала шаг. Ещё один. Теперь они стояли так близко, что Гермиона чувствовала запах Блэк: кофе, дорогой парфюм, что-то древесное и горькое. — А если я не боюсь? — спросила Гермиона. — Если я готова рискнуть? — Вы молодая, — сказала Блэк. — Вы не понимаете, чем рискуете. — Я понимаю, — возразила Гермиона. — Я рискую своей репутацией. Своей учебой. Возможностью получить рекомендательное письмо от лучшего преподавателя на факультете. Но знаете что? Мне плевать. — Грейнджер… — Гермиона, — поправила она. — Если мы сейчас переходим на «ты», то хотя бы называйте меня по имени. Блэк замерла. А потом, медленно, очень медленно, улыбнулась. Не своей обычной саркастичной улыбкой, а настоящей. Тёплой. Испуганной. — Гермиона, — сказала она, пробуя имя на вкус. — Это… это неправильно. — Знаю, — ответила Гермиона. — Но яблоко было сладким. И кофе вы выпили до конца. И вы смотрели на меня два часа так, будто я единственный человек на земле. Она протянула руку. Медленно, давая Блэк время отстраниться. Но Блэк не отстранилась. Их пальцы соприкоснулись. Холодные пальцы Блэк и горячие пальцы Гермионы. — Что мы делаем? — прошептала Блэк. — Совершаем ошибку, — так же шёпотом ответила Гермиона. — Или нет. Время покажет. Она сжала её руку. Блэк сжала в ответ. А на столе остались пустой стаканчик из-под кофе, огрызок от яблока и раскрытая папка с курсовой работой, которая теперь подождёт.

***

Они не поцеловались в тот день. Не потому, что не хотели. А потому, что оба понимали: нельзя. Не сейчас. Не в кабинете. Не тогда, когда за дверью ходят студенты и коллеги. Но Гермиона уходила с ощущением, что её жизнь разделилась на «до» и «после». «До» когда она была просто отличницей, которая влюбилась в преподавателя. «После» — когда преподаватель взял её за руку и сказал «я боюсь тебя полюбить». — Увидимся на лекции в четверг, — сказала Блэк, когда Гермиона была уже в дверях. — Обязательно, — ответила Гермиона. — И, профессор Блэк? — Да? — В следующий раз кофе покупаете вы. Чёрный. Без сахара. Не из автомата. И она улыбнулась, той самой улыбкой, краешком губ, от которой у Блэк подкашивались колени. Дверь закрылась. Блэк осталась одна. Она стояла посреди кабинета, сжимая в руке пустой стаканчик, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. «Ты вляпалась, — сказала она себе. — Ты вляпалась по-крупному, Беллатрикс Блэк. В свою студентку. В девушку, которая младше тебя на семнадцать лет. Которая принесла тебе кофе и сказала, что ей плевать на правила». Она подошла к столу, взяла огрызок от яблока — Гермиона не доела, оставила половину и положила его в маленькую вазочку. Как сувенир. Как напоминание. «Сладкое», — сказала она. «Я знаю», — ответила она тогда. Блэк закрыла глаза и улыбнулась. В четверг у неё была лекция. И Гермиона Грейнджер сидела на первой парте, как всегда, с прямой спиной, с ручкой наготове, с выражением «я умнее вас, но я притворяюсь, что слушаю». Только теперь Блэк знала: это не притворство. Гермиона слушала её. Не лекцию. А её. И когда их взгляды встретились, Блэк не отвела глаза. Она улыбнулась, едва заметно, только уголками губ и продолжила лекцию о журналистской этике. А под столом, на коленях, Гермиона сжимала в кулаке маленькую записку: «В пятницу. Восемь вечера. Моя квартира. Принеси вино. И никакой журналистики. — Б.» Она спрятала записку в карман джинсов и подавила улыбку. «Пятница, — подумала она. — Слишком долго». Но она подождёт. Потому что Блэк стоила того. Даже если это неправильно. Даже если это запрещено. Даже если весь мир скажет, что они сошли с ума. Они сошли. Вдвоём. И это было прекрасно.

«Говорят, преподаватель и студент — неправильная история. А я думаю: какая разница, кто кого учит, если в итоге оба учатся одному — не бояться»