Тонкая грань

***

      Экран пестрит заголовками, что в их стерильный пригород на следующей неделе приезжает некий Артур Грин — кандидат в мэры округа, пафосный индюк в дорогом костюме, который решил убрать лоск со своего лица и «спуститься к народу». Этот деятель собирает открытый форум для жителей в местном доме культуры, чтобы обсудить, чего не хватает в их идеальном раю и что нужно улучшить. Соседи в чате района уже строчат петиции: кому-то не хватает велосипедных дорожек, кому-то — большего освещения у пруда, а кто-то требует запретить какую-либо деятельность по субботам и воскресеньям до десяти утра. Чонгук закатывает глаза. Людям просто скучно жить в своей сытой безопасности, вот они и выдумывают всякие проблемы.       Он отбрасывает телефон на кухонный остров, делает внушительный глоток свежеприготовленного протеинового коктейля и тут же кривится. Смотрит на упаковку, чтобы больше ненароком не купить эту отраву. Но пить приходится.       Смирившись с участью, идёт в гостиную, запрыгивает на беговую дорожку, выставляя режим «пять километров: старт» и начинает с ленивой ходьбы, затыкая уши наушниками с тяжёлым битом. За окном солнце. Наконец-то. Оно жарит со вчерашнего дня, прервав затяжной кошмар в четыре дня, три из которых лил беспросветный ливень.       И, как в итоге выяснилось, никакой его сосед не метеозависимый. За три дождливых дня Тэхён ни разу не мелькнул поблизости. Чонгук этого даже не заметил бы, если бы отсутствие не бросалось в глаза так часто.       Чон ни за что в жизни не поверит, что этот парень все три дня честно просиживал свои штаны в одном кресле перед монитором, вычитывая алгоритмы. Слишком много в нём скрытой энергии для обычного задрота.       Впрочем, какая разница. Тот просто снова исчез из поля зрения.       Хуй с ним.       В конце концов, у Чонгука сегодня продуктивный день, чтобы тратить его на мысли о пустяках.       В зале всё закрутилось с самого утра. Началось с того, что его постоянная клиентка, сорокалетняя жена местного бизнесмена, решила кардинально сменить имидж. Видимо, в её собственной голове это выглядело как «дерзко, сексуально, свежо», но на деле — хуйня полная. Чонгук едва сдержался, чтобы не прокомментировать это убожество: ей намного лучше шёл строгий чёрный цвет и каре, нежели этот выжженный блонд с нарощенными прядями, которые торчали в разные стороны при каждом приседе. Но клиент платит, так что Чонгук просто молча корректировал её осанку.       А вот ближе к обеду его вызвали к руководству. Новости оказались приятнее, чем можно было предположить. Из всех тренеров их огромного «Фитнес Сити» именно Чонгука выбрали в качестве главного представителя компании на крупный международный фитнес-конвент Global Flex Extreme, который пройдёт в Портленде через две недели. Чон об этой поездке не просил, но внутри приятно ёкнуло.       Самолюбие поднялось ещё на одну ступеньку выше — его выбрали среди десятка других топовых мастеров, подчеркнув, что он самый целеустремлённый, дисциплинированный и чертовски талантливый тренер, способный выполнить любую задачу.       А цель руководства была предельно ясна: Чонгук должен выступить на главной сцене с презентацией их новой авторской программы высокоинтенсивных тренировок и, что самое важное, заключить контракт на амбассадорство с крупным брендом спортивного питания. Для этого нужно быть безупречным. У Чона в соцсетях аудитория в несколько сотен тысяч человек, почти пол-ляма, — цифра, которой никто в их филиале даже близко похвастаться не мог. Так что руководство не глупое, чтобы отказываться от такого лица, а Чонгук тоже не идиот, дабы упускать такой шанс.       Немного подзависнув с задумчивым видом — чисто для приличия, чтобы не выглядеть слишком легкодоступным — Чон соглашается. Но, разумеется, выкатывает свои условия.       — В отеле, где меня поселят, должен быть круглосуточный фитнес-зал. И ещё, мне в номер нужен блендер.       — Да без проблем, Чонгук.       Домой он возвращается в исключительно приподнятом настроении. Но оно испаряется со скоростью денег на карте, едва он паркует машину. На подъездной дорожке соседнего дома появляется Лорен. Она тащит в руках кучу какого-то хлама.       Чонгук натягивает на лицо дежурную вежливую улыбку и, чисто ради приличия, делает шаг к забору:       — Привет. Помощь нужна?       Лорен оборачивается, тяжело выдыхает и улыбается, смахивая прядь волос со лба:       — О, Чонгук, привет! Спасибо огромное, но я справлюсь. Мы тут с Тэхёном решили наконец выкинуть всё лишнее из дома перед началом ремонта. Так как две недели обещают прекрасную погоду, самое время избавляться от хлама.       Слушать про их планы на ремонт и про то, как они обустраивают своё уютное гнёздышко, Чону хочется меньше всего на свете. Желание контактировать с соседкой пропадает окончательно, и дело тут, возможно, совсем не в Лорен.       — Ну, тогда хорошего вам ремонта, — улыбается он, делает короткий жест рукой и быстро идёт к своему дому.       В момент, когда вставляет ключ, краем глаза замечает, что выходит Тэхён. В руках у него огромный чёрный мешок с мусором. Тот вскидывает голову, явно собирается что-то сказать, но Чонгук не даёт ему этой возможности. Резко толкает дверь и скрывается внутри своего убежища.       Стоит в прихожей некоторое время и не сразу осознаёт, что тяжело дышит. Сердце лупит в грудную клетку в каком-то бешеном, рваном ритме.       — Да, блядь, что такое? — шипит он в пустоту.       Раздражение к Тэхёну накатывает душной волной. Этот парень бесит его, даже когда не открывает рта. Своей способностью появляться из ниоткуда и менять атмосферу за секунду.       Чонгук со злостью бросает ключи на тумбу, спортивная сумка с глухим стуком летит прямо на пол. Проходит на кухню, надеясь заглушить этот зуд едой. Распахивает холодильник, сканируя полки в поисках чего-то готового, и тут же закрывает, натыкаясь взглядом на яркий стикер, прилепленный к дверце.       «Милый, буду очень поздно! Меня срочно вызвали на объект в другой город по работе, вернусь только ночью. Целую!»       Чон тупо смотрит на записку. Наверное, она говорила ему об этом, он совершенно не помнит. В голове в последнее время слишком много лишнего шума. Ему не хочется готовить, не хочется есть, не хочется вообще ничего.       Оставляет холодильник в покое, разворачивается и идёт наверх. Сил нет никаких. Переодевается, слава всем святым, что умылся ещё до выхода с работы, поэтому падает на кровать, утыкаясь лицом в подушку. Перед тем как Чонгук проваливается в тяжёлый, бездонный сон, в засыпающем сознании вспыхивает последняя отчётливая мысль: «Две недели»…       — Вот, подписывай.       Их менеджер свайпает по столу веером какой-то бумажный хлам, кладя сверху ручку. Чонгук приподнимает бровь, переводя взгляд с листов на довольную мину мужчины. То есть это как?       — А прочитать, что там, не дашь? — произносит скептически.       Чарли хмыкает, закатывает глаза и демонстративно пододвигает стопку ещё ближе, прямо под пальцы Чона.       — Столько времени вместе работаем, а ты до сих пор не веришь. — Он качает головой с видом оскорблённой невинности.       Чонгук бы с радостью верил. Вот только жизнь давно и доходчиво показала: доверяй, а потом ищи юриста, чтобы вытащить свою задницу из долговой ямы. Так что будьте добры разложить ему всё по полочкам — почему, зачем и под чем конкретно он сейчас должен оставить свой автограф.       — Чарли, давай без этого корпоративного сиротства, — цедит Чон, садясь в кресло. — Моя вера закончилась на моём первом контракте, где мелким шрифтом было прописано, что зал забирает сорок процентов от моих личных спонсорских. Так что вещай, что тут у нас. Нюансы, штрафы, форс-мажоры. Я слушаю.       Менеджер, поняв, что пропихнуть документ просто так не выйдет, вздыхает и начинает уныло перечислять пункты. Чонгук тем временем не упускает ни одной строчки. Он лично вычитывает каждый грёбаный нюанс договора на поездку в Портленд, проверяет пункты о страховке на случай травм во время мастер-класса, просматривает пункт о суточных. Когда изучает абзац о том, что бренд спортивного питания обязуется предоставлять ему персональный набор и целое меню каждый месяц, размашисто ставит подпись. Его эго официально задокументировано как главное достояние «Фитнес Сити».       Дома ждёт сюрприз. Суа сегодня решила его, кажется, задобрить.       Иначе этот перформанс на кухне назвать просто нельзя. Стол буквально ломится от еды: запечённая дорадо, спаржа на гриле, три вида соусов и какой-то сложный салат, который она обычно готовит только по большим праздникам. Чтобы Суа накрыла весь этот набитый сытным ужином стол просто так, потому что Чонгук её муж? Хрена с два. За четыре года брака он выучил: если на тарелке появляется ресторанная подача, значит, за ней последует счёт.       Но Чон решает просто промолчать. Зачем портить момент? Она и так и сяк скажет то, что задумала, у неё шило в одном месте долго не держится. Поэтому ему лучше вкусно поесть до того, как настроение испортится окончательно. По крайней мере, останется приятный вкус от жратвы, а не только горечь от семейных разборок.       Суа сидит напротив. Она почти не ест. Ждёт. Смотрит на него, буквально сверлит взглядом, переводя его с вилки на лицо мужа и обратно. Чонгук держит марку, жуёт медленно, демонстрируя абсолютное олимпийское спокойствие. В конце концов она не выдерживает. Как и обычно.       — Милый, слушай…       Вот всё, что начинается с этой фразы, всегда заканчивается очень плохо. Либо внезапной поездкой к её родителям на выходные, где его тесть снова будет учить его «настоящей мужской работе», либо она придумала какую-то очередную дизайнерскую хуйню для дома, за которую ему придётся выкручиваться перед банком.       — Ты знал… — Это тоже хорошего не сулит. Эта подача означает, что любые другие варианты отпадают, и остаётся то, что он по-любому должен знать, но на что ему глубоко насрать. — ...Тэхён с Лорен начали ремонт.       Сука. Стоило ожидать. Его милая жёнушка просто физически не способна засунуть своё любопытство подальше от их жилища. Ей обязательно нужно заглянуть в каждую щель соседского быта.       — Без понятия, — выдаёт он, даже не поднимая глаз от рыбы, словно пропустил её слова мимо ушей.       Не получив от него никакого внятного комментария на этот счёт, Суа делает глубокий вдох и заходит с козырей:       — Я тут подумала… — О, это даже хуже. Потому что «думать хорошо» она может только в двух случаях: при покупке очередного брендового платья или при продаже дома. Любые другие её мыслительные процессы явно развиваются не в его пользу. — …было бы неплохо, предложи мы им помощь.       Чонгук резко вскидывает глаза. Аппетит пропадает полностью, камнем падая в желудок. Вот кто её, блядь, просил упоминать этого очкарика?       — Послезавтра ведь выходной, — весело продолжает она, не замечая, как темнеет лицо мужа. — Я приготовлю что-то на обед, отнесу им. Ещё можно помочь Тэхёну перетащить те тяжёлые коробки, которые они выносили, или…       Бла-бла-бла-бла.       Дальше идёт сплошной белый шум. Чонгук не слушает. Он тщательно прожёвывает последний кусок дорадо, аккуратно кладёт приборы на салфетку и выдаёт максимально сухо:       — Если так хочется помочь — давай. Только без меня.       — Чонгук, ну что тебе будет? — не унимается Суа, разочарованно поджимая губы.       Ему много чего будет. Например, окончательный трёп и без того ненадёжных нервов.       — Суа, я не намерен никому помогать с ремонтом в свой выходной, — чеканит он каждое слово. — Выходной он и есть для того, чтобы, блядь, ничего не делать. Хочешь поработать волонтёром? Вперёд, я не против. Готовь обед, крась стены. Меня в это не впутывай.       Суа обиженно захлопывает рот. В глазах вспыхивает злость. Она смотрит пристально, явно лихорадочно ища, что сказать, как нажать на нужные рычаги, чтобы уговорить. Но его сегодня точно не уговорить. Чонгук упирается ментальным рогом в землю.       — Я пытаюсь подружиться с ними, а ты всё портишь! — наконец выдыхает она, всплёскивая руками. — Здесь Тэхён — единственный из нашей национальности, Чонгук. Ты наоборот должен был рваться наладить с ним отношения. Потому что из всех здесь находящихся, когда понадобится помощь, он протянет тебе руку первым!       Чон смотрит на жену с таким лицом, будто она только что предложила ему добровольно сдаться в психушку. Внутри закипает дикая смесь сарказма и раздражения.       Тэхён протянет руку? Да он уже протянул. Так протянул, что у него до сих пор пульс зашкаливает от злости. Этот человек скорее подтолкнёт его в спину, если он будет стоять у обрыва, причём сделает это со своей фирменной улыбочкой.       — Представь, как хорошо будет, — мечтательно продолжает его жена, решая сменить тактику, — когда у нас появятся дети, и они будут играть с детьми Тэхёна.       К горлу Чонгука мгновенно подступает тошнота. И нет, не из-за того, что он не любит детей — эту тему они уже обсуждали и вполне миролюбиво. Дело в самой картинке: его гипотетический ребёнок играет на лужайке с мини-версией этого невыносимого аналитика. Это уже какой-то экзистенциальный кошмар.       — Ты же говорила, что пока не хочешь детей, — вставляет он интересный и абсолютно неоспоримый факт, приподнимая бровь.       — Боже, Чонгук! Это было четыре года назад, когда мы только поженились. — Суа раздражённо бьёт ладонью по столу. — Мне через два года исполнится тридцать лет, если ты вдруг забыл.       Не забыл. Или забыл — чёрт с ними, с этими цифрами. Ему самому через год стукнет тридцать. Подумаешь, делов-то, великая трагедия поколения.       — Не забегай вперёд, — холодно отрезает он. — До этого ещё два года. Успеешь созреть.       — Нам осталось лишь пять лет платить за дом, — не сдаётся она, начиная выстраивать их жизнь в экселевскую таблицу. — Через два года останется только три. Мы вполне сможем позволить себе декрет и ребёнка!       — Я ещё раз тебе говорю — не забегай вперёд. — Чонгук встаёт из-за стола, давая понять, что аудиенция окончена. — Вот когда придёт время, тогда и поговорим о детях. И вообще, неизвестно ещё, будут ли твой идеальный Тэхён со своей подружкой к тому времени жить здесь.       Чону, честно, глубоко по фигу на демографический кризис в их семье прямо сейчас. И заделывать детей в угоду соседской дружбе он тоже не спешит.       — Что за глупости? — Суа тоже поднимается, вздёрнув подбородок. В её глазах — абсолютное недовольство его чёрствостью. — Они только переехали и делают ремонт! Люди не уезжают через год после такого.       — И? — Чонгук приподнимает брови.       — И то! — Она круто разворачивается на пятках. — Я завтра всё равно схожу к ним. Спрошу, нужно ли им что-нибудь.       Чон поднимает ладони вверх, демонстрируя полную, абсолютную капитуляцию:       — Да ради бога. Делай что хочешь.       Она уходит в гостиную, громко стуча пятками по паркету. Чонгук остаётся один среди грязных тарелок. Смотрит в окно, где в доме напротив горит мягкий свет. Мысли путаются, превращаясь в липкий ком.       Суа со своей навязчивой идеей «соседской идиллии» начинает откровенно утомлять. Она строит планы на годы вперёд, вырисовывает в голове картинки совместных барбекю, детских праздников и дружбы домами, совершенно не понимая, что Тэхён — это не просто милый корейский парень из ИТ-отдела. В нём есть двойное дно, Чон чует это каждым своим натренированным нервом. Этот парень опасен для его личного пространства. Он как вирус — проникает под кожу, заставляет Чонгука выбиваться из привычного режима.       Но в одном Чон находит спасение.       Через две недели он уезжает в другой штат, хоть и небольшой, другой масштаб, где он будет главной звездой. Две недели — и он вырвется из этого душного пригорода, отдохнёт от навязчивых разговоров жены и, самое главное, окажется вне зоны видимости этих грёбаных соседей. С глаз Суа тоже, а он ей об этом ещё даже не говорил.       По пятницам Чонгук возвращается обычно рано, что на этот раз ему явно не на руку. Ехать домой прямо сейчас — это добровольно подписать себе смертный приговор и провести вечер в эпицентре бытового ада. Суа со своей идеей «помоги соседям» вчера прожужжала ему все уши перед сном тоже, и если он ещё раз скажет нет, ссоры из-за Тэхёна и Лорен не избежать. Чонгук просто физически не готов тратить остатки ментального здоровья на выяснение того, почему он «такой неблагодарный сухарь, ведь Тэхён нам помог».       Поэтому самым оптимальным и тактически верным решением оказывается заливать шары до победного.       Они оседают в небольшом шумном спорт-баре неподалёку от фитнес-центра. Коллеги по залу — такие же уставшие от капризных клиентов тренеры — с радостью поддерживают инициативу. Вечер катится по накатанной колее: один шот, второй, тяжёлое холодное пиво, чтобы разбавить градус, а потом снова что-то крепкое и жгучее. Чонгук пьёт много, агрессивно, будто пытается выжечь из памяти всю эту рутину. Коллеги ржут, обсуждают новые методики сушки, сплетничают про руководство, а Чон просто ловит волну алкогольного беспамятства.        К восьми вечера его соображалка окончательно машет ручкой. В итоге до дома Чонгука везут те же коллеги: один на его машине — сам он ключи в зажигание уже не воткнёт, а второй на своей. Аккуратно паркуются, доводят его до калитки, Чон что-то заплетающимся языком мычит в знак благодарности, машет рукой, мол, «дальше сам».       Взгляд выцепляет фигуру на соседней территории.        Этот чёртов аниматор пригородной жизни сидит на ступенях своего крыльца. В темнейшей мгле светится огонёк его сигареты. Тэхён курит, лениво опустив локти на колени, и смотрит на него тяжёлым, нечитаемым взглядом. Отчего такое гляденье — Чонгуку решительно непонятно. Да и, честно говоря, малоинтересно.       Ему сегодня зашибись как кайфово. В голове — приятный, глухой гул, тело ватное, а все проблемы кажутся какими-то мелкими и смешными. Полный дзен. Ничего не беспокоит и, главное, ни хрена не ебёт.        Чон кривит губы в самодовольной ухмылке, вскидывает руку и двумя пальцами залихватски салютует соседу — точь-в-точь как тот под дождём. На, выкуси, очкарик. И, пошатываясь, топает по своей дорожке.       На полпути его координация даёт жёсткий сбой. Он спотыкается на ровном месте, едва не пропахивая носом идеальный газон. Краем глаза замечает, как Тэхён на ступенях резко дёргается вперёд, словно порываясь поймать его. Чонгук, даже не поворачивая головы, лениво поднимает руку: всё ок, контролирую ситуацию.       — Помощь нужна? — слышится негромкий вопрос вдогонку.       Чонгук останавливается. Поворачивает голову к соседу. Тот выпускает очередную густую струю дыма. Огонёк сигареты на мгновение подсвечивается. Тэхён медленно облизывает губы, смотрит пристально.       В пьяной голове яркой вспышкой всплывают причитания Суа о том, что «Тэхён первый протянет тебе руку». Нашли, блядь, спасателя Малибу.       — От тебя... — Чонгук едва ворочает языком, но старается вложить в голос максимум пофигизма. — Мне помощь нужна в самую последнюю очередь.       Тэхён делает последнюю глубокую затяжку. Неотрывно глядя на него, тушит окурок прямо о серый цемент лестницы, поднимается и неторопливым шагом подходит.       Чонгук еле стоит на ногах, его прилично покачивает, но он упрямо выпрямляет спину. Тэхён останавливается в полушаге. Осматривает сверху вниз, словно оценивая масштаб разрушений, и наконец заостряет взгляд на его затуманенных алкоголем глазах.       Близко. Слишком близко. И пахнет чертовски хорошо. Чон невольно делает глубокий вдох, впитывая запах, а следом пьяно скалится, намертво впиваясь взглядом в чужие зрачки. Внутри просыпается тупой азарт: если он сейчас отведёт взгляд, то проиграет в этой дуэли. Сто процентов.       — Что, сосед, — выдаёт Чонгук развязный смешок, полностью теряя тормоза из-за водки, — может, хочешь потрогать? Смотришь, как голодная собака.        Слова вылетают раньше, чем пьяный мозг успевает осознать всю степень катастрофы. В трезвом уме Чон бы себе язык откусил, чем такое выдать, но сейчас ему кажется, что это чертовски остроумный подкол.       Тэхён даже не моргает. Лицо остаётся абсолютно непроницаемым, только взгляд опускается к губам, а затем снова поднимается к глазам.       — А ты позволишь? — тихо, с едва заметной усмешкой отвечает он. Скользит взглядом по лицу, выдавая: — Только, боюсь, ты сейчас даже не поймёшь, куда именно и зачем я тебя потрогаю.       Чонгук кривится, понимая, что этот ментальный ёб он сейчас просто не осилит — ресурсы процессора на исходе. Надо менять тему.       — Моя... милая жёнушка, наверное, у вас? — бурчит он, кивая в сторону дома соседа.       — У нас, — подтверждает тот. — Сидит с Лорен на кухне, пьют кофе.       — Отлично. Иди зови её. — Чон требовательно тычет в грудь Тэхёна, но палец слегка соскальзывает. — Она мне прям очень нужна.       Тэхён опускает взгляд на его руку, затем снова смотрит в упор. Выдаёт фразу, которая бьёт Чонгука прямо под дых:       — Вряд ли ты сейчас способен на что-то годное, Чонгук.       Всё. Мужское достоинство Чона, взращённое годами тренировок и абсолютной уверенности в собственной неотразимости, не просто задето, а растоптано. Как этот задрот вообще посмел предъявить ему что-то подобное?        Он делает шаг вперёд, практически врезаясь в Тэхёна, и выдаёт порцию отборного пьяного бреда:       — Я тебе, блядь, лично продемонстрирую, на что именно я способен. Встань у своего окна и смотри внимательно.       Тэхён оставляет эту тираду без ответа, но в глазах на долю секунды мелькает что-то такое тёмное, душное и пугающе тяжёлое, от чего Чонгуку глубоко внутри становится не по себе. Пьяный мозг ни черта не мыслит, но инстинкты слабо сигналят, что он знатно перегнул палку.       Чтобы сбить это странное напряжение, он резко щёлкает пальцами прямо перед носом соседа:       — Эй! Давай, зови Суа.       Выдержка у того оказывается просто космической. Можно аплодировать стоя. Что, собственно, Чон и делает, начиная издевательски хлопать.       Это становится последней каплей. Тэхён словно отмирает. Он делает стремительный шаг, переступая невидимую границу чужого пространства, и железной хваткой берёт Чонгука под предплечье. Пальцы сжимаются, как тиски. Бесцеремонно запускает руку в карман чонгуковских брюк и выуживает оттуда связку ключей.       — Э... ты чё... пусти, — бубнит он, пытаясь вяло сопротивляться. Дёргается, но тело слушается хреново, а Тэхён прёт как танк, напрочь игнорируя его колыхания.        На удивление, Чонгук поддаётся. Позволяет дотащить себя до крыльца, позволяет Тэхёну открыть дверь своего дома и завести внутрь.       Дальше всё идёт как в тумане. Его тащат на второй этаж. Чон перебирает ногами, что-то агрессивно бормочет под нос про «нарушение частной собственности», на что сосед просто молча доводит его до ванной комнаты.       Когда струя холодной воды безжалостно бьёт прямо в лицо, смывая пьяный угар, Чонгук отфыркивается, матерится, открывает глаза, тяжело дыша.       Вокруг — сплошные размытые картины. Чон чувствует какую-то непонятную возню у своей руки. А ощущения у него максимально странные. С одной стороны, алкоголь делает его беспомощным, голова кружится, мир плывёт, и хочется просто упасть. С другой — он слишком остро воспринимает присутствие соседа. Каждое прикосновение кажется запредельно контрастным и каким-то неправильным.       Так и заваливается на кровать, даже не снимая кроссовки. Хотя, кажется, с него их стягивают. Из последних сил Чонгук открывает глаза, пытаясь сфокусировать взгляд на силуэте у двери, который растворяется, как дым от сигарет.       На утро ощущения такие, будто в его черепную коробку залили раскалённый свинец, а сверху хорошенько прошлись строительным миксером. Чонгук разлепляет веки и тут же со стоном зажмуривается обратно — солнечный свет, пробивающийся сквозь шторы, бьёт по глазам не хуже лазерного луча. Во рту сухость такая, словно он всю ночь жрал песок на пару с цементом, а тело весит тонны три, не меньше.       Едва переставляя ватные ноги, он плетётся в ванную, цепляясь плечами за косяки. Отражение в зеркале пугает: лицо помятое, глаза красные, на щеке отпечаток от подушки. Чонгук включает ледяную воду и долго, яростно умывается, пытаясь вернуть себя к жизни и привести хоть в какой-то божеский вид.       Голова раскалывается на части. Блядь, и какого хрена ему нужно было так нажираться на ровном месте? С чего вдруг такой аттракцион невиданной щедрости для собственного организма? Внутренний голос ехидно шепчет, что он просто бежал от назревающего скандала с Суа из-за соседей, но Чонгук эту мысль сразу отметает. Он что, жену боится? Можно подумать, это первая её истерика в жизни.        Смешно. Вариант того, что истинная причина его вчерашнего похмелья крылась в глубоком, необъяснимом страхе перед собственными мыслями, Чонгук признавать отказывается наотрез.       Кое-как переодевшись, видимо, Суа не справилась с его весом, доковыливает до кухни, начиная шуршать в шкафчике с аптечкой. Пальцы плохо слушаются, но среди кучи каких-то ампул и витаминов находит заветный блистер обезболивающего. Глотает таблетку, запивая водой прямо из-под крана. Легче не становится ни черта. Да и на часах уже почти двенадцать. Доброе утро, блядь.       Он пытается восстановить хронологию вчерашнего вечера, но память подкидывает лишь рваные, размытые куски. Вот они сидят в баре... Вот Минхо заказывает очередные шоты... вот они смеются... А дальше — провал. Вспышками мелькают обрывки: кто-то держит его под руку, помогает идти. В этих обрывках отчётливо маячит Тэхён, но пьяный мозг, отчаянно цепляясь за остатки гордости, упорно путает его с коллегами по залу.        Не найдя сил стоять, Чонгук возвращается в гостиную и замертво валится на диван, утыкаясь лицом в подушку. Ему так хреново, что он даже не замечает недовольно стоящую над ним Суа. Она появляется из ниоткуда, словно карающий призрак семейной жизни, и смотрит на него со свирепым, монументальным видом.       — Ну и зрелище, — начинает бубнить жена, и её голос кажется Чону визгом циркулярной пилы. — Ты себя в зеркало видел? Как можно было довести себя до такого состояния?       Она крутится на каблуках и уходит обратно на кухню. Оттуда снова доносится её монотонное, пилящее причитание под грохот посуды. Чонгук лежит, не шевелясь, и просто закрывает глаза согнутым локтем. Свет, сука, режет даже сквозь закрытые веки. Через минуту Суа возвращается.       — На, пей, — велит она серьёзным тоном и протягивает ему стакан, в котором шипит и бурлит какая-то мутная химическая дрянь.       Чонгук без лишних слов приподнимается, забирает стакан и послушно осушает его до дна, даже не морщась. Худший вкус за сегодня он уже попробовал, так что терять нечего. Откидывается на подушки, кривит губы в слабой, помятой улыбке и решает перевести всё в шутку, чтобы она наконец замолчала:       — Извини, родная. Ну, с кем не бывает, выпил лишнего. — Он вяло разводит руками. — Надеюсь, тебе не сильно сложно было тащить мою тушу на второй этаж?       Суа издаёт нервный смешок.       — Что ты, милый? Ничуть не сложно, — язвительно произносит, складывая руки на груди. — Вот только Тэхёну, наверное, пришлось несладко.       Чонгук автоматически хмурится, заслышав это имя. Внутри всё резко сжимается, а остатки похмельного тумана начинает сдувать ураганом паники.       — Причём тут Тэхён? — хрипит он.       — При том! Господи, Чонгук, я чуть сквозь землю не провалилась от стыда, когда он сказал, что нашёл тебя пьяным и позволил себе дотащить тебя до спальни. — Суа начинает мерить шагами комнату. — Ещё и извинялся передо мной за то, что влез без спроса!       Пазлы начинают вставать на свои места. Запах табака и ментола. Пальцы, сжимающие предплечье. Чужие руки, снимающие часы...       Вот чёрт. Блядь.       Это было самое меньшее, что бы ему хотелось вспомнить. Да лучше бы он забыл, как его зовут, чем вспомнил этот позор. На лбу проступает холодный пот, а к похмельной тошноте добавляется дикая, удушающая злость на самого себя и на этого грёбаного спасателя.       — Какого хрена? — вылетает у него первая мысль вслух.       — Какого хрена?! — взрывается Суа, неправильно истолковав его реакцию. — Это всё, что ты можешь сказать? Лучше скажи спасибо, что он там вообще был! И дал специальные капсулы от похмелья. А ты…       Чонгук закатывает глаза и с силой откидывает голову на спинку дивана. Началось очередное «бла-бла-бла» про святого соседа Тэхёна, который волею судеб оказался ангелом-хранителем их прогнившего быта. У каждого человека есть своя точка кипения. У Чона она перекипает прямо здесь, под аккомпанемент раскалывающейся головы и уязвленного мужества.        — Суа, отвали. Серьёзно, — обрывает он её тираду. — Просто отвали и не еби мне мозг. Мне хреново.       На удивлённое, а затем мгновенно обиженное лицо жены ему сейчас как-то абсолютно похуй. В последнее время она конкретно его достала со своим «Тэхён и Лорен». Жужжит над ухом, как назойливая навозная муха и никак не устаёт.       — Что?! — задыхается от возмущения, но Чонгук уже закрывает глаза ладонью, давая понять, что всё. Он выгорел.       Чон слышит, как Суа стремительно уходит. Через секунду дом содрогается — входная дверь захлопывается с таким остервенением, что, кажется, крыша упадёт.       Он обречённо выдыхает, валясь на диван. Ну всё, классика жанра. Теперь она неделю будет ходить с каменным лицом, демонстративно греметь посудой по утрам и строить такие обиженные рожи, будто он не просто попросил не ебать ему мозг, а как минимум разбил её любимую вазу. Впрочем, Чонгуку не привыкать. За четыре года совместной жизни этот сценарий был заезжен до дыр. Ничего нового, просто очередной виток семейной рутины.       В тишине пустого дома мысли лениво сменяют одна другую. Чон ловит себя на странном ощущении: в свои двадцать девять он застрял в каком-то безупречном пластиковом болоте. У него есть всё, к чему принято стремиться: стабильная престижная работа, красивая жена, просторный дом с долбаным чёрным заборчиком. Идеальная глянцевая картинка. Но почему тогда внутри так пусто? Жизнь превратилась в бесконечный день сурка: подъём, клиенты, подсчёт калорий, сон, повторить сначала. Люди вокруг кажутся роботами с прописанной программой, которые улыбаются по команде, покупают газонокосилки в кредит и обсуждают скидки в супермаркетах, чтобы хоть как-то заполнить экзистенциальную дыру. Наверное, это и называется кризисом тридцати лет, когда ты понимаешь, что добежал до финиша, который сам себе нарисовал, а медали на шее почему-то не радуют.       Чонгук дёргается как ошпаренный. Звук дверного звонка взрывает тишину дома слишком резко.       Он облизывает сухие губы, моргает несколько раз, пытаясь сообразить, где находится. О чудо — голова больше не разваливается на куски, химия Суа или те утренние капсулы всё-таки сработали. Чон даже не понял, как заснул. За окном солнце уже стремительно уходит за горизонт, окрашивая гостиную в багровые тона. Судя по времени, он проспал полдня.       Снова звонок. Настойчивый, сука.       — Да иду я, — ворчит он под нос.       Поправив задравшуюся майку, плетётся в прихожую. Щёлкает замком, открывает дверь и застывает на пороге. На тебе.       — Кажется, Суа на тебя обижена, — вместо приветствия выдаёт Тэхён.        Стоит на крыльце, расслабленный, в своих неизменных шмотках, и смотрит сквозь очки с лёгким прищуром.        «Да ты издеваешься, блядь», — первая и единственная мысль, которая приходит в голову при виде соседа. Его присутствие в субботний вечер на этом пороге кажется каким-то изощрённым издевательством Вселенной.       — Да что ты? — прямо-таки искренне удивляется Чонгук, высоко приподнимая брови.        На лице проступает чистейший скепсис. Сосед мягко улыбается, игнорируя его колючий тон, и опускает взгляд на большую глубокую тарелку, плотно затянутую фольгой. Чонгук замечает её только сейчас.       — Вот, — Протягивает посуду. — Захотели угостить.       Чон стоит, как дебил, и просто пялится на Тэхёна, не совершая ни единого движения, дабы забрать подношение. Внутри всё так и клокочет.       — Похмелье прошло? — вкрадчиво спрашивает сосед, видя, что Чонгук завис и тарелку брать не торопится.       Блядь. Ну обязательно нужно было это упомянуть? Обязательно ткнуть его носом во вчерашний позор, как нагадившего котёнка?       — Всё благодаря тебе. Спасибо. — Чон натягивает на лицо фальшивую улыбку и откровенно язвит.       Тэхён прекрасно видит эту пассивную агрессию, но, вместо того чтобы сдать назад, улыбается ещё шире, обнажая ровные зубы.       — Я рад, — выдаёт эта скотина.       У Чонгука аж челюсть сводит. Вот почему? Почему этот парень так его раздражает? Этому должно быть какое-то логическое, научное объяснение. Его выбешивает эта непробиваемая вежливость, эта космическая выдержка, за которой Чон отчётливо видит издёвку.       — Вот, держи. — Тэхён, не дожидаясь приглашения, сам тянется к руке Чонгука, бесцеремонно перехватывает его ладонь и силой опускает на неё теплую тарелку. На секунду его пальцы снова касаются Чона, заставляя внутренне подобраться. — Приятного аппетита.       Сосед делает шаг назад, машет рукой на прощание и разворачивается.       Чон в ту же секунду с грохотом захлопывает дверь. Едва сдерживается, чтобы прямо сейчас не вывалить всё содержимое этой посудины в урну. Подачки он ещё от соседа не принимал!       Со злостью отшвыривает тарелку на кухонный стол. И — о ирония судьбы — его живот издаёт требовательное урчание. Запах еды моментально заполняет кухню. Чонгук ведь с самого утра ничего не ел, если не считать той шипящей воды.       Он упрямо разворачивается к холодильнику, надеясь найти хоть что-то съедобное. Но там шаром покати: вчерашняя недоеденная рыба выглядит серой и заветренной, салат увял, а готовить что-то с нуля у него просто нет сил. На кухонных полках тоже пусто — только протеиновые батончики, от одного вида которых его уже тошнит, да сладости.       Живот урчит снова, уже болезненно. Чонгук смотрит на тарелку под фольгой. Потом на холодильник. Снова на тарелку.       — Сука, — цедит сквозь зубы.       Скрепя сердце и наступая на горло собственной гордости, подходит к столу и резко срывает фольгу. Внутри оказывается традиционное корейское тушеное мясо с картофелем и овощами — гальбиджим, иточающее умопомрачительный аромат.       Чон подцепляет первый кусок мяса. На вкус это просто блаженство. Он жуёт, закрыв глаза, и мысленно материт всю эту грёбаную ситуацию. Еда потрясающая. И осознание того, что этот невыносимый очкарик подкармливает его, пока жена строит обиженки, бесит Чонгука едва ли не сильнее, чем вчерашнее.