Точка невозврата

Остров Кобо-Верде. 01:47 по местному времени. Высота — 8000 метров. Темнота за бортом C-17 была абсолютной. Алекса сидела на откидном сиденье вдоль борта, вжавшись спиной в холодный металл. Ремни парашютной системы врезались в пах и плечи, напоминая о себе при каждом толчке турбулентности. Внутри самолёта пахло керосином, потом и старым пластиком — запах, который она знала лучше, чем свои собственные духи. Вокруг неё сидели двадцать три человека, которых она никогда не видела раньше и, возможно, никогда не увидит снова. «Волки». Элита. Лица скрыты баллистическими масками, на бронежилетах — никаких нашивок, никаких имён. Только позывные, нанесённые чёрным маркером на шлемах: Призрак, Гром, Тишина, Ворон. Они не разговаривали. Не шутили. Не молились. Просто сидели и смотрели в пол, прокручивая в головах схемы зданий, маршруты отхода, расположение постов охраны. Алекса уважала это. Профессионалы не болтают перед выходом. — Три минуты, — голос пилота раздался в наушниках, хриплый и спокойный. — Командир, доложите готовность. Командир группы — крепкий мужчина с позывным Гранит — поднялся. Он был старше остальных, лет под сорок, с коротким ёжиком седых волос и шрамом через всю левую бровь. В его глазах не было ничего, кроме холодной, выверенной решимости. Он обвёл группу взглядом — каждого, включая Алексу. — Всем проверить снаряжение. — Его голос звучал в общем канале, ровный и бесстрастный. — Высота — восемь тысяч. Температура за бортом — минус тридцать. Свободное падение — сорок секунд. Раскрытие на тысяче. Точка сбора — северный пляж, сектор «Браво». Кто отклонится — идёт на запасную точку и ждёт двадцать минут. Дольше не ждём. Вопросы? Вопросов не было. Алекса ещё раз проверила свой «глиссаду» — планшет с картами и данными разведки, защищённый влагонепроницаемым чехлом. Он был пристёгнут к разгрузке карабином. Поверх — «HK416» с подствольным гранатомётом, глушителем и коллиматорным прицелом. Тридцать два патрона в магазине. Ещё четыре — в подсумках. И три гранаты. И нож. И аптечка. И маленький ампульный набор — цианид, на всякий случай. Не для врагов. Самолёт тряхнуло. Красный свет в грузовом отсеке мигнул и сменился зелёным. — Пошли, — сказал Гранит. Рампа начала опускаться. Внутрь ворвался ледяной ветер, мгновенно выстудивший всё вокруг. Шум двигателей стал оглушительным. Алекса встала, придерживаясь за стропу. Внизу — чернота. Ни огней, ни береговой линии. Ничего. Прыгать вслепую. В неизвестность. Под дождь. В место, где люди превращаются в монстров. Она не улыбнулась. — Зелёный! — крикнул Гранит, и они начали падать в темноту один за другим, как чёрные капли дождя. Алекса прыгнула четвёртой. Свободное падение всегда было её любимой частью. Сорок секунд, когда нет ни земли, ни неба, ни прошлого, ни будущего — только ветер, воющий в ушах, и абсолютная, первозданная пустота. Она падала лицом вниз, раскинув руки, как птица, которая забыла, как летать. Тысяча метров. Рывок — и купол раскрылся с глухим хлопком, дёрнув плечи так, что чуть не вывернуло суставы. Тишина. Относительная. Ветер всё ещё гудел в стропах, но это был другой звук — не рёв самолёта, а что-то почти музыкальное. Она огляделась. Внизу, на фоне чернильной черноты океана, смутно угадывался берег — полоска серого песка, окружённая зубьями джунглей. Ни огней. Ни движения. Ничего. И где-то там, в глубине острова, — комплекс. Она потянула за правую стропу, разворачивая купол к точке сбора. В наушнике щёлкнуло — открылся канал связи. — Призрак на месте, — раздался первый голос. — Пляж чистый. — Гром сел. Ворон на подходе. — Тишина в зоне. Алекса приземлилась через минуту. Песок принял её мягко — она погасила скорость перекатом, вскочила на ноги и за доли секунды отстегнула парашютную систему, закопав купол в дюне. Вокруг уже суетились люди — быстро, молча, слаженно. Через три минуты парашюты были убраны, оружие снято с предохранителей, группа выстроилась в походную колонну. Гранит стоял в центре, развернув планшет. Слабый свет экрана освещал его лицо снизу, делая похожим на призрака. — Отклонения по маршруту: ноль, — доложил он. — Идём по плану. До комплекса — четыре километра через джунгли. Движемся без фонарей. Дистанция — три метра. При обнаружении противника — бесшумное оружие. Вопросы? Вопросов не было. — Вперёд. Джунгли. 02:15. Джунгли ночью — это не то, что показывают в фильмах. Там нет романтики. Нет таинственного свечения светлячков и мелодичного пения птиц. Там есть только влажность, которая проникает под одежду и превращает её в мокрую тряпку. Там есть запах гниющей листвы, собственной мочи и чего-то сладковатого — разложения. И там есть звуки — миллион звуков: стрекот, шипение, шорох, треск, и всё это сливается в один сплошной, монотонный, сводящий с ума гул. Алекса шла четвёртой, сразу за Гранитом. Её ботинки ступали бесшумно — она научилась этому ещё в Колумбии. Нога ставится с носка, вес переносится плавно, без рывков. Дыхание — через нос, ртом не дышать, чтобы не выдать себя тёплым паром в ночном воздухе. Они прошли около километра, когда Тишина — разведчик, шедший в голове дозора — поднял кулак. Все замерли. Алекса опустилась на одно колено, вскинув винтовку. В прицел ночного видения — зелёном, зернистом, словно смотришь на мир через дно бутылки — она разглядела впереди просвет. Дорога. Грунтовка, укатанная тяжёлой техникой, уходящая вглубь острова. И на дороге — джип. «Хаммер», без опознавательных знаков, с погашенными фарами. Двигатель работал на холостых — Алекса слышала низкое урчание, почти неразличимое на фоне джунглей. В кузове — двое. Оба в форме без знаков различия. Оба с автоматами. — Дорожный патруль, — прошептал Тишина в канал. — Двое. Гранит поднял два пальца. Потом показал жестом: я беру правого, ты — левого. Потом — ещё один жест: ножи. Алекса кивнула. Она знала этот сценарий. Бесшумное снятие часовых. Ни выстрелов, ни криков. Только два коротких движения, два глухих удара, и патруль исчезает из этого мира, как будто его никогда и не было. Она двинулась вперёд, пригибаясь к земле. Трава была мокрой — сквозь ткань наколенников пробиралась влага. Холодная, липкая. Как кровь. Пятнадцать метров. Десять. Пять. Она видела лица часовых. Молодые. Лет двадцать пять. У одного — козлиная бородка, у другого — татуировка на шее, какая-то иероглифическая херня. Они разговаривали — она не слышала слов, но видела движение губ. Шутили. Смеялись. Через три секунды они умрут. Она не колебалась. Гранит двинулся первым — бесшумно, как призрак. Его рука обхватила голову правого часового, нож вошёл под углом в основание черепа. Тело обмякло, даже не дёрнувшись. Алекса взяла левого. Правой рукой — за подбородок, резко вверх и назад, открывая шею. Левой — нож. Одно движение. Тихое, влажное, необратимое. Часовой упал на колени, потом на бок. Глаза остекленели за секунду. Она вытерла нож о его куртку. Не глядя. — Дорога свободна, — доложила она в канал. Гранит махнул рукой — остальные вышли из джунглей. Два человека быстро оттащили тела в кусты. Третий забрался в «Хаммер», заглушил двигатель. Через тридцать секунд группа снова двинулась вперёд — теперь по дороге, быстрее, потому что патрули не возвращаются на один и тот же участок дважды за ночь. Алекса шла и чувствовала во рту привкус крови. Не настоящей — она не лизала нож. Металлический. Солоноватый. Вкус адреналина, смешанный с чем-то более древним, что живёт в каждом человеке и просыпается только в темноте, когда ты держишь в руке нож, а перед тобой — чья-то открытая шея. Она ненавидела этот вкус. Но не могла забыть его. Комплекс «ТерраГрупп». 03:00. Они вышли к комплексу с северо-восточной стороны, там, где разведка обещала слабое место в ограждении. И разведка не обманула — секция забора была заменена недавно, и сварные швы ещё не остыли. Четыре минуты работы кусачками — и в бетонной стене появился проход размером с человека. Алекса пролезла третьей. Оказавшись внутри, она сразу поняла: здесь что-то не так. Комплекс был жив. Не в переносном смысле — в прямом. Горели прожекторы. Гудели генераторы. Работали системы кондиционирования — она слышала их низкий, монотонный гул. В окнах некоторых зданий горел свет. Всё выглядело так, будто внутри кипела жизнь — даже в три часа ночи. Но жизнь была какая-то… неправильная. Слишком тихая. Слишком ровная. Ни одного голоса. Ни одной тени за окнами. Только механическое, бесконечное функционирование. — Странно, — прошептал Гром, идущий за её спиной. — Похоже на город-призрак с включённым электричеством. — Заткнись, — одёрнул его Гранит. — Работаем по плану. Они двинулись к центральному зданию — административно-лабораторному корпусу, где, по данным информатора, хранились основные образцы «Некротоксина-7». Четыре этажа. Подземный уровень. Лаборатории класса BSL-4 — те самые, где работают с материалами, не имеющими вакцины. Где воздух проходит через девять степеней фильтрации, а персонал входит в стерильные зоны через химические шлюзы. Где одна ошибка — и ты мёртв. Первый пост охраны они сняли бесшумно — двое в бронежилетах, стоявших у входа в холл. Алекса взяла правого — выстрел из пистолета с глушителем, пуля вошла точно между бронепластиной и шлемом, в незащищённый участок шеи. Часовой упал, даже не поняв, что умер. Второго убрал Гранит — двумя пулями в грудь, потому что бронежилет держал, но не держал такую дистанцию. Три метра. «Волк» бьёт в одну точку — вторая пуля входит в первую, пробивая кевлар.Они вошли внутрь. Холл встретил их стерильной белизной и запахом озона. Пол — полированный белый камень. Стены — стекло и хром. На стойке ресепшен — букет свежих цветов. Букет. В три часа ночи. В секретной лаборатории по производству вируса апокалипсиса. — Это ловушка, — сказала Алекса, не спрашивая. — Знаю, — ответил Гранит. — Но у нас приказ. — Он повернулся к группе. — Разделяемся. Первая группа — на подземный уровень. Вторая — прикрывает выход. Рейд — со мной. Они двинулись к лифтам. Алекса заметила, что кнопка вызова не горит — лифт уже стоял на первом этаже. Ждал. Как будто кто-то знал, что они придут. Как будто их приглашали. Двери открылись. Внутри было темно. И пахло — чем-то сладковатым, приторным. Алекса узнала этот запах. Он преследовал её во снах после Сомали. Запах разложения. Она подняла винтовку, включая фонарик. Белый луч выхватил из темноты фигуру. В углу лифта, прислонившись спиной к зеркальной стене, стоял молодой мужчина. Алекса моргнула. Она ожидала увидеть кого угодно — вооружённого охранника, учёного в панике, может быть, даже одну из тех тварей с фотографий. Но не это. Перед ней был парень лет двадцати восьми — двадцати девяти, не больше. Светлые волосы, небрежно зачёсаны назад. Лицо — острое, с чёткими скулами и лёгкой небритостью, которая делала его старше, но не прибавляла солидности. Глаза — голубые, ясные, с каким-то почти мальчишеским блеском, хотя в глубине уже угадывалась та самая усталость, которую Алекса привыкла видеть у ветеранов с двадцатилетней выслугой. На нём была старая, потрёпанная куртка — кожаная, с потёртостями на локтях, и джинсы, которые видели лучшие времена. На поясе — кобура с пистолетом. Старый «USP», судя по очертаниям. В правой руке — полупустая бутылка виски. Джек Дэниелс. Судя по количеству жидкости на донышке — не первая за день. Он не шевелился. Не дышал. Просто стоял и смотрел на них. Нет. Он смотрел только на Алексу. И улыбался. Улыбка была ленивой, чуть нахальной, с лёгким прищуром — такой улыбаются люди, которые знают что-то, чего не знаешь ты. И которым от этого чертовски весело. — Привет, — сказал он. Голос был молодым, но хрипловатым — то ли от виски, то ли от того, что он слишком много кричал за последние дни. — А я уж думал, вы не придёте. Тут такие развлечения начинаются… без вас скучно. Гранит вскинул винтовку. — Руки, где я их вижу! Кто такой?! Парень медленно — очень медленно, с какой-то ленивой грацией, которая совершенно не вязалась с дулом винтовки, направленной ему в лицо — поднял руки. Бутылка осталась в правой. Он не выпустил её. — Лучше убери пушку, приятель, — сказал он, и в его голосе, несмотря на молодость, прозвучало что-то, от чего у Алексы по спине побежали мурашки. Что-то старое. Что-то опасное. — А то я могу обидеться. А обиженный Леон Кеннеди — это… ну, это долгая история. С плохим концом. Не для тебя. Алекса узнала это имя. Каждый в DSO знал это имя. Легенда. Выживший из Ракун-Сити. Ему было всего девятнадцать, когда город пал. Потом была Испания — Вальделобос, Лас-Плагас, безумие, от которого у нормальных людей едет крыша. И он снова выжил. Один против армии монстров. С ножом и пистолетом. И с этой своей ленивой, нахальной улыбкой. Он стоял перед ней — молодой, дерзкий, с бутылкой виски в руке и потусторонним огнём в глазах — и выглядел так, будто только что вернулся из бара, а не с того света. Но Алекса почему-то вдруг почувствовала себя в безопасности. Впервые за эту ночь. — Кеннеди, — сказала она, опуская винтовку на долю дюйма. — Что вы здесь делаете? Он пожал плечами. Одно плечо. Небрежно. — Долгая история. — Он сделал глоток из бутылки, поморщился и посмотрел на этикетку с таким видом, будто виски был виноват во всех его проблемах. — Если коротко — был в отпуске. Не рекомендую. Сервис ужасный, заражённые грубые, а мини-бар пустой. — Он потряс бутылкой. — Как видите, критически. Он сделал шаг вперёд. Из тени. И Алекса увидела его полностью. Леон Кеннеди был… никаким. Именно это слово пришло ей в голову. Никакой. Среднего роста. Среднего телосложения. Без особой харизмы, без угрозы в позе. Обычный парень под тридцать, с лёгкими залысинами, начинающимися на висках, и небритой щетиной. Но его глаза… Его глаза были старыми. Древними. В них жила смерть. Много смертей. Своих и чужих. И при этом они смотрели на мир с каким-то почти мальчишеским любопытством, как будто Леон всё ещё удивлялся тому, что жив. — У нас приказ, — сказала Алекса, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем она себя чувствовала. — Ликвидация объекта. Изъятие образцов. Вы нам поможете или будете мешать? Леон улыбнулся. На этот раз улыбка была настоящей — не ленивой, не циничной, а почти тёплой. Почему-то от этой улыбки у Алексы защипало в груди. — Я? — переспросил он. — Я просто проходил мимо. — Он сунул бутылку в карман куртки — та торчала оттуда, как анахронизм — и вышел из лифта, проходя между Гранитом и Алексой так, будто их там не было. — Но если вам нужна помощь… — он остановился, обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то опасное. Что-то живое. — Только учтите: я работаю один. Не прикрываю. Не спасаю. И если кто-то из вас начнёт превращаться — я выстрелю первым. Не обижайтесь. И он пошёл вперёд по коридору. Один. В темноту. Туда, где гудели вентиляторы и пахло смертью.Гранит посмотрел на Алексу. Алекса — на Гранита. — Ты его знаешь? — спросил командир. — Единственный, кто выжил в Ракун-Сити, — ответила Алекса, перезаряжая винтовку. — И в Вальделобосе. И ещё в паре мест, о которых не пишут в отчётах. — Она помолчала. — Идём за ним. Если он решит нас кинуть — пристрелим. Если нет… — она посмотрела на удаляющуюся спину в потрёпанной кожаной куртке. — Если нет, то, может быть, у нас есть шанс. Она пошла следом. Коридор был длинным, белым, стерильным. Лампы дневного света мигали в такт какому-то невидимому ритму. Пол скользил — на нём была вода. Или не вода. Алекса смотрела на спину Леона Кеннеди. Он шёл легко — почти бесшумно, хотя его ботинки были старыми и потрёпанными. Он не оглядывался. Не проверял углы. Просто шёл. Как человек, который уже умер внутри и теперь просто выполняет программу. Или как человек, который слишком молод, чтобы умереть, и слишком опытен, чтобы бояться. Она ускорила шаг, поравнялась с ним. — Откуда вы узнали про операцию? — спросила она тихо. Он не повернул головы, но уголок его губ дёрнулся. — Угадал, — сказал он. — Я вообще везучий. — Вы врёте. — Да, — согласился Леон. — Вру. Привычка. Когда вокруг одни монстры, правда становится слишком дорогим удовольствием. — Он бросил на неё быстрый взгляд. В голубых глазах мелькнуло что-то вроде уважения. — Но ты мне нравишься. Ты не ведёшься на дерьмо. Это редкость. Они дошли до конца коридора. Там была дверь. Герметичная, тяжёлая, с гидравлическими запорами. Надпись красным: BSL-4. ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН. ТОЛЬКО АВТОРИЗОВАННЫЙ ПЕРСОНАЛ. И под надписью — отпечаток ладони. В крови. Свежей. — Ну вот, — вздохнул Леон. — А я надеялся на тихий вечер. — Он достал пистолет. Старый «USP», потёртый, с нацарапанной на рукоятке зарубкой — сорок семь, насколько успела заметить Алекса. Сорок семь зарубок. Сорок семь жизней. Или что-то другое. Он посмотрел на дверь, потом на Алексу. На его лице — молодом, дерзком, почти беззаботном — мелькнула тень чего-то серьёзного. — Слушай, — сказал он тихо, так, чтобы не слышали остальные. — Там, за этой дверью, такое, что тебе не снилось в самых страшных кошмарах. Я видел это раньше. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — И каждый раз думал: ну, теперь-то точно всё. А потом просыпался в больнице с похмельем и чувством, что мир — говно. — Он замолчал. — Ты готова? Алекса посмотрела на него. На молодого человека с бутылкой виски в кармане и сорока семью зарубками на пистолете. На легенду, которая оказалась просто уставшим парнем, слишком много раз смотревшим смерти в глаза. — Готова, — сказала она. Леон кивнул. На секунду его лицо стало серьёзным. Почти взрослым. — Тогда держись за мной, — сказал он. — И не стреляй в меня. Это было бы неловко. Особенно после того, как я допил свой виски. Он толкнул дверь. Она открылась. И мир превратился в ад.