О чём шепчет бамбук

Юэ Ци прибежал в тот же день, когда они вернулись с миссии. Шэнь Цзю ещё не успел толком смыть с себя дорожную пыль, а в его меридианах всё ещё лениво, убаюкивающе переливалась чужая, тёплая ци Шэнь Юаня — живое напоминание о пережитом на миссии кошмаре, о животном страхе непонимания самого себя и о том, как близко он подошёл к краю, — когда у подножия бамбуковой рощи замаячила долговязая фигура в бело-голубых одеждах Цюндин. Откуда он узнал о здоровье Шэнь Цзю? Этот вопрос жёг мозг сильнее, чем остаточная боль в теле. Какого чёрта он вообще решил, что Шэнь Цзю нужна его поддержка, его сочувствие или его жалкое, дрожащее присутствие? У первого ученика главы ордена, будущего преемника величайшего из двенадцати пиков, что, совсем нет дел? Чем они там вообще занимаются на своём Цюндин, если у них находится столько свободного времени, чтобы по первому слуху мчаться на чужой пик, словно побитая собака? Шэнь Цзю недовольно втянул горячий чай, едва не обжёгшись. С Юэ Ци, в принципе, всё было ясно — этот ходячий памятник собственному чувству вины просто не умел жить иначе, продолжая цепляться за прошлое, которое давно сгорело и превратилось в пепел. Но какого чёрта они сидят в домике Шэнь Юаня втроём и молча хлебают этот несчастный чай, который Шэнь Цзю едва переносил? Домик Шэнь Юаня сейчас казалась Шэнь Цзю тесной клеткой. Атмосфера была настолько натянутой, что, казалось, проведи пальцем по воздуху — и раздастся металлический звон. Шэнь Цзю сидел, упрямо ссутулив плечи, буравя взглядом дно глиняной пиалы, и вдыхал терпкий аромат дорогого чая, который, по его мнению, только усугублял его раздражение. Ему хотелось сбежать, но гордость не позволяла. Видимо, Шэнь Юаню в какой-то момент просто наскучила эта напряжённая, удушливая тишина, этот невысказанный конфликт, который витал в воздухе плотнее благовоний. И он решил всунуть свой длинный лисий нос чуть глубже в чужие дела. Но сделал он это в своей манере — мягко, лениво, маскируя свою заинтересованность под светскую вежливость. Он медленно опустил пиалу на стол, и звук фарфора о лакированное дерево показался оглушительным. Шэнь Юань перевёл взгляд на Юэ Ци, на его лице заиграла та самая, привычная, безупречная улыбка, что никогда не доходила до его глаз. — Юэ-шисюн просил о личной встрече с Шэнь-шиди, — ровно произнёс Шэнь Юань, и его голос разлился по комнате прохладным, успокаивающим шёлком. — Прошу прощения за моё присутствие, но мой шиди, как вы знаете, сейчас не в самом лучшем состоянии, чтобы отпускать его без присмотра куда-то одного. Должен сказать, его меридианы всё ещё восстанавливаются, и любые волнения могут быть ему во вред. Так что я решил, что лучшее место для переговоров — моя комната. Здесь вас никто не побеспокоит, и наш шиди будет под надёжной опекой. Шэнь Цзю, сидевший чуть поодаль, на краешке циновки, мысленно расшифровал этот безупречный монолог с абсолютной точностью. Каждое слово Юаня было продумано, каждый жест просчитан. «Ты выпрашивал у меня эту встречу, Юэ Ци, ты караулил нас у ворот, пренебрегая всеми правилами приличия. Ну и какого хрена ты теперь молчишь, когда я дал тебе эту возможность? Да, я не доверяю тебе его и не надейся. Если тебе есть что сказать — говори прямо сейчас, при мне. Если я решу, что контекст позволяет, вы продолжите. Если нет — забирай свои мази и убирайся к чёрту, обратно на свой пик.» Шэнь Цзю искоса взглянул на Шэнь Юаня. Тот слегка улыбался, прикрывая нижнюю часть лица веером, но его серые глаза оставались холодными, цепкими и оценивающими. Он выстраивал границы. Он не защищал Шэнь Цзю физически, нет — он просто забирал у Юэ Ци саму возможность контролировать ситуацию. На территории Шэнь Юаня Юэ Ци был лишь гостем, обязанным соблюдать правила хозяина. И в этой демонстрации власти было что-то, что невольно откликалось в Шэнь Цзю чувством... если не безопасности, то уж точно неприязни к Юэ Ци. Но Юэ Ци, видимо, тем спасительным талантом читать между строк, которым обладал Шэнь Цзю, не владел вовсе. Или же его собственная вина настолько затуманила разум, что он воспринимал всё через призму своей боли. Он принял этот благородный, паточный тон Шэнь Юаня за чистую монету — за обыкновенную вежливость и искреннюю заботу старшего брата о неокрепшем младшем. А потому, едва расслышав дозволение говорить, он поспешно повернулся к Шэнь Цзю. Его глаза блестели от волнения, а руки, лежавшие на коленях, судорожно сжимали ткань одежд. Он принялся быстро, неровно тараторить, словно боялся, что его прервут, что ему не хватит времени выплеснуть всё, что накопилось: — Как... как Сяо Цзю себя чувствует? Тебе всё ещё больно? Я слышал, что твои духовные каналы пострадали... Это... это так ужасно. Мне нужно было прийти раньше. Хочешь чего-нибудь? Только скажи. Я могу прислать тебе конфет... тех самых, с лотосом, помнишь? Если, конечно, ты не против. Я могу попросить адептов Цяньцао прислать укрепляющие отвары, Му-шиди не откажет мне в просьбе... Шэнь Цзю почувствовал, как в груди, прямо поверх успокаивающего тепла чужой ци, вскипает ледяная, колючая ярость. Желчь подкатила к горлу. Во-первых, какое право этот человек имеет звать его Сяо Цзю? Это имя принадлежало грязному, избитому рабу, запертому в зловонном подвале поместья Цю. Это было клеймо его позора, его слабости, его ничтожества. Шэнь Цзю больше не был рабом. Он выгрыз себе право стоять на ногах, он носил зелёные одежды Цинцзин, его меридианы были чисты, а спина — хоть и покрытая шрамами — была прямой. Он не имел ничего общего с тем жалким ребёнком, который когда-то верил в обещания. Его «Ци-гэ» умер очень давно. Он скончался в тот самый день, когда Сяо Цзю, едва пересилив разрывающую тело боль после очередных побоев, подполз к гнилым дверям сарая, прогоняя Юэ Ци прочь, и сквозь слёзы слушал клятвы: «Я обязательно вернусь за тобой, Сяо Цзю, только подожди, я найду способ, я спасу нас!» Не вернулся. Не спас. А раз не вернулся — значит, умер. Для Шэнь Цзю это было единственным логичным объяснением, позволявшим ему не сойти с ума от предательства все те годы. Мёртвые не держат обещаний, к ним нельзя предъявлять претензий. Значит, у Сяо Цзю больше нет брата. А у Шэнь Цзю, соответственно, никогда не было никакого «Ци-гэ». Перед ним стоял чужой, благополучный подростающий заклинатель Юэ Ци, который пытался натянуть маску прошлого на его новую, с таким трудом построенную жизнь. Шэнь Цзю не постеснялся грубо, безжалостно оборвать Юэ Ци на полуслове. Его голос прозвучал подобно щелчку бича в тишине комнаты — резко, холодно, без единой нотки сомнения: — Я - Шэнь Цзю. Я не знаю кем Юэ-шисюн меня считает, но с человеком по имени Сяо Цзю я в своей жизни не знаком. Юэ Ци мгновенно осёкся. Его рот остался полуоткрытым, а в глазах промелькнула такая глубокая, серая тоска, словно его только что ударили под дых. Он виновато опустил голову, судорожно сжимая пальцами ткань своих бело-голубых одежд. Он выглядел сломленным, но Шэнь Цзю было плевать. — Да... конечно. Прости, Шэнь-шиди, — тихо, сипло выдавил он. — Я не хотел тебя задеть. Я просто... И тут, словно по невидимому сигналу, который уловил лишь Шэнь Юань, последний молча поднялся на ноги. Он плавно сложил веер, скользнул по ним обоим коротким, нечитаемым взглядом и вежливо улыбнулся. — Прошу прощения, мне нужно ненадолго отлучиться, — ровно произнёс Шэнь Юань, обращаясь словно в пустоту, но его слова были адресованы исключительно Юэ Ци. — Учитель просил меня проверить распределение утренних канонов для младших адептов. Я оставлю вас ненадолго. Пожалуйста, чувствуйте себя как дома. Он бесшумно выскользнул за дверь, оставив их наедине. Шэнь Цзю проводил его взглядом, чувствуя, как внутри ворочается странное замешательство. Зачем Шэнь Юань ушёл? Давал ли он им время поговорить с глазу на глаз, понимая, что их ожидал разговор крайне личного характера? Или ему вдруг стало очень интересно во что превратится его комната, если оставить здесь двух эмоционально нестабильных заклинателей без присмотра? Зная его, Шэнь Цзю мог бы найти чем подтвердить, так и чем оспорить каждый вариант. Шэнь Цзю был благодарен ему примерно так же, как курица, которая помимо сухого зерна случайно склевала жирного червяка. То есть он был признателен за предоставленную свободу, но его гордость не позволяла показать, что он хоть сколько-нибудь тронут этим жестом. Всё же, Шэнь Юань слишком долго занимал всё его жизненное пространство на пике, контролируя каждый шаг, чтобы Шэнь Цзю мог полностью расслабиться от его внезапного великодушия. Но сейчас это было на руку. Шэнь Цзю повернулся к Юэ Ци. Вся та ядовитая, горькая желчь, что копилась в его душе годами, весь тот пепел сожжённых надежд и детских слëз сейчас поднялись к самому горлу. Он больше не сдерживался. Он не кричал — его голос был тихим, ровным, но каждый слог был наполнен такой концентрированной, ледяной ненавистью, что воздух в комнате, казалось, начал остывать. Он высказал Юэ Ци всё, что накипело за эти долгие, мучительные годы. Каждое слово было как удар ножа, бьющий точно в цель. Он выпотрошил перед ним всю свою боль, всю свою ненависть и, наконец, пожелал больше никогда в жизни не иметь с ним ничего общего. Смотря на сжавшегося, нездорово посеревшего Юэ Ци, Шэнь Цзю не чувствовал ни капли жалости. Юэ Ци выглядел так, словно его прямо сейчас медленно заживо хоронили под грудой камней или проткнули сотней стрел. Но жалость в мире Шэнь Цзю была слишком дорогой, слишком редкой разменной монетой, чтобы тратить её на человека, у которого было всё — сила, статус, уважение и свобода. Если Юэ Ци хотел страдать от своей вины — пусть страдает. Это была его личная плата за предательство. Тишину между ними нарушил вернувшийся Шэнь Юань. Он мгновенно, ещё с порога оценил обстановку. Его взгляд скользнул по окаменевшему, побелевшему Юэ Ци, затем на тяжело дышащего, но абсолютно невозмутимого Шэнь Цзю. На лице Шэнь Юаня не отразилось ни тени удивления. Он плавно закружился вокруг гостя, зашуршал шёлковыми рукавами, вновь раскрывая свой неизменный веер. — Ах, Юэ-шисюн, вы уже закончили? — его голос прозвучал с той самой безупречной, вежливой прохладой, которая не оставляла ни единого шанса на возражение. — Как жаль, время летит так быстро. Нашему Шэнь-шиди крайне необходим отдых, лекари просили не перенапрягать его понапрасну. Не беспокойтесь ни о чём, Юэ-шисюн. Я лично хорошо позабочусь о Шэнь-шиди, вам абсолютно не о чем переживать. Я прослежу за его восстановлением, за его питанием, за его духовной энергией. Можете быть уверены, на Цинцзин он в полной безопасности. Шэнь Юань говорил мягко, но двигался так, что буквально вытеснял Юэ Ци из комнаты, не оставляя тому ни единой возможности задержаться, заглянуть через плечо или даже как подобает попрощаться. Он сплавил его из своего жилища с такой филигранной, пугающей быстротой и грацией, что Юэ Ци послушно, словно кукла, побрёл к выходу. Под обещания Юаня о заботе о Шэнь Цзю. Наверное, тот факт, что Шэнь Цзю позволял кому-то другому «заботиться» о нём и даже не пытался спорить с этим утверждением, задел Юэ Ци за самое живое. Перед тем как переступить порог, он на мгновение обернулся. Его глаза были влажными, мокрыми от едва сдерживаемых слёз, а во взгляде читалось такое глубокое, сокрушительное отчаяние, словно он окончательно понял: его место в жизни его А-Цзю теперь занято кем-то другим. Да, не плохой всё же был вариант встретиться здесь. На территории Шэнь Юаня Юэ Ци не имел даже права попросить остаться подольше. Но как только Шэнь Юань вернулся в комнату после того, как провёл гостя обратно к мостам, соединяющим пики, Шэнь Цзю почувствовал, что больше не может здесь оставаться. Ему нужно было уйти. Но перед этим — высказать Шэнь Юаню своё недовольство этой "заботой". Шэнь Цзю резко поднялся с циновки, направился к двери и, уже переступая порог, замер. Он обернулся к Шэнь Юаню, который с самым невозмутимым видом продолжал допивать свой остывший чай. — Не надо обо мне заботиться, я не маленький и не бесхребетный, — резко бросил Шэнь Цзю, буравя шисюна сердитым взглядом. Он сделал шаг на улицу и начал закрывать за собой тяжёлую деревянную дверь: — Если надо будет — сам справлюсь. Он потянул за ручку, намереваясь поставить в этом разговоре жирную, окончательную точку. Однако к ответу, который донёсся до него уже из-за закрывающейся двери, Шэнь Цзю оказался совершенно не готов. Он застыл на крыльце, держась за ручку захлопнутой двери, и не знал, что делать. Внутри у него всё перевернулось. Разум лихорадочно метался: открыть ли только что закрытую им же дверь, чтобы ворваться обратно и яростно объяснить Шэнь Юаню его скудность ума? Но открывать дверь теперь казалось глупым и позорным. Он сам только что захлопнул её с таким пафосом, отрезав себя от любых объяснений. Ему ничего не оставалось, кроме как позорно сбежать. Шэнь Цзю практически сорвался на быстрый шаг, почти бег, стремясь как можно скорее добраться до своей комнаты в ученическом крыле. Он без сил рухнул на постель прямо в одеждах. Но покой не пришёл. Всю ночь он ворочался в постели, кутаясь в тонкое одеяло, но не в силах согреться. Сон не шёл к нему, вытесняемый одной-единственной фразой, которая раз за разом, с пугающей отчётливостью звучала в его голове, отдаваясь ударами пульса в висках. В голове всплыл негромкий, но поразительно чёткий голос Шэнь Юаня. Его голос был лишён привычной издёвки или ленивой растянутости, прозвучал так искренне и весомо, заставив Шэнь Цзю на мгновение забыть как дышать: «Я доверяю тебе, А-Цзю» Шэнь Цзю кусал губы до крови, сжимал кулаки и ненавидел Шэнь Юаня. Надо было вернуться. Надо было сказать, что он не имеет права называть его так. Что ему нахрен не сдалось его "доверие". Но где-то глубоко внутри, под слоями застарелой боли и злости, чужая, тёплая ци продолжала мягко циркулировать по его меридианам, уберегая его от кошмаров, словно невидимая рука, которая больше не пыталась контролировать, а лишь... присутствовала.