Смирение

      Ожог. Самый страшный ожог в жизни. Такой болезненный, такой сильный, сдирающий кожу с губ. Солнце закатилось будто бы зрачок. Сердце пропустило удар, а грудь сделала глубокий, тяжёлый вдох, задержав воздух внутри. Губы медленно, пугливо соприкасаются друг с другом. Очень неловкое и пугающее для обоих касание. Торд целует не нежно, не властно — отчаянно, как тонут в ледяной воде и хватаются за единственное теплое тело. Хоть весь мир сгорит в огне, Торд не пожалеет, что сделал это. Даже если Томас возненавидит его ещё сильнее, чем сейчас, если это вообще возможно. Он не ожидал от него никакой другой реакции. — Я жалею, что мы знакомы, — шепчет в губы Ларссон. — Я тоже, — шепчет в ответ Томас и снова соприкасается обкусанными губами с Тордом.       Тела прижимаются друг к другу, оба чувствуют, как стало сложнее дышать, тяжело думать, тяжело в принципе осознавать, что ты будешь в такой ситуации. Тем более с таким человеком. Они боятся, что их сердца взорвутся, но это был их выбор и их вина. Поцелуй был недолгим, хотя обоим казалось, что это прикосновение длилось вечность. Теперь они глупо смотрят в глаза друг другу, во взгляде видно шок, они сами не готовы осознать то, что сейчас произошло, оба хотели это отрицать и не хотели верить. Лидер отпрянул от стены, к которой прижимал Томаса, молча ушел обратно за свой стол, нервно сделал пару глотков виски и выдохнул. Томас стоит, нет, он не пьян, он боится. Боится того, что сердце пропустило удар, дрогнуло от этого действия. — Забудем об этом, — говорит лидер, потирая переносицу, — я назначу другого солдата, чтобы он с ней расправился.       Риджуэлл все также молча стоит у стены, не хочет показывать свои эмоции, глушит все, что в нем сейчас взрывается. Еще один шаг в бездну, в которую он падает добровольно. Из мыслей его выводит легкий смешок, который постепенно перерастает в полноценный смех. — Ты скучал, Том. Признай. Тебе не с кем было спорить, — смеется Торд, которого действительно можно назвать Тордом, а не Красным лидером, — только со мной тебе было действительно весело. — Я не скучал, я бесился, — быстро подхватывает волну Томас и слегка улыбается. — Пф, одно и то же для тебя, — закатывает глаза Ларссон, и Том не может спорить. Потому что это правда.       Осознавать правоту лидера было болезненно неприятно, тошно, в первую очередь, от самого себя. Хотелось спрятаться, убежать от всего, что сейчас происходит. Все так запутанно и странно, так ужасно жить в этом непонимании, что будет завтра, а через час, а через два? — Знаешь, — норвежец делает большой глоток из бутылки, — ты ведь мог бы сбежать через окно на крыше. Но ты не пробовал, не пробовал даже когда узнал об этом, — подмечает Торд, сменив шутливость на строгость. — Ты бы поймал, — Том и сам не заметил как сменил тон с делового на дружеский и перешел на «ты». — Да. А потом? — интересуется Ларссон. — Ты бы дал мне другую комнату с лучшим надзором, — размышляет британец. — Умный. Поэтому ты и жив, — улыбается лидер, — иди в медпункт и отдыхай сегодня. Это был тяжёлый день. Завтра будешь разбираться, как стрелять из наших пистолетов. — Ты бы поосторожнее учил меня пользоваться оружием, я ведь могу этим воспользоваться против тебя же, — мозг уже совсем не фильтровал сказанное. — Так чего же ты ждёшь? — резонный вопрос. Действительно, шансов было много, но все их Том упустил. — Ты же сказал придумать план поинтереснее, вот я и думаю, — парирует Томас. — Буду ждать.       Кто здесь знает, как собрать человека? Томасу бы пригодилось пара уроков. Будучи человеком, который вообще не осознает свои чувства, он абсолютно не понимал, что думать по поводу всей ситуации с Тордом. С Красным лидером. Великим и могущественным. Таким строгим, внушающим страх, даже когда целует. Целует. Это действительно произошло. Дальше дна, казалось, упасть невозможно, но Томас смог его пробить. Привыкший быть обозванным собой, Томас теряет суть. Риджуэлл расстелил свои идеалы, цели и принципы на стол, чтобы с них было удобнее нюхать. Он поставил на кон все, что у него было, и сейчас проигрывает.       Несколько дней тишины. Оба ведут себя так, будто ничего не произошло, оба игнорируют те события и вспоминают о нем только по ночам, стыдливо закрывая лицо, чувствуя, как краснеют их уши. Никто не понимает что на них нашло, что это вообще за выходка была. Но она была такой до омерзения приятной. — Сопротивление снова нападает, — врывается в кабинет лидера солдат. — Блять, главное, займитесь обороной, они не должны прорваться, о заложниках не думайте, убивайте всех, кто приблизится, — кричит Торд, собираясь сам идти на крышу, чтобы принять участие, — не стой, за мной, — зовет он Томаса.       Ларссон ложится на бетон, потянув за собой и Риджуэлла. Стреляет без разбора, попадает почти во всех с идеальной точностью. Он действительно хорош в этом. Томас опять по всем мажет, старается стрелять куда угодно, но не в людей. Лидер это замечает, но игнорирует, сейчас не время для разборок. Он прекрасно осознавал то, что Томас все еще на стороне сопротивления. И это очень его злило. До дрожи в руках злило. Он почти что ревнует его к другой стороне, он хочет, чтобы Томас принадлежал только Красной армии, только ему, чтобы он был его личной вещью, игрушкой.       В этот раз нападение было отбить легче, чем в тот, все-таки сопротивление тоже потеряло много людей и своих сил. Все тяжело выдохнули и пошли залатать раны. Лидер зовет Томаса за собой в кабинет, явно раздражённый. Запирает за собой дверь, рука подрагивает. — Ты думал я не пойму, что ты специально не попадаешь по ним? — сжимая кулаки, спрашивает Торд, — знаешь, я ведь легко могу убить такого предателя, как ты, — подставляя пистолет ко лбу Риджуэлла, говорит Ларссон, сжимая зубы. — Ты не выстрелишь, — уверенно отвечает Риджуэлл. — Почему же? Какой резон мне держать тут такого как ты, который в любой момент может пойти против меня? — Разве ты не готов к этому? — ухмыляется британец, — потому что я единственный, кто видел тебя слабым. Ты боишься того, что еще кто-то узнает об этом. Ты боишься что я уйду сам, — разъясняет Риджуэлл, отодвигая пальцем дуло пистолета и видит как лидеру абсолютно нечего возразить. — Ты... — Торд опускает пистолет, — я тебя ненавижу, мудак, — норвежец вновь прижимает Риджуэлла все к той же стене, дышит рвано и подставляет пистолет к виску, — хочешь, повторим? Под дулом пистолета заставлю тебя целовать меня. Достаточно унизительно для тебя? Достаточно хорошее наказание за непослушание, Томас? Насколько низко ты готов пасть ради меня, а? Давай проверим, — последнюю фразу Торд шепчет уже в губы британца и немедля соприкасается с ним губами.       Разряд электричества. Такой сильный, что заставляет тело передёрнуться, заставляет мозг опустеть. Риджуэлл понимает, что сейчас отталкивать опасно. Да он и не хочет. Что еще хуже, чем быть застреленным. Лучше бы его действительно казнили, вместо того, чтобы он сейчас проходил через все это. — Ты действительно думаешь, что напугаешь меня этим? — шепчет в поцелуй Риджуэлл, сжимая плечо Красного лидера рукой. — Я думаю, моя псина действительно хорошо выполняет мои приказы, — парирует Ларссон, кусая нижнюю губу секретаря до крови и заставляет того болезненно хныкнуть, — как жалко ты хнычешь, Томас, так унизительно, сделаешь так еще раз? — лидер ухмыляется и берет Риджуэлла за горло, сжимая и придушивая. — Не дождёшься, Ларссон, я трудно обучаемая псина и уж точно не твоя, — Риджуэлл ухмыляется в ответ, он знает, что Торд лишь любит угрожать ему, но ни разу его пугалки не доходили до реальных действий. — Мудак, — цедит лидер, вновь вцепляясь в губы оппонента, — я еще научу тебя быть послушным. — Попробуй, — Томас уже не удивляется своей реакции, ему уже стало смешно с самого себя, он не может далеко убежать, поэтому остаётся только принять, наблюдать и смириться