Смирение

      Унизительно. Действительно ли это так? Торд называет это наказанием, как будто для него тоже неприятно это делать, однако все равно идет первым, все равно является инициатором. Это он прижимает к стене, он кусает губы, он смакует каждую секунду этого недоразумения. Вывод только один: его не так уж и тошнит от такого контакта, как можно подумать. И от этого осознания куда страшнее, чем от приставленного к виску пистолета.       Если бы голос Томаса утонул в глубине зеркал, он бы пожелал, чтобы никто и никогда не видел, кем он стал. Верной прислугой Красного лидера, которого, словно школьницу, тот прижимает к стене. Он действительно прав – это наказание. Кол в сердце прорастает корнями, уже не становится хуже, но уже ничего не спасает. Мерзкий холод чужих, но таких знакомых, рук забирает Риджуэлла против его воли. Он давно понял одну из истин – все умирают дважды. Первый при осознании, что ты стал тем, кем боялся, предал свои принципы, ты умер в собственных глазах, разочаровавшись в себе. Это несет риски быть мёртвым ещё при жизни. Во втором случае ты уже лежишь в гробу из своих сожалений и несбывшихся мечт.       И вот британец упирается в стену, целует своего врага, чувствует на себе его тяжкое дыхание и понимает, что настал момент, когда он впервые умер. Потому что он не сопротивлялся. Потому что он поддавался темпу лидера и даже не думал отрываться. – Ларссон, – зовет Томас, – это уже не похоже на наказание, – он ухмыляется в поцелуй, – тебе это нравится? – колет Риджуэлл в больное место. – Заткнись, – норвежец хватает секретаря за волосы, заставив того поджать губы, – помни, что у твоего виска дуло пистолета. И не забывай, как правильно ко мне обращаться, – цедит лидер, отстраняясь от Томаса, игнорируя его крайне неприятный подкол, что кольнул тонкой иглой не в то место.       В этом мире все слишком сложно. Торд хочет дать себе шанс упасть в Томаса, ниточка порвана, лампочка взорвана, они переступили черту, за которую не следовало выходить. Это второй шаг на дно. Ларссону так легко быть с Риджуэллом, потому что, что он, что любой – разница не велика. Он лишь лицо из песка, а на него мчится прибой, чтобы не оставить и следа. Томас – это его самая ценная вещь, он его, покуда его накормят, он его в какой-то иной форме, нездоровой и неизвестной. Что внутри Ларссона, что внутри Риджуэлла – ночь. Этим они и схожи. Внутри лидера все молчит и брезгует им же. Норвежец может все позабыть, свет переварит его взгляд, но что делать с тусклым и уставшим взглядом Риджуэлла – он не знает.       У Ларссона нет друзей, лишь слуги да господа, нельзя обладать лишь тем, чем нельзя обладать, а всем остальным он будет владеть. И Томасом он тоже хочет владеть. Нельзя продать все, что дышит, но британец положит свою душу в обмен. Какое до нее дело, если синтаксис врет нам всем?       Томас замирает. Секунда — и он уже не уверен, где заканчивается его собственный страх и начинается что-то другое. — Лидер, — шепчет он, почти не разжимая губ, и Торд чувствует это дыхание на своей скуле. — Вы так и не ответили.       Норвежец сжимает челюсть. Он мог бы выстрелить. Прямо сейчас. В конце концов, пистолет у виска Томаса — не фигура речи. Но палец не двигается, и Ларссон ненавидит себя за эту слабость куда сильнее, чем за всё, что произошло пять минут назад.       Он не отстраняется. Он просто смотрит — сверху вниз, как на разбитую чашку, которую ещё можно склеить, но зачем? — Ты хочешь услышать, что мне больно? — голос Ларссона теряет привычную сталь, становится вязким, почти опасным в своей честности. — Или что я получаю удовольствие? Не надейся, Риджуэлл. Я давно не чувствую ни того, ни другого.       Томас смеётся. Горько, сдавленно, потому что волосы всё ещё натянуты, и любое движение отдаётся в затылке тупой радостью. — Значит, мы одинаково мертвы, — говорит он. — Это обнадёживает.       Ларссон наклоняется ближе. Их лбы почти соприкасаются. Зеркала за спиной Томаса умножают эту сцену до бесконечности: двое, которые могли бы убить друг друга, но почему-то выбирают эту странную, изломанную пытку дыханием. — Не путай оцепенение с равенством, — Торд отпускает волосы, но не делает шага назад. — Я всё ещё тот, кто держит оружие. — А я всё ещё тот, кто его выбирает, — без паузы отвечает Риджуэлл. — Вы думаете, что наказываете меня. Но каждое утро, когда я просыпаюсь в своей комнате и не слышу выстрела, я знаю: вы не выстрелите. Никогда.       Тишина становится абсолютной. Ларссон медленно убирает пистолет от виска, засовывает его за пояс и делает один шаг назад. Только один. — Иди отсюда, — говорит он глухо. — Пока я не доказал обратное.       Томас не двигается. Он всё ещё прижат к стене, но теперь — иначе. Теперь он остаётся не потому, что не может уйти. Он остаётся потому, что не хочет. — Вы боитесь, — заключает он шёпотом, и это не победа, но хуже — странное, порочное утешение. — Убирайся, Риджуэлл.       В третий раз повторять не придётся. Но когда Томас идёт к двери, Торд замечает: секретарь не оглядывается. То есть оглядывается. Но слишком поздно — когда уже выходит в коридор.       Ларссон остаётся один. Зеркала показывают ему то, чего он не хотел видеть: мужчину, который только что не смог нажать на спусковой крючок.       «Ты тоже умер в первый раз, — думает он. — Когда понял, что тебе не всё равно».       Он не знает, что хуже — владеть Томасом или быть им покорённым. Но стена ещё хранит тепло чужого тела, и Ларссон прислоняется к ней лбом, закрывает глаза и даёт себе три секунды на то, чтобы забыть, кем он должен быть.       Три секунды истекают. Он открывает глаза. И внутри него по-прежнему ночь. Но теперь — тихая. Словно кто-то зажёг в ней спичку и сразу же задул.       Остался только запах гари. И чужие губы, которые он помнит слишком хорошо.       Проходит время, неделя или две, Ларссон сбился со счета, в последнее время слишком много дел, которыми он нагрузил себя, чтобы ни о чем не думать. Заодно нагрузил и Томаса, конечно же. Чтобы пореже видеть его, чтобы пореже вспоминать тот больнючий укол. Он по-прежнему так и не научил его стрелять из пистолета. А пора бы. Идти к нему не хочется, но нужно, нужно, чтобы он защищал спину лидера. – Томас, – окликает норвежец, заходя в кабинет Риджуэлла, – пора научить тебя стрелять из наших пистолетов, – по лицу видно, что Ларссон и сам этим недоволен.       Риджуэлл держит в руках ствол, целится, делает все под взором недовольных глаз и цоканьем. Он снова сделал что-то не так. – Прежде чем обучать тебя особенностям наших пистолетов, пройдемся по теории, что схожа с обычными, – Ларссон заходит за спину секретаря, осторожно кладет свои руки ему на плечи, чувствуя, как те расслабляются под теплом его ладони, – правильный хват пистолета называется "высокий и плотный", он должен направить отдачу строго назад, а не вверх и быстро вернуть оружие к прицеливанию, – пистолет должен лежать вот так, – Ларссон поправляет ведущую руку Риджуэлла, ставит пистолет в ложбинку между большим и указательным пальцем, – левая рука должна компенсировать отдачу, большой палец должен смотреть вперед, но не касаться затвора, – прикосновения лидера мягкие, куда более ласковые, чем в первый раз, куда более трепетные и осторожные. Риджуэлл ловит себя на мысли, что ему совершенно не противно, его дыхание сбилось, когда лидер провел рукой по его предплечью.       С каждым днем у секретаря получается все лучше и лучше, а их отношения становятся более гладкими и дружелюбными, на пустыре они совсем теряют свои строгие маски и проводят время почти как в старые добрые. Риджуэлла это пугало и сбивало с его первоначального плана. Он выучил ритм дыхания Ларссона наизусть, знает его лучше, чем собственное имя, и нарушить этот ритм казалось теперь преступлением похуже, чем само убийство. Риджуэлл ненавидел себя за то, что не может прямо сейчас пустить ему пулю в лоб. – Ладно, на сегодня достаточно, – потягивается Ларссон, зевая, – твой пиздёж уже утомил меня, давай лучше ты вернёшься к работе с документами, – уходя в сторону базы, почти что упрекает лидер. – Это ты был инициатором, не жалуйся, – Томас закатывает глаза и идет за ним. – Будешь мне перечить, и я тебя задушу, – Торд ухмыляется. – Да, как же, я весь дрожу от страха, – отвечает секретарь сарказмом.       По возвращении на базу все становится на свои места, они больше не приятели, а лидер и его подчинённый. Только вечером Томас решается зайти в кабинет норвежца, чтобы, наконец, разобраться со всей ситуацией между ними. Мысли об этом слишком сильно его замучают, если он не поднимет эту тему. – Лидер, – заходя в кабинет, что пропах табаком, зовет Риджуэлл. – Что-то случилось? – устало выдыхает Ларссон. – Ну почти, – Томас подходит ближе, боится начать диалог, – я бы хотел молчать, но не могу. Зачем ты ведёшь себя так? – не говорит прямо, избегает этих слов. – Как? – Ты.. Не делай вид, что не понимаешь, о чем я, – Томас массирует переносицу, – я о наших взаимоотношениях. То ты готов меня убить за малейшую ошибку, то ты прижимаешь меня к стене и целуешь, при этом всем говоря как ненавидишь меня. Что это блять вообще такое, как это объяснить? – это вырывается слишком честно и грубо, что Риджуэлл сам опешил.       Ларссон молчит. Долго и грозно молчит. Норвежец молчит так долго, что тишина в кабинете становится плотной, как дым от сигарет, которых он ещё не закурил. Томас слышит, как гудит вентиляция, как где-то за стеной переговариваются часовые, как собственное сердце колотится где-то в горле. Он почти жалеет о сказанном — почти, потому что правда уже вышла наружу, и обратно её не загнать.       Торд медленно откидывается в кресле. Смотрит на Риджуэлла с высоты своего положения — буквально и фигурально. Взгляд тяжёлый, но не злой. Усталый. Так мог бы смотреть человек, который слишком долго нёс неподъёмный груз и наконец обнаружил, что руки всё равно отвалятся, хоть отпусти, хоть нет. — Садись, — говорит лидер, и это не приказ. Вернее, приказ, но такого рода, какой отдаёшь не подчинённому, а тому, кто устал не меньше твоего.       Томас не двигается несколько секунд. Потом садится на край стула напротив, не позволяя себе расслабиться. — Ты прав, — начинает Ларссон, и британец вздрагивает — он не ожидал согласия. — Всё, что ты сказал, — правда. Это не объяснить. Потому что нет объяснения. — Не может быть, чтобы не было, — хрипло возражает Томас. — Просто ты не хочешь его искать. — А ты хочешь? — Торд вдруг наклоняется вперёд, и Риджуэлл инстинктивно сжимается — слишком свежи воспоминания о стене, о пальцах в волосах, о пистолете у виска. — Ты уверен, что готов услышать то, что найдётся?       Томас молчит. Внутри всё кричит «да», но холодный разум шепчет: «не открывай этот ящик, там ничего нет, кроме пустоты». — Я думал, что наказываю тебя за предательство, — продолжает Ларссон, и в его голосе впервые нет высокомерия, только голая, неприятная ему самому искренность, — за то, что ты вообще существуешь и мне приходится иметь с тобой дело. Я думал, если сделаю тебе больно, мне станет легче. Не стало. Я думал, если сделаю тебе… хорошо, мне станет противно. Не стало и этого. — То есть, — Томас облизывает пересохшие губы, — тебе не противно? — Я не знаю, что мне, чёрт возьми, Том, — Торд впервые называет его по имени без официального контекста, и от этого становится одновременно страшнее и слаще, — я знаю только одно: когда ты уходишь, я облегчённо выдыхаю. А через минуту считаю минуты до твоего возвращения. Это ненормально. Это нездоровая херня, и она меня… разрушает. Но если ты думаешь, что я могу это остановить, ты ошибаешься.       Тишина снова заполняет комнату. Томас смотрит на свои руки — они мелко дрожат. — Ты ненавидишь меня, — шепчет он. — Я ненавижу, что не могу тебя ненавидеть, — поправляет Ларссон. — Разницу чувствуешь? — И что мы теперь делаем? — Томас поднимает взгляд. В его глазах — отчаяние, но в этом отчаянии прорастает что-то похожее на надежду. Самое опасное, что могло бы вырасти между ними.       Ларссон встаёт. Подходит к окну, спиной к британцу. Смотрит на темнеющее небо. — Ты единственный, кому я доверяю свою спину, Том, — говорит он глухо. — Но если ты сейчас уйдёшь и сделаешь вид, что ничего не было, — я не буду тебя искать. Я позволю уйти. Выбор за тобой.       Томас медленно поднимается со стула. У него есть несколько секунд, чтобы уйти. Чтобы спасти то, что ещё можно спасти. Чтобы не умирать второй раз — окончательно. Он делает шаг к двери. Останавливается. — Торд, — говорит он, и это не «лидер», это имя, только имя, без приставок и защиты, — я не понимаю, почему я вообще оберегаю твою спину.       Ларссон медленно оборачивается. Смотрит на него долго — так долго, что Томас почти видит, как в серых глазах норвежца что-то трескается и рушится. — Потому что ты действительно скучал, – неприятная правда, – и ты не хочешь вновь чувствовать себя одиноким.       Томас закрывает дверь кабинета. Изнутри. Подходит ближе, огибает стол и встает в шаге от Ларссона. – Может все таки поищем объяснение? – почти что шепчет Риджуэлл, разглядывая проблеск в серых глазах напротив