Стеклянная стена

Это случилось на шестую ночь. Тэхён не спал — как и все предыдущие ночи. Лежал в кровати, смотрел в потолок и слушал, как за тонкой стеной сопит во сне Чонгук. Казалось, весь дом затаил дыхание вместе с ним. В какой-то момент тишина стала невыносимой. Тэхён поднялся, натянул свитер поверх пижамы и вышел в коридор. Не за чем-то конкретным — просто чтобы пройтись, выпить воды, убедиться, что мир ещё существует за пределами его комнаты. Чонгук стоял у старой стены. Той самой, что разделяла их комнаты. Ступенька, ведущая на второй этаж, тусклый ночник, который родители оставляли включённым, чтобы никто не споткнулся. Чонгук стоял, прислонившись плечом к стене, и смотрел куда-то сквозь неё — в темноту, в себя, неизвестно куда. Услышав шаги, он не обернулся. Просто замер — как зверь, который решил не убегать, но готов к любому исходу. Тэхён остановился в нескольких шагах. — Не спится? — спросил он. Голос прозвучал хрипло — сказывалась бессонница и тишина последних дней. — Ага, — ответил Чонгук. Коротко. Почти беззвучно. Наступила пауза. Раньше в таких паузах Тэхён бы сдался — ушёл, оставил Чонгука одного, потому что знал: тот не скажет больше ни слова. Но сегодня он почему-то не ушёл. Топтался на месте, сжимая рукава свитера. — Вчера я нашёл свой старый рисунок, — сказал он. — Тот, который ты порвал. Я склеил его, помнишь? Чонгук повернул голову. В полумраке ночника его лицо казалось высеченным из камня. — Помню, — сказал он. — Скотч пожелтел, — Тэхён усмехнулся — грустно, без веселья. — Трещина стала ещё заметнее. Но рисунок держится. До сих пор. Чонгук молчал. Тэхён видел, как двигается его кадык — сглатывает, борется с чем-то внутри. А потом Чонгук сказал то, чего Тэхён не ожидал. — Ты всё ещё злишься? Голос был тихим. Не альфа-рык, не холодное отстранение. Голос человека, который боится ответа. Тэхён посмотрел на него. — Я никогда не злился, — ответил он. — Ни разу. Я злился на себя за то, что не могу до тебя достучаться. На родителей — за то, что они не понимали. На весь мир — за то, что он сделал тебя таким. Но на тебя? Нет. Чонгук отвернулся. Его пальцы, висящие вдоль тела, сжались в кулаки и разжались. — Я устал, — продолжил Тэхён. — Вот что я чувствовал. Я не мог больше бежать за тобой, когда ты каждый раз отворачивался. Не мог каждый день просыпаться и надеяться, что ты скажешь «привет». Устал. — А теперь? — спросил Чонгук. Не оборачиваясь. — Не знаю, — честно ответил Тэхён. — Кажется, я так устал, что уже не чувствую. Просто… пусто. Эти слова повисли в воздухе. Чонгук резко развернулся. Тэхён не отступил — смотрел снизу вверх, в лицо человеку, который был когда-то маленьким мальчиком с большими глазами. — Я вспоминаю это каждую ночь, — сказал Чонгук. Голос сорвался — в первый раз за много лет. — Каждую ночь, Тэхён. Я просыпаюсь и вижу, как ты падаешь. Как смотришь на меня. И рука... — он поднял правую руку, посмотрел на неё. — Рука до сих пор болит. Не физически. Я чувствую это снова и снова. Как ударил. Как не остановился. Как не сказал «прости» сразу, а потом было поздно. Тэхён смотрел на его руку. Ту самую, которая держала его в детстве, когда он учил Чонгука кататься на велосипеде. Ту, которая строила с ним снежные крепости и которую он первый раз взял, чтобы перевести через дорогу. И ту, которая ударила. — Я простил тебя, — сказал Тэхён. Чонгук дёрнулся, будто его ударили. — Не надо. — Я простил, — повторил Тэхён. — Сразу же. В ту же секунду, когда увидел твои глаза. Ты боялся. Не меня. Себя. Я знаю. — Ты не должен был прощать, — Чонгук провёл рукой по лицу, пряча глаза. — Я не заслуживаю. — Дело не в заслуживаешь или нет, — Тэхён сделал шаг вперёд. — Я простил не ради тебя. Ради нас. Чтобы мог жить дальше, не таская этот груз за собой. Он остановился в шаге. Футболка Чонгука была мятой — видно, натянул, когда не спалось. Тэхён заметил, как почти не осталось места между ними. — Ты же меня не боишься? — спросил Чонгук. — Боюсь, — признался Тэхён. — Не тебя. Боюсь, что если сейчас сделаю шаг, ты снова оттолкнёшь. А я не выдержу ещё раз. Эти слова были откровением. Тэхён никогда не говорил такого вслух — ни родителям, ни Джину, ни себе самому. Чонгук смотрел на него. В его глазах Тэхён увидел всё — и страх, и желание, и боль, и надежду, которую он похоронил так давно, что уже забыл, как она выглядит. — Я не оттолкну, — сказал Чонгук. — Я не верю, — ответил Тэхён. — Правильно, — кивнул Чонгук. — Не верь. Я заслужил недоверие. Но позволь мне… попробовать. Тэхён замер. — Что попробовать? — спросил он. Чонгук протянул руку. Не ту, которой ударил. Другую. Левую. Она дрожала — альфа, огромный и сильный, боялся омегу, который был на голову ниже. — Позволь мне начать сначала, — сказал Чонгук. — Не как тот мальчик, который всё ломал. Как взрослый. Который хочет научиться. Тэхён смотрел на протянутую руку. Перед глазами пронеслись годы — порванные рисунки, брошенные завтраки, запертая дверь, удар, тишина. И сейчас — эта рука. Дрожащая. Открытая. Он не взял её. Медленно покачал головой. — Я не могу, — сказал он. — Я хочу. Но не могу. Не сейчас. Чонгук опустил руку. Кивнул. В его глазах что-то погасло — но не всё. Осталась искра. — Я подожду, — сказал он. — Сколько понадобится. Тэхён смотрел на него и чувствовал, как внутри, там, где было пусто, начинает что-то теплеть. Никто из них не сделал шаг. Но оба перестали отступать. — Спокойной ночи, Чонгук, — сказал Тэхён. — Спокойной ночи, Тэхён. Они разошлись по своим комнатам. За стеной было тихо. Но впервые за много лет тишина не была враждебной.