Стеклянная стена

Первый день они не разговаривали. Тэхён проснулся рано — старая привычка, ещё с тех пор, когда в этом доме нужно было успеть позавтракать до того, как Чонгук займёт кухню. Он спустился вниз, налил себе кофе, поджарил хлеб и ушёл в мастерскую, даже не взглянув на закрытую дверь Чонгуковой комнаты. Чонгук услышал, как Тэхён прошёл по коридору. Он лежал в кровати и смотрел в потолок, считая трещины на старой штукатурке. Вставать не хотелось. Встать означало выйти и увидеть Тэхёна. Или не увидеть — что было ещё хуже. Он встал ближе к обеду. На кухне никого не было. На столе стояла чистая чашка, лежал кусок хлеба под полотенцем — укрытый, чтобы не зачерствел. Тэхён оставил. Чонгук смотрел на хлеб несколько минут, не решаясь прикоснуться. Потом взял, съел, вымыл чашку и поставил её в сушилку рядом с Тэхёновой. Это было единственное, что он сделал за день. --- Второй день прошёл так же. Тэхён работал в мастерской — большом помещении на первом этаже, где когда-то мама хранила старую мебель, а теперь Тэхён поставил мольберт и стеллажи с красками. Окна выходили во двор, и он видел, как Чонгук выходит на крыльцо покурить. Несколько затяжек — Чонгук не курил всерьёз, просто не знал, чем занять руки. Стоял, смотрел на голые деревья и уходил обратно. Тэхён смотрел на него через стекло. Спина Чонгука была такой же широкой, как в их последнюю встречу, но плечи опущены — будто он нёс что-то тяжёлое, чего никто не видел. «Он похудел, — понял Тэхён. — И глаза у него запали». Он отвернулся от окна и вернулся к холсту. Рука рисовала сама — знакомый силуэт, знакомые плечи. Он закрасил его серым, не дав себе закончить. --- На третий день они столкнулись в коридоре. Тэхён нёс пару старых рам для картин, Чонгук шёл из душа — мокрые волосы, футболка прилипла к телу. Они остановились в шаге друг от друга. — Доброе утро, — сказал Тэхён. — Утро, — ответил Чонгук. И шагнул в сторону, пропуская его. Их плечи почти коснулись. Тэхён почувствовал запах Чонгука — хвоя, дым, что-то ещё, от чего внутри всё переворачивалось. Он прошёл мимо, не оборачиваясь. Чонгук смотрел ему вслед. «Он слишком близко, — подумал Чонгук. — И слишком далеко». --- На четвёртый день Тэхён решил разобрать старую комнату. Он давно это откладывал. В его детской всё ещё стояла кровать, на которой он спал до отъезда в Сеул. На стенах висели старые постеры, на полках лежали игрушки, которые он не забрал. Комната была хранилищем времени — машиной, которая переносила его в те годы, когда он ещё верил, что Чонгук однажды изменится. Тэхён сел на пол, открыл коробку, подписанную маминым почерком: «Тэхён, рисунки». Внутри лежали листы. Много листов. Детские каракули, школьные наброски, акварели, которые он рисовал в художественной школе. Тэхён перебирал их медленно, вглядываясь в каждую линию. И нашёл его. В самом низу, приклеенный к листу картона, чтобы не порвался. Портрет. Два мальчика. Тэхён и Чонгук. Держатся за руки. Тот самый портрет, который Чонгук разорвал в детстве. Тэхён склеил его скотчем — тогда скотч был прозрачным, а сейчас пожелтел, и трещина стала видна особенно отчётливо. Она проходила ровно между ними, разрезая их лица пополам. Тэхён сжал рисунок в руках. Он помнил этот день. Помнил, как Чонгук смотрел на него перед тем, как порвать бумагу. Как его пальцы дрожали. Как он вышел из комнаты, не сказав ни слова. «Он не хотел меня обидеть, — подумал Тэхён. — Он хотел защититься. И не знал как». Тэхён сидел на полу старой комнаты, прижимая к груди порванный рисунок, и чувствовал, как внутри поднимается что-то, чему он не давал выхода годами. Не злость. Не обиду. Тоску. --- Чонгук заметил, что Тэхён смотрит на него. Не так, как раньше — когда они жили под одной крышей и Тэхён ловил каждый его взгляд, надеясь на ответ. По-другому. Дольше. Внимательнее. За ужином — они ужинали в разное время, но иногда случайно оказывались на кухне одновременно — Тэхён смотрел на него, и в его взгляде была не надежда. Было что-то тяжёлое, что Чонгук не умел называть. Он ел суп, стараясь не поднимать глаз. Но чувствовал этот взгляд кожей. — Что? — спросил он наконец, откладывая ложку. Тэхён не отвел глаза. — Ничего, — сказал он. — Просто… ты изменился. — Я не изменился, — глухо ответил Чонгук. — Изменился, — Тэхён покачал головой. — Раньше ты хотя бы злился. А сейчас… ты просто пустой. Как будто тебя нет. Чонгук сжал челюсть. Слова Тэхёна попали в цель — в ту самую, которую он прятал ото всех. — А ты? — спросил он. — Ты не изменился? Тэхён не ответил. Встал, убрал свою тарелку в раковину и вышел из кухни. Чонгук остался один. Он сидел и смотрел на остывающий суп, который так и не доел. --- На пятую ночь Тэхён не спал. Он лежал в кровати, сжимая в руках Горошка, и слушал тишину. Дом скрипел, дышал, вспоминал. Ему казалось, что стены помнят каждую их ссору, каждое молчание, каждый крик. За стеной — комната Чонгука. Тэхён знал, что он тоже не спит. Слышал, как тот ходит, как открывает дверцу шкафа, как садится на кровать. Расстояние между ними было меньше десяти метров. И целая жизнь боли. Тэхён закрыл глаза. «Почему ты не скажешь мне ничего? — спросил он у стены. — Почему ты не сделаешь шаг? Я не укушу. Я давно перестал ждать, но я был бы рад… просто поговорить. Просто чтобы ты перестал смотреть на меня как на призрака». Стена не ответила. Но за ней скрипнула кровать — Чонгук лёг. Тэхён повернулся на бок, прижимая Горошка к груди, и заплакал. Тихо, как в детстве, чтобы никто не услышал. --- Утром он вышел на кухню и увидел, что Чонгук уже сидит за столом. Перед ним стояли две чашки кофе. Одна — напротив. — Садись, — сказал Чонгук. Не глядя. Тэхён сел. Они пили кофе в тишине. Не говоря ни слова. Но впервые за пять дней тишина не давила. Она была просто тишиной. За окном шёл снег.