Останься

— Гости уже улетели? — без приветствия спросил О Иль Нам, стоило Ведущему переступить порог его апартаментов. В голосе старика было лишь сухое уточнение, словно нахождение на острове ВИП-гостей было последним, что могло вызвать его интерес. Золотая маска в виде филина стояла рядом с ним на самом краю стола, и отполированные камни яркими бликами переливались в большом квадратном зеркале напротив, через которое Ин Хо на него смотрел. — Да, — ответил он ровным механическим голосом. — Я предложил им остаться на ночь, но они не захотели надолго задерживаться. Иль Нам кивнул, поджимая пересохшие губы. В желтоватом свете стеклянной люстры нездоровая бледность выразительно очерчивала на его лбу глубокие морщины, подчёркивая возраст. Седина проплешинами расползалась по голове, а сгорбленные плечи, которые полу-обтягивал, полу-скрывал дорогой пиджак, старик даже не думал распрямлять. Он сидел на низком диване с изящной кожаной обивкой, и наполовину пустой стакан с крепким алкоголем слегка дрогнул в чужой руке, когда Иль Нам в два глотка осушил его, медленно протянув ладонь, чтобы отставить на стол. Сдержано и отстранёно, как и подобает людям, которые слишком хорошо осознают собственную значимость. Снаружи с нарастающей силой несколько тяжёлых дождевых капель с грохотом обрушились на землю. Они нещадно ударялись о поверхность мощного тонированного окна, которое своим размером с лёгкостью заменяло одну из стен комнаты. Прямо за ним механизированные глаза Ён Хи пусто смотрели вдаль, пока холодные струи воды без перерыва текли по её щекам и продолжали падать на песок, смывая кровь с того места, где несколько минут назад окончилась тридцать третья Игра. Когда-то голубое июньское небо теперь было беспросветно затянуто плотными грозовыми тучами. Оно будто видело всё, что вновь произошло в пределах острова, и теперь скорбело вместе с очередным победителем, преобразив его боль в свои слёзы. Должно быть, оно было куда честнее, чем палящее солнце и разгорячённый знойный воздух, с издёвкой удушающие изнутри. Именно отсюда, из скрытых в глубине острова ВИП-апартаментов, открывался поистине впечатляющий вид на Игру. Разметка кальмара лежала словно на ладони, а к разбросанным клочьям одежды, которые солдаты ещё не успели убрать, казалось, можно было прикоснуться, просто протянув руку. Единственным, кто нарушал эту мертвую геометрию, был О Иль Нам: он сидел неподвижно, но его взгляд из всего был направлен не на поле, а на собственное отражение. Нечто невысказанное, глухо вибрирующее в тишине комнаты, давало Ин Хо понять: он тоже это видел. От первой до последней секунды. — Вы довольны финалом, Господин? — прокашлялся Ин Хо, чтобы хоть чем-то разбавить молчание. Иль Нам словно только и ждал этого вопроса. — Ты проделал невероятную работу, — медленно, растягивая слоги похвалил он. Наполовину мечтательная, но так и не дошедшая до глаз ухмылка растянулась на его сморщенных губах: — Игры прошли безупречно: я как будто снова стал мальчишкой, играющим во дворе с друзьями. Я ни разу не пожалел, что доверил эту должность тебе. Он даже не повернулся, но в его тоне слышалась искренняя, почти отеческая гордость, и Ин Хо вдруг почувствовал, как с его плеч словно упал камень. — Я рад это слышать. Иль Нам не спеша протянул дряхлыми руками по ткани штанов, разглаживая невидимые складки. Какое-то время он смотрел перед собой, не рассматривая при этом ничего конкретного — просто как человек, слишком глубоко погрузившийся в собственные мысли. Лишь когда одна из обледеневших капель особенно громко ударилась о стекло, старик наконец не спеша повернул голову вбок, устремляя просветлевший взгляд на промокшее игровое поле. Ин Хо успел было подумать о том, чтобы поклониться и оставить его наедине с собой, однако внезапно раздавшийся голос его остановил. — Как он? Не было нужды спрашивать, кого он имел в виду. С самого первого дня, едва весёлая детская мелодия разбудила общежитие, Иль Нама волновал лишь один номер. Ин Хо не знал, почему из четыреста пятидесяти пяти игроков Иль Нам выбрал именно его — совершенно обычного, ничем не примечательного мужчину с сомнительным прошлым. Ворох долгов, азартные игры, жалкие попытки вымолить деньги у старой матери — абсолютно типичный, серый портрет человека, который добровольно пришёл сюда умирать. Впрочем, размышлять об этом прежде как-то и не приходилось: сперва все ресурсы уходили на то, чтобы первые полноценно проведённые им Игры прошли безупречно, а затем на остров ворвался Джун Хо, заставив полностью переключить внимание на себя. От мысли о брате плечо снова предательски заныло. — Победитель в порядке, — заверил он старика. — Солдаты забрали его для оказания необходимой медицинской помощи. Его доставят на паром, как только всё будет подготовлено к отплытию. Вновь покачав головой, Иль Нам тихо хмыкнул. Он повернулся к Ин Хо, и в его глазах блеснул холодный, философский азарт. — Ты мог бы снять маску, Ин Хо? Собственное имя разрезало воздух подобно ножу. На мгновение Ин Хо замялся, неуверенно застыв на месте. Затем его руки медленно поднялись в воздух, и ладони коснулись чёрного капюшона, нехотя откидывая назад. Иль Нам редко просил его о подобном: на рабочем месте анонимность была не выбором, а обязательством. И хотя старик никогда не требовал от Ведущего прятать при нём лицо, он с уважением относился к желанию Ин Хо строго следовать рабочему уставу, позволяющему снимать маску лишь наедине с собой. Сейчас же в вежливой, простой на первый взгляд просьбе Ин Хо почувствовал то, что всегда заставляло его подчиниться без лишних вопросов. О Иль Нам никогда не просил о чём-то просто так и не приказывал прямо — он просто говорил таким тоном, который не предполагал иных вариантов ответа. Всеми его действиями руководил холодный расчёт, а слова были пропитаны тонкой, едва уловимой привычкой управлять людьми так незаметно, что они искренне считали чужую волю своим собственным выбором. Задержав пальцы на краю маски чуть дольше, чем положено, Ин Хо разомкнул утягивающий затылок ремень, и короткий щелчок раздался в тишине комнаты громче, чем пистолетный выстрел. Он осторожно отстранил холодный пластик от лица, отчего-то чувствуя себя абсолютно незащищённым. Внимательно пронаблюдав за чужими действиями, Иль Нам кивнул и вновь обратился к нему через зеркало: — Ты когда-нибудь задумывался о том, почему люди так боятся смерти? — вопрос явно был риторический, поскольку, не дожидаясь от Ин Хо ответа, старик задумчиво ответил на него сам: — Потому что они слепо полагают, что смерть — самое страшное, что может с ними произойти. Им трудно принять, что миру на них в самом деле наплевать: они ему не нужны для того, чтобы продолжать вращаться. Это высшая степень эгоизма, не думаешь? Так преувеличивать собственное значение... — Иль Нам усмехнулся своему отражению и подбородком указал на поле за окном. — Все они стараются подольше отсрочить смерть, надеются, что этого времени им хватит, чтобы отыскать подтверждение собственному величию... Ин Хо промолчал. Выражение его лица оставалось не читаемым, однако взгляд стал острее, а скулы напряглись сами по себе. — Но знаешь, что по-настоящему страшно? Не смерть, а отсутствие желания. Когда у тебя есть всё — мир становится плоским, как лист бумаги. Ты смотришь на него, но не видишь глубины. Старик посмотрел на Ин Хо со знанием, давая время, чтобы смысл его слов отпечатался в чужом сознании. Он всегда говорил об Игре именно так — как о развлечении, единственной попытке избежать скуки в мире денег и изобилия. Временами Ин Хо и сам не мог понять, как такое циничное отношение могло бок о бок идти с целой системой, однако механизм работал — и это было единственным, что имело значение. Иль Нам вновь перевёл взгляд на поле и по-наставнически твёрдо продолжил, вырывая его из размышлений: — Побеждает не тот, у кого сильнее кулаки или хитрее ум, а тот, у кого есть тяга к жизни. Ну а тем, кому нечего искать на свободе, нет разницы, где погибать. Они смотрят на миллионы вон и думают, что, получив их, станут счастливыми; думают, что жизнь обретёт смысл, когда у них появится возможность создать иллюзию, будто их жалкое, ничтожное существование вдруг перестанет быть таковым. — Под конец речи его голос изменился, став непривычно жёстким — с него мгновенно слетела вся старческая немощь, обнажив ту пугающую, абсолютную циничность, с которой Иль Нам говорил только о людях. Он подождал ещё немного, а затем мягко позвал: — Ин Хо. Ин Хо вскинул на старика отрешённый взгляд. — Да, Господин, — голос без модулятора звучал непривычно мягко. Иль Нам тяжело вздохнул и с трудом поднялся с дивана. Его движения были скованными и старческими, и Ин Хо скорее машинально сделал шаг вперёд, чтобы протянуть руку и поддержать старика за локоть, однако Иль Нам жестом остановил этот странный порыв. — Мои силы на исходе, — начал он. — Опухоль в последнее время даёт о себе знать, если ты понимаешь, о чём я. Старик посмотрел Ин Хо прямо в глаза — взгляд был открытым, почти умоляющим. Иль Нам пересёк комнату по диагонали и подошёл к Ин Хо вплотную, укладывая сухую, холодную ладонь ему на плечо. — Вы предлагаете мне...? — догадался Ин Хо. — Сопроводи его в Сеул вместо меня, Ин Хо, — кивнул Иль Нам. — У него будут вопросы. Много вопросов... Думаю, он заслуживает того, чтобы задать хотя бы один из них. Ин Хо бесшумно втянул в лёгкие воздух. С того момента, как он занял должность Ведущего, ему ещё ни разу не приходилось встречаться с победителями лично. Эта часть протокола не была трудной: просто проследить, чтобы победителю вернули все его личные вещи, дождаться, пока газ наконец его усыпит, а затем решить вопрос с маячком и золотой картой. Не обязательным было даже разговаривать с этим человеком или отвечать на его вопросы — можно было просто оставаться безмолвной тенью на противоположном сиденье лимузина, однако Ин Хо всё равно испытывал облегчение от того, что Иль Нам забирал эту роль себе. Определённо, были свои плюсы в том, что простое наблюдение за игрой Иль Нама развлекало слишком мало. — Конечно, — ответил Ин Хо после небольшой паузы. — Могу я спросить почему? Вместо ответа Иль Нам загадочно усмехнулся, словно Ин Хо рассказал ему смешной анекдот, а не задал вполне резонный вопрос. — Почему ты? Ты знаешь, что мне больше некого об этом попросить. На секунду Ин Хо опешил, однако ни один мускул на лице его не выдал. — Я не совсем про это, — аккуратно поправил он. — Почему Вы про это заговорили, Господин? Почему он? Ин Хо не знал, о чём конкретно спрашивал. Вернее, не успел определиться с тем, ответ на какой из вопросов хотел услышать. Изнутри начинало скрести глухое, неприятное ощущение несправедливости, но механизм был уже запущен: что заставило Иль Нама сохранить Ки Хуну жизнь на игре в шарики? Почему человек, наивно желающий спасти всех подряд, смог одержать победу вопреки здравому смыслу? И почему именно он заставил Иль Нама заговорить о том, что определяет победу? Почему этот Сон Ки Хун был таким особенным? — Ты ревнуешь, Ин Хо? — поддельно удивился Иль Нам. — Я не стану отвечать тебе. Если я скажу тебе прямо, это будет неинтересно. Но поверь: я думаю, что тебе будет крайне любопытно найти ответ на этот вопрос самому. Потому что играть куда интереснее, чем смотреть, как играют другие. С этими словами он отнял ладонь с плеча Ин Хо и, заложив обе руки за спину, слабо зашагал к окну, намекая, что разговор окончен. Ещё мгновение Ин Хо смотрел на него, запоминая, как наставшую тишину разбил слабый стук чужого сердца. Затем он надел маску, поправил на голове капюшон и повернулся, чтобы выйти из комнаты. Дверная ручка легко провернулась в его ладони, издав тихий скрип, и Ин Хо сделал шаг наружу. — Позаботься о нём, Ин Хо, — прошептал ему в спину Иль Нам. — Ки Хун — уникальный экспонат. В нем парадоксальным образом сочетается то, что природа обычно разводит по разные стороны: яростное, почти животное желание сохранить совесть и тот самый первобытный, чистый страх смерти. Позволь ему себя удивить.

***

Почему он? Вопрос, который по пути в Сеул всплыл в голове Ин Хо сам по себе и который с тех пор продолжал навязчиво преследовать его отовсюду. Перекинув ногу за ногу и дождавшись, пока усыпляющий газ рассеется, Ин Хо потянул из своего бокала шипящее шампанское, так и не почувствовав вкуса. Лёгкие волны раскачивали паром вместе с лимузином из стороны в сторону, но он продолжал смотреть на безвольное и потрёпанное тело нового победителя, качающееся в такт морю. Победитель... это слово в отношении игрока 456 даже на язык ложилось не так гладко, как прежде. "Люди те же лошади. Лошади на скачках." Только вот эта лошадь показалась Иль Наму особенной. И Ин Хо совсем не понимал почему. Раньше они часто говорили об этом: о сути Игры и роли человека в ней, о равенстве и справедливости, о выборе и соблазне настолько сильном, что наравне с жадностью обнажал человека изнутри. Ин Хо уже и не помнил времени, когда смотрел на мир иначе, не через призму происходящего на Игре. А даже если бы и вспомнил, то всё равно не смог бы отыскать хоть одну причину, которая заставила бы его усомниться в правильности происходящего. Эти люди в самом деле ничего не значили. Все до одного, они приходили сюда, добровольно подписывая контракт со смертью. Они падали, спотыкаясь о мёртвые тела, тряслись, протыкая иглой сахарное печенье, а затем выворачивали наизнанку других игроков, которые и сами готовы были свернуть им шеи ради собственного спасения. Ничего личного, лишь сухое правило о выживании, продиктованное природой. От существования этих людей миру не было пользы, и, должно быть, глубоко в душе они и сами это понимали. Они хотели умереть, но были слишком слабы, чтобы признать это на свободе. Хотели стать частью ещё одной, последней иллюзии, которая держала их на плаву. Иначе объяснить их нахождение на острове Ин Хо не мог. В конечном итоге, все они были одинаковы. Тем не менее, среди них должен был найтись кто-то особенный. Кто-то, кто мог убить, сохраняя при этом рациональность; кто упорно и расчётливо шёл до конца, принимая правила Игры. Кто-то, кто заслуживал забрать деньги и получить шанс на достойную, а не прежнюю убогую жизнь. Все равны, пока играют в Игру, а значит, и сделка была справедливой: четыре сотни жизней, которые и без того не продержатся на свободе слишком долго, в обмен на одну стоящую. Финалист под номером 218 был идеальным кандидатом. Доктор, изымающий органы, хоть и нарушил правила, был логичен. Громила, что спровоцировал дополнительную игру, мог по головам дойти до финала. Но... Сон Ки Хун? Игрок 456 не был похож ни на одного другого победителя, выходившего с острова до него. Слишком наивный и доверчивый для того, чтобы, еле удерживая собственный вес на ногах, протягивать руку тому, кто его едва не убил. Слишком самоотверженный, чтобы из всех игроков выбрать в партнёры старика, который с лёгкостью мог погубить их обоих. Слишком... неправильный, чтобы требовать от солдат помощи в месте, где игроки сами отмеряли жизни друг друга. И, очевидно, слишком упрямый, чтобы принять правила Игры и уйти с призовыми деньгами в новую жизнь. Это Иль Нам имел ввиду под тягой к жизни? Что ж, Ин Хо мог это назвать лишь глупостью. Впечатляющей, но тем не менее глупостью. А если эта "тяга к жизни" и определяла победу, то что насчёт его самого? Хотел ли он жить тогда? Была ли у него воля к жизни, когда в ту ночь он взял предложенный Иль Намом нож и убил тех тварей? Да, определённо была. Только в таком случае круг замыкался, вновь подтверждая его мысль: любой, даже самый независимый и верный себе человек обязан пойти на грех. Это лишь вопрос времени. После того разговора Иль Нам больше его не упоминал. Исключением были лишь немногие сводки информации, которыми Ин Хо делился с ним, чтобы обновить архивную документацию. Несмотря на полное молчание старика, Ин Хо казалось, что его слова кричат в голове слишком громко: выходя на работу, он смотрел на Ён Хи и непроизвольно ногой растрясал жёлтый песок в том месте, где когда-то находилась голова воображаемого кальмара; бессонница душила его по ночам, заставляя из раза в раз прокручивать в голове один и тот же диалог, а если ему и удавалось заснуть, наутро Ин Хо обязательно просыпался на пропитанной потом подушке, пока размытый образ насквозь промокшего человека, отказывающегося от копилки с деньгами, постепенно не выветривался из сознания. Дурацкий игрок 456. Дурацкий диалог, заставивший Ин Хо о нём думать. Ситуация осложнилась вместе со смертью Иль Нама. Несмотря на весь ад, через который он протащил Ин Хо и других игроков, он ушёл так, как не уходит даже половина святых — тихо и спокойно, опустив голову на мягкую подушку с глубоким чувством завершённости. Честно говоря, Ин Хо до самого конца не был уверен в том, что именно ему следовало испытывать. Как Ведущий он ощущал ледяное, профессиональное спокойствие. Человек, сотворивший безупречную кровавую карусель, просто завершил свой личный цикл. Его смерть была логичной и ожидаемой, предсказанной лучшими врачами мира ещё месяцы назад. Теперь вся полнота власти над островом, вся эта колоссальная игральная машина, вокруг которой Ин Хо построил самого себя, безраздельно принадлежала ему. Он должен был чувствовать триумф. Гордость. Свободу, в конце концов. Вместо этого внутри прорастала растерянность. Иль Нам был тем, кто подарил Ин Хо смысл. Тем, кто предложил спасение из клетки, построенной им самим для такого же мусора, как Ин Хо. Старик не осудил Ин Хо за то, что он сделал, наоборот — преобразил веру Ин Хо в справедливость и показал, что мир всегда был и будет устроен именно так: с кровью, страхом и людьми, слепо потакающим никогда не достижимым желаниям, которые ведут их, словно мотыльков на свет. Так что да, даже если Ин Хо не мог найти этому чувству названия, внутри он испытывал к этому человеку глубокое, какое-то личное уважение. Остров никогда не давал забыть о том, кто он такой, но философия Игры была способна притупить презрение. Говорят, что старые люди чувствуют, когда приходит их время. Они не пытаются его остановить или продлить, а просто принимают, используя оставшиеся минуты на то, чтобы подвести под историей своей жизни заключительную черту. Нередко они хотят увидеть близких людей, чтобы проститься, и именно с этой мыслью Ин Хо поднимался на последний этаж одной из лучших частных клиник Сеула. Однако последнее, чего Ин Хо мог бы ожидать, был он. Сон Ки Хун стоял прямо у койки Иль Нама и пусто смотрел в окно, о чём-то с ним споря. Ин Хо пришлось юркнуть за ближайший столб, однако Ки Хуна, казалось, едва ли это волновало. За прошедшие полгода он превратился в бродягу с отсутствующим, мёртвым взглядом. Его волосы утратили прежнюю мягкость и отросли ниже плеч, сбитыми прядями спадая на лоб; плечи осунулись под весом нескольких слоёв мешковатой одежды, а сам он выглядел как абсолютное ничтожество. Ин Хо захотелось закатить глаза. Было что-то тошнотворно-высокомерное в этом его демонстративном отказе от денег. Он словно пытался доказать всему миру — и самому себе, — что после всего его руки остались не запачканы, а Игра — настоящее, абсолютное зло. Всё в его внешнем виде кричало о том, что Ки Хун отчаянно желал стереть чёрную сторону своего чёрно-белого мира, однако чем сильнее он пытался это сделать, тем больше скатывался туда, откуда едва обрёл шанс выбраться. Но правда в том, что не бывает чистых побед. Не бывает выживания без усилия, которое следует приложить против того, кто хочет у тебя его отобрать. И уж точно не бывает человечности там, где вопрос "всё или ничего" ставится ребром. Игра — прямое зеркало, отражающее эту уродливую, прогнивающую изнутри реальность. Отрицать то, что выигранные деньги были наилучшим из возможных решений, было также глупо, как и продолжать верить в то, что мир вне Игры менее жесток. Это просто розовые очки, которые игрок 456 упрямо отказывался снимать. Иронично, но именно предательство Иль Нама помогло ему выбраться из своего апатичного кокона. Это заняло куда больше времени в сравнении с предыдущими победителями, однако слова старика действительно смогли его исцелить: именно поэтому маленькая точка с именем "Сон Ки Хун" выходила из ближайшего парикмахерского салона, пока кроваво-красные пряди слабо развевались на ветру. Нет, конечно Ин Хо не следил за ним или типа того, просто... встреча на Рождество заставила его многое переосмыслить. Он с каким-то тёмным удовлетворением наблюдал за тем, как менялся Сон Ки Хун — покупал подарки и чемоданы, планировал поездку в Лос-Анджелес —, думая лишь о том, что всё происходило так, как должно. Разумеется, ведь игрок 456 не особенный. Возможно, лишь чуточку более азартный, когда дело касается принципов, однако это ничто, если его тягу к Игре смогла заглушить пара-тройка откровений Иль Нама. Именно в этот момент менеджер из Командного центра соединил его с уходящим из самолёта Сон Ки Хуном.

***

Запущенный таймер одиноко вёл отсчёт. Опустевшие жёлто-розовые коридоры утратили прежнюю яркость, став блёклым, безжизненным отголоском прошлой жизни. Тишина раскалывала их изнутри, как наковальня, и только солдаты ровными рядами бежали где-то вдали, строго следуя протоколу об эвакуации. Береговая охрана стремительно приближалась к острову, однако время здесь словно подчинялось собственному закону, остановившись в этом самом моменте. Казалось, здесь не осталось ни единой живой души, кроме него. Теперь уже точно кроме него одного. И то, слово "живой" в его отношении было бы непозволительно громким. Отвратительно. На ватных ногах, не видя перед собой дороги, Ин Хо сделал шаг внутрь Игровой зоны. Он прошёл мимо изуродованных падением тел других финалистов, но так и не поднял взгляд ни на одного из них. Спёртый воздух с примесью железа будто перестал поступать внутрь, хотя Ин Хо привык видеть гораздо, гораздо больше крови. Это как будто был кто-то другой. Кто угодно, но только не Ин Хо шёл вдоль гигантских тридцатиметровых столбов, каждым сантиметром кожи ощущая, как чёрный плащ Ведущего стягивает грудь до предела. Он даже не заметил, что всё это время не дышал. Ноги замедлили шаг сами по себе, когда Ин Хо подошёл к нему вплотную. Ки Хун лежал на сырой земляной насыпи, раскинув в стороны ослабевшие руки, словно ангел. Его лицо казалось пугающе спокойным, а глаза... глаза, которые три года горели упрямым, безумным огнём мести, теперь безжизненно смотрели в никуда — пустые, остекленевшие, навсегда утратившие свой фокус. Кровь пропитала когда-то белую рубашку со всех сторон, испачкав собой слипшиеся пряди на затылке. "Вот что происходит с человеком, когда он в одиночку бросает вызов системе", — с горечью подумал Ин Хо, как будто и без того этого не знал. Возможно, именно стоя над его остывающим, окровавленным телом, Ин Хо наконец-то смог найти ответ. На самом деле, всё это время ответ лежал на поверхности, но он оказался слишком слеп, чтобы увидеть его раньше. Долгие три года он ждал, что Ки Хун сломается. Ждал не потому, что желал ему зла и мучений, а лишь по той причине, что под достаточным давлением любой другой человек должен был сломаться, пройдя через всё то, что пережил Ки Хун. Сон Ки Хун не был лицемером. Он совершал ошибки — гораздо больше, чем мог бы себе позволить —, однако его святость не была высокомерной попыткой обмануть систему или отмыть руки от крови. Особенность, которую разглядел в нём Иль Нам, была не тягой к жизни и не везением — она заключалась в том, что живущая в нём человечность была абсолютной. Она была его сутью. Рука Ин Хо едва ощутимо дрогнула, когда он потянулся, чтобы стянуть с лица удушающий пластик. Должно быть, нужно было что-то сказать; может, прикрыть Ки Хуну глаза или вырвать этот дурацкий карман с номером на его рубашке, но Ин Хо эгоистично позволил себе лишь задержать на нём взгляд чуть дольше, чем следовало, чтобы запомнить черты его лица. Через жалкие двадцать минут от того, что Сон Ки Хун ненавидел всем сердцем, не останется следа, и отчего-то Ин Хо захотелось, чтобы он это увидел. Он сделал шаг назад и, не оборачиваясь, пошёл за младенцем, которому пообещал сохранить жизнь. Дождь больше не лил.