Друг моего отца. Драма в Лейквуд-Фоллс

      Эта история о Джеймсе и, в меньшей степени, обо мне.       Не могу вспомнить, когда именно он появился в моей жизни, и уж точно не знаю, когда поняла, насколько этот человек важен для меня. Кажется, так было всегда.       Последние пять лет я много размышляла о том, что именно произошло летом, когда мне исполнилось семнадцать. Я пишу эту историю целиком и без прикрас не для того, чтобы оправдаться в глазах жителей Лейквуд-Фоллс, а потому что для меня это единственная возможность рассказать, как всё было на самом деле.       Начать нужно с самого начала.       Кажется, Джеймс был рядом всегда.       Вот мне четыре, и я сижу за детским столиком у нас в гостиной и перевожу десятый лист, рисуя домик с деревом. Он сидит рядом, на детском стульчике, с интересом смотрит и кивает очередной загогулине.       Вот рождественский ужин: я украдкой пытаюсь прицепить оторванный шар обратно на ёлку, пока папа с Джеймсом без конца подкалывают друг друга и помогают маме накрыть на стол.       Вот я катаюсь на велосипеде в парке, а Джеймс, видимо, пьёт кофе в заведении напротив. Чуть позже мы с мамой встречаем его выходящим из кофейни. Он улыбается, протягивает руку, чтобы потрепать меня по макушке, и идёт с нами к дому, весело болтая.       Вообще-то Джеймс — друг моего отца. Папин сосед по комнате времён колледжа. Они ровесники, хотя в детстве мне казалось, что Джеймс скорее папин младший брат. Может, потому что он выглядел моложе, а может, потому что вёл образ жизни, не свойственный обычным взрослым.       Лейквуд-Фоллс, наш маленький городок, находится недалеко от Сиэтла, среди бесчисленных озёр и густых пихтовых лесов. Это хорошее место для тех, кто стремится к размеренной семейной жизни, и ненавистное захолустье для всех карьеристов и одиночек.       Я родилась, когда моим родителям едва исполнилось двадцать три — через год после того, как они закончили колледж.       Джеймс предложил папе купить «уютный» соседний дом напротив своего. Родители, скрепя сердце, согласились, покинули Изумрудный город и обосновались здесь, в месте, «идеальном для воспитания детей». Так мы стали жить по соседству.       Мне было три года, когда из красивого дома за белым забором Джеймс переехал в лесной домик своей семьи.       Тот дом стоял на берегу небольшого озера. Раньше я ездила туда на велосипеде. Именно вокруг этого озера разворачивались все драматические события того лета.       В старшей школе во время летних каникул я провела там множество солнечных дней: сидела на берегу с карандашом и скетчбуком, зарисовывала отражения облаков в воде и придумывала свои безумные комиксы.       Тогда знакомое с самого детства место предстало передо мной совсем с другой стороны. Только здесь солнце падало под нужным углом, освещая воду и причудливо затеняя лес. Только здесь, на берегу, в скромном деревянном доме жил Джеймс.       Он не был женат и не дружил ни с кем, кроме моей семьи. Всегда был вежлив и сдержан со знакомыми. Со всей серьёзностью и ответственностью подходил к заказам клиентов своей маленькой строительной фирмы. Но когда появлялся на наших семейных праздниках, становился совсем другим человеком. Много шутил, был не прочь подурачиться, с лёгкостью становясь эпицентром внимания.       Думаю, женского внимания он получил бы много, если бы захотел. Одинокий и привлекательный мужчина в наших краях был большой редкостью. Разведённые и одинокие женщины за тридцать смотрели на него с понятным интересом, а редкие впечатлительные школьницы — с восторгом, слишком неловким, чтобы признаваться в нём вслух.       Джеймс жил на краю города, в самой глухой его части, отчего казался всем этаким местным отшельником, любителем уединения. Мне это нравилось, хотя, как и другим жителям городка, казалось странным.       Это интриговало, и не только меня, но и мисс Шнуфель. Притворюсь, что не помню её настоящей фамилии — это прозвище отлично описывает эту дамочку. Любопытная немка, везде сующая свой недлинный нос.       Чтобы лучше понять, какое место Джеймс занимал в нашей жизни, стоит сказать пару слов о моих родителях.       Они оба работали в Сиэтле. Папа — адвокатом в крупной фирме, мама — в компании поменьше, специалистом по сопровождению коммерческих проектов.       Когда я пошла в первый класс, мама вернулась на работу. Пока я не выросла, мне и в голову не приходило, каких трудов ей стоило пробиться в бизнес-сферу и тем более подняться на несколько ступеней выше, не дав своим мечтам захлебнуться в строгой иерархии «мужского мира».       Как и папа, мама обожала своё дело. Но у этого, как всегда бывает, была своя цена. Взрослые в нашем доме были постоянно заняты. По-настоящему всей семьёй мы собирались только по праздникам. Их было не так много в году, но это были священные дни, когда мы неукоснительно садились за общий стол, и никто не говорил о делах.       Я рано стала самостоятельной, что всегда поощрялось родителями, особенно мамой. Для меня быть предоставленной самой себе было не в тягость. Я всегда знала, чем себя занять. Рисование, комиксы, а позже и мои собственные истории были тем, во что я уходила с головой.       Но время от времени в маме просыпалась тревога, и присутствие ещё одного взрослого в моей жизни, Джеймса, было отличным успокоительным для её приступов беспокойства. Ребёнком каждое его появление я ждала больше, чем прихода Санты, летних каникул или нового альбома группы «a-ha».        Если мама просила, он заглядывал вечером, когда родители допоздна задерживались на работе. Делал простой ужин, и мы в сотый раз пересматривали мультфильм «Последний единорог», записанный с телевизора на видеокассету.       Джеймс безропотно брал маленькую меня на прогулки в лес по выходным, если мама затевала большую уборку, а я не должна была «путаться под ногами» или если к ней приходили подруги на «полуденный коктейль».       Я плохо помню те прогулки. Только обрывки, призрачные силуэты беззаботного детства.       Осень. Солнце светило в глаза. Ещё не начались дожди. Лесной аромат пряный, густой — заполнял всё вокруг, щекотал ноздри. Мы пробирались в чащу по шуршащей листве. Джеймс подхватил очередной бордовый листик с земли и протянул мне.       — А это что? — тихо спросил он.       Я секунду смотрела на лист — на его рваные края и острые кончики, тянущиеся к небу, на разноцветные прожилки, похожие на карту долин и рек, на стройный длинный черенок в его пальцах — и уже знала ответ:       — Клён, — так же тихо ответила я.       Тихо, потому что мы были в лесу и тут жили виреоны и белки. Тихо, потому что в реке, вдоль которой мы шли, водилась форель.       Джеймс улыбнулся, кивнул и передал листик мне, и я осторожно взяла его за черенок, сжала в ладошке и присоединила к уже целой охапке, что держала подмышкой. Наш осенний букет из разноцветных листьев.       Чётче запомнился другой день, пару лет спустя.       Рождественское утро. Гостиная в нашем доме. Мне лет десять.       Все подарки были уже вытащены из-под ёлки. Мама возилась со своими, примеряла новые украшения. Папа с довольной улыбкой сидел у камина. Рассадив новых кукол по свободным креслам и диванам, я открыла металлическую коробку, в которой лежали новенькие, все как на подбор острые разноцветные карандаши.       А потом Джеймс присел на корточки рядом со мной и протянул маленький подарок, аккуратно завёрнутый в цветную бумагу.       — Это не от Санты, а от меня, — просто сказал он. — С Рождеством, Тыковка.       Я несколько секунд только моргала, а потом быстро-быстро сорвала бумагу. Под ней оказался новенький томик «Рони, дочь разбойника».       От радости я тут же кинулась ему на шею, а Джеймс рассмеялся.       И хотя тогда единственным, что я могла по достоинству оценить в книге, были «картинки», это было неважно.       Радоваться новой книжке.       Радоваться тому, что угадал с подарком.       Высунув язык, делать аппликацию из сухих листьев для мамы.       Показывать и рассказывать ребёнку, как устроен внешний мир.       Когда же всё так усложнилось?       В какой момент наш привычный, годами выверенный семейный уклад дал трещину?       И кто — или что — было тому виной?