Друг моего отца. Драма в Лейквуд-Фоллс

Ложь, в которой есть половина правды, — самая чёрная из всех лжей.

Альфред Теннисон, «Бабушка»

      В вечер моего несостоявшегося свидания-не-свидания со взрослым мужчиной родители вернулись через полчаса после того, как я оказалась дома. Я едва успела смыть макияж и закинуть старую куртку обратно в коробку.       Мама ворвалась ко мне наэлектризованным нервным вихрем. У неё был лишь один вопрос: почему я не брала трубку домашнего телефона. Пришлось соврать, что ходила на свидание с парнем из класса. Сначала мама с недоверием смотрела на меня, но через секунду её лицо смягчилось, будто она наконец услышала хорошую новость о совсем пропащем человеке. Она улыбнулась и поинтересовалась, как всё прошло. Я лишь пожала плечами и сказала, что фильм был скучным, а парень — занудой. Он проводил меня домой и ушёл.       Мы договорились, что в будущем о свиданиях с мальчиками я буду предупреждать её заранее и в любом случае буду возвращаться домой, как обычно, не позже девяти.       

⠂⠄⠄⠂⠁⠁⠂⠄⠄⠂⠁⠁⠂⠄⠄⠂ ⠂⠄⠄⠂

             Следующая неделя пролетела как в тумане. Моя нелепая попытка быстро разлюбить Джеймса провалилась, и я перестала приезжать на озеро. Повод у меня был — я рисовала плакаты для фестиваля. Но на самом деле мне было слишком стыдно показываться ему на глаза.       Я корила себя: вместо того чтобы забыть его и продолжать уверенно заявлять взрослым о своём статусе почти совершеннолетней девушки, я полностью опозорилась. Как же было наивно с моей стороны полагать, что одна моя глупая выходка испортит то, что было между нами.       День стоял погожий и тёплый. Закончив работу, мы с Луизой сидели на траве и перекусывали. Она без умолку щебетала о парнях и о предстоящем учебном годе — нашем последнем году в школе. Перечисляла старшеклассников, которые в новом сезоне должны были играть за школьную футбольную команду. Среди них был и её фаворит. Луиза состояла в школьной группе поддержки и не могла дождаться, когда увидит его на поле.       — Он наконец заметит меня, — сказала она. — И когда я стану его девушкой, то подарю ему себя. И он уже никуда не денется. — Она мечтательно вздохнула. — Мы сделаем это после бала, на который он меня пригласит, или, может, после матча, который он выиграет. — Она говорила это с нескрываемой гордостью, будто всё это уже произошло.       Я молчала. Меня не интересовали ни школа, ни футбол, ни мальчики. Ни один тип из футбольной команды не казался мне настолько особенным, чтобы заняться с ним любовью в первый раз. Мне казалось, что свой первый раз я могу доверить только одному человеку. Тому, кто хорошо меня знал. Рядом с которым дрожь в пальцах заставляла меня растерять все слова, а по щекам разливался жар. И который был достаточно опытен, чтобы сделать приятно.       «Сделать приятно» — расплывчатая формулировка из маминого журнала, которая никак не объясняла то странное чувство, возникавшее, когда мы сидели рядом, слишком близко, плечо к плечу. Все мои фантазии о Джеймсе и сексе с ним обрывались на моменте поцелуя. Что должно произойти дальше, я не знала.       Я сжала пальцы и спрятала руки под себя, чтобы Луиза не заметила, как они дрожат от досады. В очередной раз я ругала себя: какая же я глупая и жалкая со своей любовью — и с тем странным, упрямым притяжением к мужчине, который никогда не обратит на меня внимания.       Когда мы шли домой мимо ратуши, меня окликнул знакомый голос.       Сердце замерло.       Я обернулась.       Джеймс стоял, прислонившись к капоту своей огромной «Шевроле», скрестив руки на груди. И неотрывно смотрел на меня. Светлая льняная рубашка была расстёгнута на две верхние пуговицы. Шея блестела от пота, а на заросшем щетиной лице играла тихая улыбка. Он махнул рукой. Я поняла без слов.       Джеймс искал меня и знал, где найти.       Я попросила Луизу подождать и подошла к нему.       Мы говорили не дольше трёх минут.       Отматывая назад, я не могу понять, зачем в тот день подошла к нему. Но больше всего меня мучает вопрос, как обычный, личный разговор двух людей на улице в центре города посреди белого дня мог привести к таким разрушительным последствиям.       В любом случае, в тот миг, когда я увидела его, мне стало легче. Все глупые страхи и чувство стыда сразу отступили.              Когда я вернулась, Луиза смотрела на меня с самодовольным видом, будто узнала чужую греховную тайну.       — Я думала, мы подруги, — хитро прищурилась она.       По её тону я поняла, что сделала что-то не так. Попыталась улыбнуться, но вышло натянуто.       — Строишь из себя хорошую девочку, а сама ходила с ним на свидание. Он друг твоего отца, верно?       Я застыла на месте и заозиралась по сторонам.       — Нет… нет, конечно. Не с ним. Это был не он, — запинаясь проговорила я.       — Поэтому ты такая… загадочная? — Луиза уставилась на меня во все глаза. — Он красавчик. У вас уже это было?       Краска ударила в лицо, но я старалась говорить твёрдо:       — О чём ты, Луиза? Джеймс — друг семьи. Он мне как отец, — повторила я его слова. Тогда я сама в них поверила.       — Да? И что ему тогда от тебя нужно было? О чём вы говорили?       Я покраснела ещё гуще.       — Ни о чём, — пробормотала я. — Спрашивал, как дела у родителей.       Луиза лишь хмыкнула, и остаток пути мы шли молча.       Когда мы дошли до пересечения улиц, где должны были разойтись, она повернулась ко мне и с обидой в голосе сказала:       — Могла бы и сказать, что закрутила с ним.       — Я не закрутила с ним, — ощетинилась я. — Сколько раз повторять?       Луиза смотрела на меня не мигая.       — Я всё слышала. — Из её голоса пропало всё любопытство и веселье. — У вас ночное свидание. Он позвал тебя к себе.       Мысли бешено заметались в голове. На это мне нечего было ответить. Для неё вся эта ситуация разворачивалась под странным, извращённым углом.       — Дура! — выпалила я и побежала прочь.       — Сама дура, — вдогонку крикнула она. — Смотри не залети от него.       Надо отдать Луизе должное. В то лето она не проронила ни слова, но позже, бросив пару метких комментариев, разожгла вокруг своих фантазий незатихающую бурю.              Вернувшись домой, я уже не могла понять, что именно делаю. Иду ли я и правда на свидание? Или всё будет так, как сказал Джеймс, и мы просто поговорим?       Я думала, что раз он на меня не злится, возможно, и правда просто хочет «сказать мне что-то важное».       Важное… но что именно, он не уточнил.       Всё это казалось таким захватывающим…       Я терялась в догадках. Одна казалась мне заманчивее другой.       И тогда я спросила себя: чем это будет отличаться от свидания, если мы будем вдвоём, в его доме, говорить наедине о чём-то важном? У меня не было ответа на этот вопрос.       На этот раз я не думала о том, что мне надеть и как накраситься. Не было смысла притворяться. Я надела простую футболку, шорты и сандалии. Оставила распущенными волосы.              Когда я приехала к Джеймсу, начинало смеркаться.       Прислонив велосипед к стене дома, я случайно коснулась ладонью нагретых досок и замерла: они ещё хранили тепло августовского солнца, а воздух был пропитан ароматом древесной смолы.       Внутри всё покалывало и подрагивало, будто, даже спешившись, я всё ещё чувствовала под собой дребезжание велосипеда и выбоины на дороге. Но стоило коснуться этого тепла, как губы сами расплылись в улыбке.       Вокруг было тихо. Озеро почти замерло. Только у берега лениво плескалась вода — едва различимо за скрипом пихт. Половинка луны висела в небе, и её серебряный луч разрезал поверхность воды пополам, будто отделяя один берег от другого.       В доме было темно. Лишь в маленьком боковом окошке пробивался свет, и за стеклом мелькала тёмная тень, нервно меряя шагами комнату.       Я заправила выбившуюся прядь волос за ухо и постучала в дверь. Послышались торопливые шаги, и Джеймс открыл, а затем сразу пустил меня внутрь.       Комнату освещал только торшер в углу.       Я немного покрутилась, не зная, куда себя деть, а затем села на диван, пальцами сжимая его край, чтобы он не заметил, как от волнения дрожат мои руки.       Джеймс замялся у двери, потом прошёл до середины комнаты и на мгновение застыл. Его плечи дрогнули, он оглянулся на меня.       — Хорошо, что ты пришла, — пробормотал он и отвёл глаза.       Между нами было всего несколько шагов, но тень от торшера лежала ровно посередине, будто отчерчивая в полумраке едва различимую линию.       — Почему ты меня избегала? — его голос надломился, будто сам вопрос дался ему с трудом.       От удивления я подняла глаза. Краска ударила в лицо.       — Больше не избегаю, я же пришла, — тихо отозвалась я.       Плечи Джеймса опустились, будто сдаваясь, а голос смягчился.       — Ты говорила, что ничего обо мне не знаешь. Что ты хотела узнать?       Сердце невольно сжалось и забилось быстрее.       Я сглотнула.       Раньше мне хотелось знать о нём всякие мелочи, которыми, пока была маленькая, не интересовалась. Что он делает по вечерам, когда один? Пластинки каких групп лежат в его коробке? Куда он ходит по выходным без меня? Дочитал ли «Чужак в стране чужой» и понравилась ли ему книга?       Но теперь больше всего я хотела знать другое.       Что за человек скрывается за маской шутника? Расстроен ли он ещё из-за ссоры с сестрой? Любит ли бывшую жену? И почему никогда не рассказывал мне о ней?       Внутри всё стянуло тугой, душной волной. Не от мысли, что Джеймс мог ещё любить её, а от того, что он так и не будет готов впустить меня в эту скрытую часть своей жизни.       С меня слетела вся романтическая шелуха. Все те глупости про волшебную встречу глазами, громкие признания, свидания и поцелуи.       Между нами было что-то другое. Весомое. Настоящее. И я не знала, как это назвать.       Я неотрывно смотрела в голубые глаза. Наши прежние разговоры раздробленными кусками всплывали в памяти.       Всё лето Джеймс начинал фразы и обрывал их. Замолкал, когда хотел говорить. Уходил от ответа. Между нами стояла его правда — тяжёлая, невысказанная, и она отдаляла нас не меньше, чем тот секрет, что я хранила от него.       Сейчас он сам приоткрывал передо мной дверь, и мне нужно было лишь задать правильные вопросы. Но какие вопросы правильные?       Я прочистила горло и наконец выдавила из себя:       — Ты мне соврал. Про Элен.       Джеймс засунул руки в карманы.       — Знаю, прости, — тихо пробормотал он.       В комнате повисла тишина. Я слышала лишь бешеное биение собственного сердца.       Джеймс осторожно посмотрел на меня и задержал взгляд на лице, всматриваясь, будто пытаясь прочитать мои мысли.       Его колебания, его сомнения — всё это было почти невыносимо видеть. Но теперь я не могла отвести взгляд. Я сидела неподвижно и смотрела, как он открывает рот, пытается заговорить — и снова замолкает.       Его глаза блуждали по комнате, пытаясь хоть за что-то зацепиться, но так и не остановились ни на чём конкретном. Едва уловимая дрожь пробежала по его телу и тут же потерялась в полумраке.       Наконец Джеймс снова встретился со мной взглядом.       Всхлип застрял у меня где-то в горле. Пальцы сами разжались на краю дивана. Я почти поднялась, но он сделал короткий вдох — как перед прыжком, — и я осталась сидеть.       — Ты была права, — наконец сказал он. — Я будто очнулся после твоих слов, Сиера. Я не твой отец… и, наверное, слишком часто веду себя так, будто им являюсь.       Я изумлённо уставилась на него.       Джеймс нахмурился, словно сам не был уверен, что именно хотел сказать.       — Ты важна для меня. И я не хочу, чтобы между нами всё ломалось.       Я замотала головой. Он говорил, что не хочет ничего ломать, но каждое осторожное слово только отодвигало его от меня.       — Но ты не сказал мне правду, — сказала я. — Почему ты не доверяешь мне? Думаешь, я ещё слишком маленькая?       — Нет. Это другое… Не в этом дело. — Его взгляд стал серьёзным, морщинка проступила между бровей. — Боюсь того, что ты подумаешь обо мне. Боюсь, что ты будешь видеть меня по-другому.       Джеймс замолчал. Я не знала, что ответить.       Несколько секунд он смотрел себе под ноги, потом вытер ладони о задние карманы джинсов, подошёл к книжной полке, взял одну из книг и пролистал до середины — в ней была вложена фотография.       Джеймс скользнул по ней взглядом, а затем протянул мне.       Молодая рыжеволосая девушка смеялась, обнажив зубы, и не смотрела в камеру. Она подобрала подол своего пышного платья и была похожа на тоненькую веточку, облачённую в нежный зефир. Её подбородок был задран вверх, а глаза зажмурены от смеха. Джеймс тоже не смотрел в кадр. Он видел лишь её.       Многие сочли бы такое свадебное фото неудачным. Но Джеймс оставил его.       — Элен была моей женой. Я очень любил её.       Он посмотрел на фото и слегка улыбнулся, как улыбаются чему-то далёкому и прекрасному, тому, что осталось в прошлом, но всё ещё причиняет боль.       — Мы познакомились в колледже и несколько лет встречались. После выпуска поженились и решили поселиться здесь, в доме напротив вашего. Элен не хотела, но я её уговорил. Думал, что Лейквуд-Фоллс идеальное место для…       Джеймс замолчал на несколько секунд. Казалось, каждое слово давалось ему с трудом, но он продолжил:       — А потом… У нас родился ребёнок. Мальчик. — Джеймс улыбнулся, но в глазах его стояли слёзы. — Но он умер через несколько дней после рождения.       У меня перехватило горло.       Джеймс медленно опустился на диван.       Я встала и тихо подошла к нему. На секунду остановилась рядом, не зная, можно ли. Потом всё-таки обняла за плечи.       Проглотив ком в горле, я впервые осмелилась произнести что-то вслух:       — Мне очень жаль, Джеймс.       Он устало прижался ко мне щекой.       Такой тёплый, тяжёлый, живой.       И наконец настоящий.       — После… — его голос дрогнул. — Мы так ни разу нормально и не поговорили. Я напивался до беспамятства и вёл себя ужасно. А когда очнулся, Элен уже ушла.       — И вы больше не общались?       — Нет. Элен исчезла из моей жизни. И я не могу её за это винить. — Джеймс поморщился и шмыгнул носом. — Для неё всё уже давно в прошлом. Она снова вышла замуж и воспитывает двух детей. Твоя мама периодически любезно просвещает меня о её судьбе, — сквозь слёзы усмехнулся он.       Я погладила его по щеке и смахнула слезинки, будто этим простым жестом могла его утешить.       — Из-за чего вы поссорились с Джейн? — осторожно спросила я, хотя, казалось, и так уже знала ответ. Я положила ладони ему на голову, как он проделывал со мной тысячу раз. Но это ощущалось по-другому. Мы никогда так не обнимались. Я мягко вплела пальцы в его волосы. Джеймс не отстранился, крепче прижимаясь ко мне щекой.       — От младенцев я совсем схожу с ума. Сам не знаю. — Он замолчал. — Думал, что ей нужна помощь. Но перестарался. Джейн меня выставила. Сказала, у её ребёнка уже есть отец, — наконец произнёс он.       Я невольно поджала губы, рука соскользнула с его головы и уверенно легла на плечо.       — Я был рад вернуться, ведь здесь была ты. Но тогда я понял, что ты уже совсем выросла. И не нуждаешься в моей опеке.       — Неправда, — тихо сказала я. — Ты очень нужен мне.       Джеймс закрыл глаза и вздохнул:       — Ты не моя дочь, а я не твой отец. — В его голосе не слышалось обиды, скорее растерянность. — Не знаю, кто мы друг для друга, — прошептал он, отрываясь от меня.       Он отвернулся и закрыл глаза руками.       Мои ладони повисли в воздухе. Я больше не чувствовала его тепла.       «Ты не моя дочь, а я не твой отец».       «Не знаю, кто мы друг для друга».       Я села обратно на диван — на расстоянии, больше не решаясь до него дотронуться.       Старое слово исчезло, а нового Джеймс не дал. Слово «дочь» больше не защищало нас. Не унижало меня. Оно просто перестало работать.       Он повернул ко мне голову и слабо улыбнулся.              В дверь резко постучали.              Я подпрыгнула на месте.       Мы оба повернулись на звук, прислушиваясь, будто ещё не готовые поверить в то, что этот, казалось бы, абсолютно чужеродный звук в нашей тёмной, обособленной комнате может существовать.       Джеймс первым взял себя в руки.       — Ты говорила кому-нибудь, куда идёшь? — тихо спросил он.       — Нет, — прошептала в ответ я. — Родители были на работе.       В дверь заколотили сильнее.       Я посмотрела в сторону кухни и указала туда. Джеймс проследил за моим взглядом и кивнул.       Я отошла в самый угол, надеясь, что в темноте меня не будет видно.       Джеймс вытер глаза рукой и поднялся.       Он слегка приоткрыл дверь, явно не собираясь никого впускать. Но, увидев тех, кто скрывался за ней, замер на секунду, а затем распахнул дверь шире, позволяя всем войти.       В дом ворвались сначала мисс Шнуфель, затем мама.       — Где она? — не своим голосом проревела она.       Отец вошёл последним — спокойный и отрешённый, будто весь этот шум его никак не заботил.       Маргарет скривилась и затрясла рукой в мою сторону.       Я стояла в углу кухни и не могла поверить, что это действительно происходит.       Я вышла вперёд и встала рядом с Джеймсом. Когда папа увидел меня, его глаза на секунду расширились, а затем снова стали холодными.       — Этот негодяй надругался над твоей дочерью, Долорес, как я тебе и говорила.       Из маминых глаз брызнули слёзы.       Джеймс посмотрел на папу.       — Я этого не делал, Рик. Клянусь.       Папа с непроницаемым лицом скрестил руки на груди. Он окинул меня быстрым оценивающим взглядом, будто моя полинявшая от бесконечных стирок футболка и старые джинсовые шорты могли сказать ему о чём-то важном. Затем задержал взгляд на моём лице, всматриваясь в него, как в лицо одного из своих клиентов, а затем повернулся к Маргарет.       Она притворно улыбнулась:       — Отвертеться не получится. Здесь… — Маргарет достала из сумочки блокнот и демонстративно показала его всем присутствующим. — Здесь всё записано.       Я пошатнулась, будто теряя почву под ногами, и качнулась чуть вперёд, цепляясь взглядом в её красный кожаный блокнот в дорогом переплёте.       Мама тут же ринулась в мою сторону, пытаясь то ли схватить меня за руку, то ли обнять, но я отпрянула и попятилась. На её лице блестели слёзы, в глазах была растерянность. Она опасливо посмотрела на Джеймса, будто он мог причинить ей вред, и отступила.       Маргарет пролистала несколько страниц и начала зачитывать своим гнусавым голосом:       — Четвёртое июля — пока все купались, они сидели недопустимо близко друг к другу на берегу озера, шептались и смеялись.       Мои глаза расширились от ужаса.       Этот красивый блокнот для заметок, как у чёртовой Нэнси Дрю, сверкал и переливался в её руках, а на лице Маргарет было столько самодовольства, будто внутри уже лежало чьё-то признание.       Но аргумент был слабым, хотя бы потому что все присутствующие в тот день были на озере и видели нас. Но она продолжила:       — Двумя неделями позже — романтический ужин на двоих возле дома Джеймса.       Я фыркнула. Джеймс оставался невозмутимо спокоен.       — Через пару дней, двадцать первого июля — то же самое, но ужин уже был в доме.       Я замерла с открытым ртом. Чем дольше она читала, тем становилось яснее, что она следила за нами, как настоящий сталкер.       Маргарет продолжала зачитывать:       — Далее Джеймс отвёз её домой. Сиера выбежала из его машины в слезах.       Все уставились на Джеймса.       Я тут же вмешалась, пытаясь объяснить:       — Джеймс ничего не сделал. Она врёт. Я плакала не из-за него. — Я посмотрела на отца, но он смотрел на всё происходящее отрешённо, будто ждал, пока спектакль разиграется до конца, чтобы собрать все сведения и сделать выводы, и это мне ни черта не помогало. Я перевела взгляд на маму. — Как ты можешь ей верить, мам? Джеймс кормил меня и отвозил домой. Всё было как обычно. Как сотни тысяч раз до этого!       Мама резко подалась вперёд и схватила меня за запястье, затем быстро притянула к себе, будто желая спрятать за своей спиной. Я сморщилась от боли.       — Вы были здесь, не у нас и не в городе. А в его доме. Без других взрослых. Это большая разница.       Я вырвалась и снова отошла к Джеймсу.       Он поймал мой взгляд и покачал головой:       — Успокойся. Я со всем разберусь, — тихо и уверенно сказал он.       Джеймс смотрел только на моего отца.       — Я всё объясню, Рик.       В этот момент я видела лишь маму.       — А в чём разница, мам? Мы у нас дома постоянно оставались наедине. Тебя это никогда не смущало? — выпалила я. — Потому что удобно было, да? Когда Джеймс за мной присматривал, пока ты была на работе.       Мама дёрнулась, как от пощёчины. Её лицо стало красным.       — Зачем ты его защищаешь? — Она сделала шаг ко мне. — Что он с тобой сделал?       Я снова отступила, потирая ещё саднящее от её хватки запястье.       — Ничего! Мы просто разговаривали.       — О чём? — допытывалась мама.       — Это личное.       — У тебя не может быть с ним ничего личного. Ты ребёнок. О чём вы говорили?       — Не твоё дело, — сквозь слёзы прошипела я.       От моих слов лицо мамы только сильнее скривилось.       Но я молчала. Я не могла сказать. Не сейчас… Не здесь, не при посторонних. Не при Маргарет. Не после всего того, что Джеймс с таким трудом доверил мне, и всего того, что мы ещё не успели обсудить…       Маргарет усмехнулась, будто пытаясь напомнить о своём присутствии. Она вполне комфортно чувствовала себя в роли обвинителя, совершенно не считая себя лишней.       Джеймс украдкой посмотрел на неё, коротко вдохнул и первым нарушил тишину:       — Долорес, мы говорили об Элен и… — Он запнулся. — И о Сэме.       Мама скосила глаза туда, куда он посмотрел. На диване всё ещё лежала свадебная фотография.       — Зачем тебе понадобилось об этом с ней говорить? Что за бред?       Джеймс отвёл глаза и ничего не ответил.       Маргарет тут же влезла в паузу.       — А если вам и этого недостаточно, — сказала она голосом, полным торжественного восторга. — То в субботу, двадцать третьего июля они подъехали вдвоём к вашему дому. Долго стояли у двери, чуть ли не целуясь. Это было совсем не похоже на «ничего».       Джеймс смерил её презрительным взглядом.       — Двадцать третьего июля? В субботу? — охнула мама. — Это же в день нашей… командировки.       Она запнулась, а потом перевела взгляд на меня:       — Ты сказала, что была на свидании с мальчиком.       Произнеся это, она в ужасе уставилась на Джеймса:       — Как я вообще могла доверить тебе мою дочь? — Её голос дрожал от слёз. — Это моя вина, — тихо пробормотала она.       Джеймс не изменился в лице. Только взгляд стал жёстче.       — Мама… — пыталась достучаться я.       Она гневно впилась в меня взглядом и срывающимся голосом прорычала:        — Чем вы занимались? Что вы вдвоём делали?       — Ничем. Мам, всё было не так. — Я протянула к ней руку, но она отшатнулась от меня, как от прокажённой. — Прошу, поверь мне.       — Не слушай её, Долорес. Она врёт.       — Маргарет, — впервые обратился к ней папа. — Обвинения очень серьёзные. У тебя есть какие-либо доказательства, кроме незаконного наблюдения?       Маргарет демонстративно выдержала паузу и посмотрела в свои записи.       — Да. Конечно, есть, Ричард. Прежде чем подъехать к вашему дому, они были в мотеле.       Все охнули. Папа нахмурился и быстро посмотрел на Джеймса.       Джеймс замотал головой:       — Во-первых, мы были не в мотеле. Я был у Ларри в баре, по работе. Это легко проверить и подтвердить. Во-вторых, я встретил Сиеру случайно и подвёз до дома.       — Да, да. Вы вместе вышли из бара, — поправила себя Маргарет и тут же прибавила: — Она была одета вызывающе. Мотель находится на выезде из города, местные там бывают редко. Как удобно.       Мама зарыдала в голос. Папа успокаивающе положил руку ей на плечо.       — Всё было не так, — жалобно протянула я.       В носу защипало, к горлу подкатили слёзы от осознания того, что мне сейчас придётся перед всеми сказать. Казалось, если я промолчу теперь, то сделаю только хуже Джеймсу.       Я уставилась в пол.       — Это я бегала за Джеймсом. Я сама приходила на озеро, сидела и ждала его. В тот бар я тоже поехала специально. Это я… я в него влюбилась и ходила за ним по пятам.       Повисла оглушающая тишина.       Папа уставился на меня. Мама замерла и на секунду перестала всхлипывать. Я была готова провалиться сквозь землю.       Джеймс задержал на мне удивлённый взгляд, и я посмотрела в ответ.       Маргарет победно улыбнулась:       — Признайся, Джеймс. Не удержался? Интереснее бегать за безотказной влюблённой малолеткой, чем встречаться с себе равной?       Джеймс даже не шелохнулся. Он продолжал смотреть на меня, будто ещё пытаясь осознать то, что я только что сказала.       — Джеймс не сделал ничего плохого, — снова подала голос я. Губы тряслись и не слушались меня. Я утёрла щёки руками. — Он даже не знал о… — Я запнулась. — … об этом. Он лишь заботился обо мне. Как о дочери.       Я в страхе посмотрела на него.       Его пальцы дрогнули и потянулись ко мне. Губы шевельнулись, будто он хотел что-то сказать. В глазах мелькнула жалость — нет, сожаление. Или боль? Но он остался стоять на месте и промолчал.       — О, глупое дитя… — приторно елейным голосом начала Маргарет.       Пол резко скрипнул. Джеймс сделал полшага в её сторону.       — Хватит, — отрезал он, прерывая её уничижительный словопоток. — Давай честно, Маргарет. Твоё расследование не имеет ровным счётом никакого отношения к журналистике.       Маргарет оскалилась в улыбке и помахала в воздухе блокнотом.       Джеймс смотрел на неё с отвращением — её уловки больше не имели значения, теперь очередь была за ним.       — Ты хороший детектив, но, как и большинство нереализовавшихся журналистов, предпочитаешь не вдаваться в детали и переворачиваешь факты так, как удобно. Дело же не в твоём профессиональном долге, плевать ты хотела на защиту детей и общественный порядок.       Маргарет смотрела на него во все глаза. С каждым его словом ухмылка всё быстрее сходила с её губ, будто он попадал точно туда, куда нужно.       Джеймс продолжил:       — Тебя пытались пристроить ко мне как спасательный круг, хотя я об этом не просил. Стоило мне отказать тебе — по причинам, которые я никому не обязан объяснять, — ты выдумала всё это и прикрылась благородной целью: якобы обличить меня в том, чего я не совершал. Ведь, о боже, как я мог тебя отвергнуть?       Маргарет презрительно фыркнула:       — Твои отношения с девочкой — это…       — Конкретно тебя это никак не касается, — перебил её Джеймс. — Так что пошла вон из моего дома.       Я залилась краской, но больше мне не хотелось исчезнуть. Джеймс всё ещё был на моей стороне. И я надеялась, что это что-то значит и мы продолжим наш прежний разговор.       Маргарет гневно сверкнула на него глазами. Она покосилась на родителей. Папа посмотрел в ответ спокойно, будто для себя уже всё решил. Мама стояла, уткнувшись в его плечо, и плакала. То ли от стыда, то ли от отчаяния, но она больше не смотрела в мою сторону, будто я для неё больше не существовала.       Не найдя в родителях поддержки, Маргарет некоторое время сверлила нас глазами, переводя взгляд от меня к Джеймсу, будто пытаясь найти ещё один аргумент в пользу своей нелепой фантазии, а затем резко развернулась и вышла. За ней хлопнула входная дверь, и комната погрузилась в тишину.       Папа громко кашлянул, прочищая горло и нарушая молчание. За всё это время он едва ли произнёс пару слов.       Он взял маму за руку и протянул вторую мне:       — Всё. Разобрались. Пойдёмте домой.       Я вздохнула от облегчения и посмотрела на Джеймса, но он лишь покачал головой.       — Давай потом поговорим, — тихо, чтобы могла слышать только я, сказал он.       Мама взвизгнула. Я подумала, она накинется на него, но папа удержал её за плечо.       Я подошла к отцу, и он одной рукой приобнял меня.       — Завтра заеду, поговорим, — спокойно сказал он Джеймсу.       Джеймс кивнул в ответ и отвернулся.