Нежизнеспособная теория

      Дин терпеть не мог это место — запах растворимого кофе, чьих-то дешевых духов и сырости, тесные коридоры, где на него косились студенты, узнавая в лицо, но не понимая, что здесь делает преподаватель с физфака. Но Сэмми забыл дома планшет, а в планшете были все конспекты, и завтра у него важный зачёт по какому-то там праву (у Дина явно всё плохо с юриспруденцией), и Сэм прислал сообщение с двадцатью восклицательными знаками.       Дверь в комнату была та же, что и в прошлый раз, когда он заезжал полгода назад, — облупленная краска и вечно выпадающая ручка. Дин постучал раз, другой, третий — громко, без церемоний. Тишина. Тогда он нажал на ручку, и дверь поддалась — Сэмми, растяпа, не запер.       Дин шагнул внутрь и… Че за херь?       Комната была маленькой, тесной (ничего не изменилось). Дин видел парня, лежащего на кровати у окна, свернувшегося в неестественной, скрученной позе, какая бывает только у людей, которые засыпают не от усталости, а от полного истощения — за ноутбуком, над формулами, пока тело не отключается само. Одна рука была подложена под голову, вторая безвольно свисала с кровати, касаясь пальцами пола, и на этих пальцах Дин увидел след от ручки — синюю полосу, — словно парень держал её до последней секунды, пока сон не вырвал ручку из ослабевших пальцев.      Чёрные волосы — влажные, должно быть, после душа — разметались по подушке, но чёлка была убрана с лица и заколота невидимками, двумя маленькими крестиками, которые держали густые пряди надо лбом, открывая его целиком. Это определенно был Кастиэль Новак. Без очков, которые сейчас лежали на стопке распечаток, он выглядел младше, мягче, и острые скулы уже не казались такими острыми, и вечно нахмуренные брови разгладились, делая выражение лица по-детски открытым и даже милым (очень милым). Дин подумал, что никогда не видел его лоб полностью, без этой вечной тени от волос, и теперь чувствовал что-то странное, почти болезненное — будто ему показали что-то, что не предназначалось для его глаз.      Кастиэль был в старой белой футболке. Очень старой — Дин заметил это по тому, как вытянулся ворот, открывая ключицы, по тому, как ткань истончилась от стирок и стала почти прозрачной, и теперь сквозь неё просвечивали очертания плеч, линия живота и — Дин сглотнул, отвёл взгляд и тут же вернул его обратно, потому что не мог не смотреть, — два маленьких соска, розоватые, прижатые к ткани. Футболка была мала ему, определённо мала — она задралась во сне, открывая полоску бледного живота, и Дин увидел тонкую дорожку тёмных волос, уходящую вниз, под резинку трусов, потому что — и до Дина это дошло с задержкой в несколько ударов сердца — на Кастиэле не было штанов — только трусы. Тёмно-синие (под цвет глаз, блядь), простые, немного великоватые, как и всё, что он носил, но сейчас они сидели низко на бёдрах, и Дин видел, как бледная кожа переходит в более смуглую у пояса, и как напрягаются мышцы живота, когда Кастиэль дышит.      Дин не мог пошевелиться, во рту пересохло. Он стоял, сжимая пакет с планшетом, и чувствовал, как кровь приливает к лицу, к шее, к паху, и от этого становилось стыдно и жарко, но он не мог заставить себя отвести взгляд от этих сосков под белой тканью, от этих бледных бёдер, от этих длинных, аккуратных ног, которые сейчас были чуть согнуты в коленях, и одна ступня касалась другой, и пальцы на ногах были длинными и бледными, как и пальцы на руках.      В комнате пахло. Дин вдохнул и уловил запах кофе — горького, пережжённого, запах бумаги, запах Сэмми — его шампуня, его дезодоранта, — и ещё один запах, тонкий, едва заметный: табачный дым. Дин нахмурился, перевёл взгляд на тумбочку у кровати Кастиэля и увидел начатую пачку сигарет — дешёвых, ментоловых, — и зажигалку рядом с ней. Он вспомнил, что Кастиэль никогда не пах табаком на парах, всегда был свежим, чистым, с лёгким запахом мыла, — и вдруг понял, что Кастиэль, его тихий, краснеющий, ангелоподобный магистрант, курит. Возможно, по ночам, у открытого окна, возможно, после того, как они расстаются в лаборатории и напряжение этого странного, непроговорённого, висящего между ними становится невыносимым. Дин не почувствовал осуждения — он сам курил в его возрасте, — но он почувствовал что-то другое, что-то похожее на нежность, смешанную с острым, почти физическим желанием.      Кастиэль пошевелился во сне, и Дин очнулся.      — Новак, — позвал он громко, слишком громко для этой маленькой комнаты, и стукнул кулаком по дверному косяку. — Просыпайся.      Кастиэль вздрогнул всем телом — так, будто его ударило током, — и сел на кровати, моргая, пытаясь сфокусировать взгляд, и глаза его, огромные, синие, сонные, смотрели сквозь Дина, не узнавая, не видя, и он поднял руку, чтобы потереть лицо, и футболка задралась ещё выше, открывая живот почти до пупка, и Дин смотрел — смотрел, не в силах отвести глаз.      — Сэм?.. — голос Кастиэля был хриплым, низким, совершенно не таким, как на лекциях, и Дин почувствовал, как этот голос проходит сквозь него — от горла до паха, — и остаётся там, глубоко, тлея.      — Не Сэм, — сказал Дин, и его голос тоже прозвучал хрипло. — Это я. — Блядь, как тупо. Он же не видит его.      Кастиэль моргнул раз, другой. Потом медленно, очень медленно, как будто его тело всё ещё принадлежало сну, а сознание только начинало просыпаться, потянулся — выгнул спину, запрокинул голову, и Дин увидел, как натягивается ткань футболки на груди, как проступают рёбра, как двигаются плечи, — и опустил руки, и снова посмотрел на Дина, и в этот раз в его глазах появилось узнавание.      Узнавание. И следом за ним — ужас.      Кастиэль опустил взгляд на себя: на задранную футболку, на голые ноги, на трусы. Он схватил одеяло, натянул его до подбородка и сел, прижимаясь спиной к стене и глядя на Дина так, будто перед ним стояло привидение.      — Мистер Винчестер, — прошептал он. — Что вы… как… почему…      — Э-ээ… Сэм забыл планшет, — тупо сказал Дин, поднимая пакет как доказательство, как щит, как что-то, за чем можно спрятать собственное смущение, собственный голод, который, он был уверен, сейчас написан у него на лице. — Я привёз. А ты спал. Дверь была открыта.      — Сэма нет, — глупо сказал Кастиэль, и осознание того, что он только что произнёс, накрыло его с новой силой, потому что — Сэма нет, они в комнате вдвоём, и он в одних трусах, и Дин только что видел его почти голым, и на тумбочке сигареты… — Он ушёл в библиотеку. На весь день. Он… его не будет до вечера.