Мальчонка

      Тугие в вязкости смолы высокопарные выражения, вычурные донельзя, хрустко-пустозвонные, обвитые гнилью подтекста... Синьора приходила в некое подобие неясной ярости, когда он пытался завести с ней разговор. Как если бы Панталоне всякий раз трагично складывал журавлей из букв — пергамент; крохи проекции звездных табачных листьев — в поиске благосклонности у Крио Архонта.       Панталоне хотелось сгоряча ударить, смазать его прорезь сухой, бесстрастной, завораживающей улыбки с грозовой слякотью, с разростами винного ветра.       Синьора никогда не замечала его, но надменный взгляд активизирован был вечно, потому как ощущение от его присутствия странно давило на органы бесконечной колющей пургой — перекручивающее чувство мерзко ползало вечной мерзлотой под обивкой желудка, перекусывало кармазинные еловые ветви-артерии, бесстрастно-бешено стучалось лишним сердцем в затылке.       Панталоне не нужно было удостаивать Синьору прямым вниманием. Он — заключенный в собственном мнимом величии, возжелавший вдруг втянуть ее в свой бессмысленный мирок.       Панталоне хотелось убить, потому что он раскрыл многие тайны Синьоры, но милостливо молчал. Он небрежно — но в обыденной манере ласкового льда — ронял двусмысленные намеки в обсуждениях на плановых собраниях Фатуи.       Этого паскудного обиженного мальчонку Синьора собиралась когда-нибудь задушить.

***

      — Должны заметить, что основная досадная прореха в нашей системе: наличие лишних активов. Мы должны финансировать их, однако игнорировать отсутствие перспективы невозможно, хотя они и являются нашей ведущей силой... — Панталоне красноречиво скользнул спесивым взглядом по лицу Синьоры, с проблеском теневой улыбки заметив, как она тотчас покрылась кривыми трещинами омерзения. — Позволим себе всепокорнейше двинуть в свет всеобщего внимания предложение урезать ряд доверенных лиц ввиду нерезультативности... Господин Пьеро, каков будет Ваш окончательный приговор по сему предмету?       Синьору пробрала мелкая дрожь, нырнувшая в завесу заалевшей кожи. Невыносимая речь Панталоне закончилась. Он заткнулся. Чуть качнулся в сторону Пьеро с предвосхищением, словно надеясь услышать положительный ответ на свое гениальное умозаключение вывести женщину из игры так просто. Какой же он самонадеянно жалкий.       — Вы, как всегда, стоите великой стеной за нашу эффективность. Примите к сведению, коллеги. Продолжайте. — коротко ответил Пьеро, и Синьора с облегчением поняла, что он, возможно, даже защитил ее от Панталоне, если сквозь дебри речи Предвестника уловил угрозу.       По залу разнеслись тихие всплески-вспышки монотонных апатичных смешков.       Синьора задержала дыхание — бунтующая лава ударила в горло сахаром ржавчины. Показалось, что тревожный жар внутри слился с утихшим алым пламенем, и на секунду женщина действительно замерла, пытаясь выхватить из паники слипнувшегося восприятия хоть что-то материальное, что можно было бы сейчас схватить и понять — Крио Глаз Порчи бальзамирует ожоги, а страх — это просто глупый страх и не более.       Она и не заметила, как призрачно коснулась руки Панталоне... Он уже вернулся?!       Синьора резко дернулась, чуть не вскрикнув от отвращения. Да когда он успел доволочить свою речь до конца? Она совсем забыла, что сидит с этим мудаком рядом. Вернее, что он к ней с гордостью, которую не позволяла себе ни одна мелкая бесполезная пешка вроде Панталоне, пересел.       Услышала, как Панталоне сиплым тефровым треском рассмеялся, касаясь ее руки в ответ. Словно загнал в тесьму фаланг ядовитую стружку, переплавляя распаренные пшеничные кости. Пружины, спирали электрической пульсации по сетке червленых капилляров сожгли плоть. Скорее бы конец собрания...       — О, милостивая Дама, не изволите ли Вы пребывать в прискорбном нездоровье? Вид Ваш, признаться, внушает нам некоторые… опасения. — учтиво шепнул Панталоне, но голос его, ехидная ленивая дрожь, поглотилась нарвалом капризно-филигранного звона златых украшений.       Синьора не стала отвечать. Как-то раз Арлекино сказала: «Ему интересны разгоряченные эмоции, которые ты показываешь. Он упивается этим». И ведь Панталоне — почему она задумывается об этой сволочи? — действительно говорит так, словно в яшмовом сиянии, в собственном куполе репетирует речь персонажа. И в словах его нет ничего, кроме обычного лицемерия и симуляции эмоций через выдавливание сладкой интонации. Значит вот почему от так прилип к Синьоре?       Женщина повернула голову в сторону Коломбины. Та воздушно-водянисто говорила о каком-то храме... Ее бурлящий весенне-кристальным подпаленным свечением тонкий силуэт терялся для Синьоры из-за оглушения посторонними мыслями. Панталоне смотрит. Опять.       «Вы верите в Её Величество? Или просто делаете вид, что верите? Иногда кажется, что разницы нет».       Зуд закрался в липкий пух волос, залез под остуженный язык, расплылся диким разрезающим дымом по затылку. Все еще смотрит.       «Вопрос веры не обсуждается. Следующий».       Время томно замедлилось — следующий Дотторе. Запах ртути и пыльного мазута не давал Синьоре дышать. Прохлада, истесанная между Предвестниками, обернулась хребтами раскаленных шипов, покалывая в висках визгом крови. Онемение лизнуло шею, дернуло судорогой сжатую челюсть. Синьора вздохнула: невидимая тряска внутренних органов успокоилась.       По крайней мере, слушать очередной доклад у нее не было никакого желания.       Панталоне резко прервал Дотторе... добавил что-то о чудовищных тратах... «Нет результатов»...       Странно. Она думала, что они друзья.       Синьора внезапно поднялась. Никто не обратил внимания — все были поглощены перепалкой между Дотторе и Панталоне.       Выскользнула в боковой проход, раздраженно понимая, что этот незатыкающийся болван посмотрел на нее насмешливо-тяжело, будто отправив следом за ней высоковольтный буран, сотрясающий стены Заполярного дворца. Или женщину прямо сейчас? Ощущения совсем не смешались — пережали друг друга петлями.       Выдохнула только за дверью. Прислонилась к стене и прижала ладонь к своей груди. Сердце блуждающим нервом каталось где-то в глотке.       Левая рука сама собой сжалась. Холод. Жар. Дым. Она посмотрела на руку — вода. Белесое мерцание — мгновение — ледяная игла.       Когда-нибудь она вобьет сотню ледяных игл в сердце этого полоумного никчемного мальчонки, — он самый бездарный Предвестник — чтобы тот забился в агонии, в которую вводит ее своими издевками.