И гильотины мало

— Риза! Ко мне, Риза! Хорошая девочка, — Джон опустился на колени и погладил бросившуюся к нему через весь двор собаку, та ткнулась носом в его охотничий плащ и радостно завиляла хвостом. Слуга, высокий, крепкий шотландец, сидел у входа на псарню и внимательно осматривал лапы другой собаки. Закончив свое дело, он поднялся на ноги и подошёл к Джону. — Рэмса нельзя брать, сэр, раны ещё не зажили. Надо снова обработать. Гэльский акцент делал речь слуги грубой и резкой, а порой и трудной для понимания, но Джон к подобному уже привык. В ответ он пожал плечами. — Что ж, значит, мы с Ризой и вдвоём справимся, верно, милая? — собака в нетерпении заскулила и завертелась у ног хозяина, подставляя белый бок под ласку. — А старина Рэмс пусть поправляется. — Привести вашего коня? — Нет, Дуглас, я пойду пешком. Только ружьё. — Как скажете, сэр. Слуга развернулся и пошел исполнять поручение. — Славный малый, — голос отца прозвучал так внезапно, что Джон едва не подпрыгнул на месте от неожиданности. Старший мистер Моррин стоял на крыльце в домашнем пиджаке и задумчиво смотрел вперёд, туда, где едва успел скрыться силуэт Дугласа. — Вот уже месяц он у меня служит, и всякий день я все больше убеждаюсь, как разумно было нанять его. — Да, Дуглас очень умело ладит с животными. Мне он нравится, хотя я испытываю странное чувство в его присутствии, — Джон продолжал рассеянно чесать собаку, глядя в ту же сторону, что и отец. — Словно этот шотландец... Право, он слишком благороден для подобной работы, вы не находите? — Кто знает. Может статься, его дед был одним из тех, кто навсегда остался лежать на топях Каллоден. Жизнь привела Дугласа сюда. И он с благодарностью принимает её дары. Как и многие из тех, чье величие теперь похоронено под пластом битвы полувековой давности. Джон невесело усмехнулся. — Боже, храни Шотландию. — Аминь, — старший мистер Моррин еще мгновение постоял в молчании, затем вынул из полы пиджака конверт. — Кстати, о Шотландии. Я должен ехать в Эдинбург. — Вот как? — не сдерживая удивления, Джон обернулся. — Когда же? — Как можно скорее, в течение часа надеюсь отправиться. Нарочный привез письмо, скончался мистер Гордон. Помнишь его? Старый друг твоего деда, был у нас проездом в январе. — Разумеется, помню. Очень приятный джентельмен, осмелюсь предположить, это большая утрата для его семьи. Отец, мне сопроводить вас, быть может? — О, нет-нет, дитя мое, оставайся, насладись охотой, опробуй новое ружье, — мистер Моррин кивнул на оружие, которое вернувшийся слуга передавал в руки Джона. — Моё отсутствие не будет продолжительным, к тому же есть дело, которое я хотел бы тебе поручить. Прежде у отца не находилось поручений для Джона, и тот с почтением склонил голову. — Конечно, papa, я сделаю все, о чем попросите. — Сегодня вечером ожидается приём, я обещал быть там всенепременно, однако теперь, ввиду моего внезапного отъезда, это становится невозможным. Так что я прошу тебя быть гостем вместо меня и принести мои извинения хозяину. Мистер Моррин продолжал держать в руках конверт, пальцы его сжимали бумагу, пожалуй, несколько нервно, однако Джон и предположить не мог, в чем была причина. А когда она ему открылась, чуть не выронил ружье. Иной реакции и быть не могло, ведь отец, сделав короткий вздох, произнес: — Прием состоится в аббатстве Грейвич. После этих слов он немедленно развернулся и вошёл в дом, оставив Джона наедине с этой новостью. Юноша несколько мгновений не находил в себе сил пошевелиться, затем быстро передал ружье обратно слуге и помчался за отцом. Джон был обескуражен, весьма. Имя Эдуарда Грейвича не произносилось в Крэйтон-буш вот уже две недели, с того злосчастного дня, когда хозяин аббатства вернулся в Брикс. Тогда Джон лишь вручил отцу переданный ему сверток и более об Эдуарде не было сказано между ними ни слова. Было тому причиной желание отца пощадить чувства сына или просто стечение обстоятельств, Джон испытывал высшую степень признательности за то, что судьба, наконец, дала ему каплю покоя. Их последняя встреча с Эдуардом всколыхнула слишком сильные чувства, последующая примирения не сулила, и юноша искренне радовался каждому дню, когда имя Грейвича не омрачало ему досуг и мысли. Очевидно, что радость эта была преждевременной. — Отец, помилосердствуйте! — Джон вошёл в кабинет мистера Моррина и, прикрыв за собой дверь, встал перед столом. — Хоть в плуг меня запрягите, но избавьтесь от необходимости быть там! Старший мистер Моррин опустился в кресло и посмотрел, наконец, на сына. В лице его читались напряжение и упрямство, надо сказать, впервые на памяти Джона. — Что ж, можно и в плуг. Но, боюсь, роль мула не придётся тебе по вкусу. Хотя я уже ничему не удивлюсь... Мистер Моррин замолчал, и несколько минут только дрожащее пламя свечей на столе свидетельствовало о присутствии тех, кто тревожил его своим дыханием. — Джон, я не понимаю тебя. Видит бог, я стараюсь, но всякий раз ты меня удивляешь, снова и снова. В голосе мистера Моррина звучали горечь и усталость. Ему приходилось произносить вслух плоды своих невеселых мыслей, что тревожили его долгими вечерами. — Когда ты приехал, меня тревожило, что тебе не понравится жизнь в Бриксе и ты предпочтешь вернуться в Париж. Теперь же меня просто ужасает мысль, что ты не уезжаешь, хоть все здесь тебе противно. Джон шагнул было вперед, желая разубедить отца, однако тот остановил его движением руки. — Нет, позволь мне договорить. Я же вижу, здесь ты сам не свой. Твоё нежелание уезжать внушало мне надежду, что, быть может, тебе просто нужно больше времени, чтобы освоиться. Внушало. Но Джон, что за "Сон в летнюю ночь" ты играешь на подмостках собственной жизни?! Мистер Моррин потянулся за своей трубкой, и в воздухе запахло табаком. Он сделал глубокую затяжку, очевидно, стремясь этим унять сильнейшие чувства, что бушевали внутри. — Твоё поведение с мисс Барнс не оставляет сомнений относительно твоих намерений, ни для ее родителей, ни для общества, что имело удовольствие видеть вас вместе. И я бы радовался этому, прекрасная партия, но ради всего святого, Джон, ты же не любишь её! И не пытайся лгать мне. Слишком отчетливо я помню любовь в глазах твоей матери и уверяю, на мисс Барнс ты смотришь не так. Быть может, дело в выгоде? Джон дернулся как от удара: каким же отвратительным человеком должен был считать его отец, если задумался о подобном. — Нет, papa, клянусь вам. Мистер Моррин смерил сына долгим тяжелым взглядом и, подумав, кивнул. — Да, этому я, пожалуй, готов поверить. Но тогда зачем, Джон? В ответ юноша промолчал, опустив в пол глаза. Мог ли он признаться отцу, что его поведение было следствием порыва, сильнейшего желания досадить человеку, который к судьбе Джона никакого касательства не имел? Что сказал бы мистер Моррин, знай он, что имя честной девушки стало размерный монетой в том пламени, что вспыхнуло от углей, тлевших между Джоном и Эдуардом? Куда предпочтительнее была бы дуэль, чем подобное недостойное поведение. Джон хранил молчание, презирая себя за трусость. И продлись оно чуть дольше, может статься, молодой Моррин и прервал бы его, однако великодушный отец вновь избавил сына от пытки. Честный ответ его бы не утешил, а ложь была не нужна. Старший мистер Моррин тяжело вздохнул. — Что же до твоего очевидного нежелания нанести визит в аббатство, смею предположить, что твоя неприязнь к Эдуарду все же сможет это вынести. Для добрососедских отношений совершенно нет нужды любить человека. Это замечание укололо Джона в самое сердце. Знал бы отец, сколь много сил он приложил для этих добрых отношений. Но этот человек из льда и стали был способен на доброту к кому угодно, только не к молодому Моррину. Старший мистер Моррин отложил потухшую трубку и поднял глаза на сына. Лицо его словно стало чуть светлее, губы тронула тень улыбки. — Дитя мое, мне не хватит слов, чтобы высказать, как сильно ты напоминаешь мне свою мать. Я смотрю на тебя и вижу её страсть, непокорность, её жажду жизни. И у неё было доброе сердце. Поэтому я так свято верю, что и в тебе не было и не может быть злого умысла. И в душе твоей достаточно человеколюбия, чтобы этим вечером посетить приём в аббатстве и засвидетельствовать почтение своему дяде. В руке мистера Моррина блеснули карманные часы, и он, глядя на них, покачал головой. — Мне уже следует отправляться в дорогу, будь добр, позови миссис Патрик. И Джон... Мистер Моррин поднялся на ноги. Отцовские наставления, впервые за двадцать лет звучавшие из его уст столь резко и назидательно, дались ему очень непросто. Джон смотрел на отца, всем своим существом стремясь выразить полнейшую покорность. Пусть то и было притворством. — Я прошу тебя принять решение относительно мисс Барнс. Если твои истинные намерения далеки от матримониальных, теперь самое время признаться себе в этом. Не скрою, если ты отступишься, осуждения не избежать, но оно будет куда суровее, если это продлится, но так и не завершится браком. Подумай об этом, пока будешь наслаждаться охотой. А сейчас дай обнять тебя на прощание. Джон спускался вниз по лестнице, все еще ощущая тепло рук отца на своих плечах. Порой ему казалось, что необходимость столь долгое время жить вдали от него была карой небес, ибо не заслуживал балагур и смутьян Жан Пуатье столь доброго отца. Относительно приёма, что неизбежно должен был состояться этим вечером, юноша иллюзий не питал. Однако оставалась надежда, что последняя его встреча с Грейвичем отпечаталась в памяти Эдуарда так же ярко, как и в сознании самого молодого Моррина. И это поспособствует если не миру, то по крайней мере шаткому перемирию. Пусть и на несколько часов.