И гильотины мало

— Мистер Моррин, как это славно, что вы здесь! А ваш батюшка? О, да, эта ужасная трагедия с мистером Гордоном, такой приятный был человек! Но идёмте же, идёмте, здесь есть один джентельмен, которому я просто обязана вас представить! Как сказала миссис Эллиот... И миссис Грехэм, обладающая уникальной способностью оставаться во главе действа, даже если происходило оно совсем не в ее доме, взяла Джона под руку и повела в дальний конец зала. Юноше только и оставалось, что подчиниться с вежливой улыбкой. Не успев провести в поместье Грейвича и пяти минут, молодой Моррин уже оказался охвачен самыми противоречивыми чувствами. Помятуя о своём прошлом визите, когда жизнь его чуть не оборвалась глупейшим образом на рогах грозного Сида, Джон испытал волнение, едва его лошадь остановилась перед въездом в парк аббатства. Однако в этот вечер сбиться с пути уже не представлялось возможным и самому невнимательному путнику: главная аллея, ведущая от ворот к парадной лестнице, была освещена фонарями в руках у слуг, стоявших вдоль всего пути. И в вечерних сумерках Джон убедился в том, насколько обширны и величественны владения Грейвича, однако, войдя в здание поместья, он был поистине удивлён. Искушённый французской напыщенностью и роскошью, юноша не мог не отдать должное величавой красоте этого старинного родового владения. Белоснежные колонны, высокие потолки, канделябры и портреты искусных художников, что украшали стены, наводили на мысль не о провинциальном доме аристократа, но королевском дворце. Зал, в котором собирались гости, также поражал воображение и размерами, и убранством, однако Джону едва ли представлялось возможным уделить его лицезрению хоть сколько-нибудь продолжительное время, ибо прибыл он на приём одним из последних и его внимания немедленно потребовало общество. Как и миссис Грехэм, большинство из присутствующих поспешило выразить соболезнования в связи с кончиной мистера Гордона, и Джон не мог не усмехнуться про себя этому забавному курьезу: по законам этикета ему надлежало явиться в аббатство Грейвич, известить хозяина о причине, по которой отец не смог приехать, и выразить Эдуарду извинения по этому поводу. Однако же в этом на деле и смысла не было, ведь, как оказалось, уже весь Брикс знал о смерти джентльмена из Шотландии. И Джон, всей душой негодуя против этого бессмысленного протокола вежливости, продолжил отвечать на соболезнования и в то же время искать глазами хозяина, чтобы как можно скорее покончить с этим фарсом. Эдуард Грейвич этим вечером олицетворял собой само радушие и гостеприимство, словно в нем самом воплотились душа и сердце его поместья. Он расхаживал среди гостей, сдержанно, но как будто искренне улыбался и для каждого находил слова приветствия. Столы в зале ломились от угощений, слуги разносили на подносах бокалы с вином и шампанским, и Джон, заприметив наконец светловолосого джентльмена в строгом чёрном фраке, сделал смелое предположение, что, быть может, случись его знакомство с Грейвичем на подобном приёме, все могло бы сложиться совершенно иначе. Хотя и верилось в это с трудом. Эдуард также заметил подзадержавшегося гостя, и, помедлив одно мгновение, неспешно направился в его сторону, попутно не забывая приветствовать гостей. Джон последовал его примеру, чувствуя, что с каждым шагом спокойное до этого сердце все более готово было сбиться с ритма. Несомненно, их последнюю встречу и резкие слова, сказанные друг другу, Эдуард помнил не менее отчетливо, чем сам Моррин, и нового столкновения ждал если не с опасением, то уж конечно без радужных предвкушений. — Мистер Грейвич, добрый вечер. Чудесный приём, - оказавшись перед хозяином поместья, Джон изящно поклонился и посмотрел прямо ему в глаза, без тени стеснения. - Должен принести вам извинения от имени моего отца, к сожалению, он не смог присутствовать здесь сегодня и, я полагаю, причина вам уже известна, раз весь город о ней говорит. В другое время молодой Моррин и сам бы пришёл в восторг от столь изящно соблюденного политеса, однако в то мгновение мысли его были направлены в совершенно иное русло. Стыдился ли Грейвич своего дерзкого порыва тогда, у кареты, или, быть может, предпочитал о нем не думать вовсе, со всей ясностью можно было сделать вывод, что омрачать свой прием он не собирался. Дослушав Джона до конца, Эдуард с благодарностью поклонился и, приподняв вверх бокал, даже чуть улыбнулся. — Благодарю вас, мистер Моррин. Прошу, чувствуйте себя как дома. И удалился, предоставив гостя самому себе. Джон с облегчением вздохнул и потянулся за бокалом шампанского на подносе у проходившего мимо слуги. Умением держать лицо Эдуард Грейвич владел как никто, в этом ему нельзя было отказать. Всем своим видом он дал понять, что не намерен этим вечером сколько-нибудь отступать от правил приличия, и, видит бог, впервые за своё длительное пребывание в Англии Джон Моррин оказался с ним солидарен. Ни цветом одеяния, ни колкостями и остротами не желал он привлечь к себе лишнее внимание, и даже волосы его были стянуты на затылке с особой жестокостью, от чего шея уже не менее часа изнывала от боли, но Джон терпел. Он обещал отцу явиться на этот приём и проявить себя с наилучшей стороны, и если уж сам Эдуард Грейвич не собирался чинить ему в этом препятствия, то уж с собой совладать молодой Моррин готов был вполне. Однако продолжительным раздумиям предаться ему не удалось, ибо именно в это мгновение его заметила миссис Грехэм. Собственно, не имея более никакого занятия, Джон пошёл туда, куда его повела эта вездесущая дама, почти с интересом слушая её рассказ о том, кому именно она хочет представить молодого Моррина. Оказалось, брат её близкой подруги, миссис Эллиот, долгое время жил в Брайтоне и к несчастью прошлой зимой преставился. И теперь его сын, очень приятный молодой человек, внезапно приехал, чтобы навестить свою тетушку, а поскольку та была приглашена в аббатство Грейвич, то приглашение распространилось и на него. Именно с этим джентельменом и желала познакомить Джона миссис Грехэм. — Мой дорогой мистер Моррин, уверяю вас, это приятнейший юноша. Оказывается, он бывал в Париже, и уж конечно я упомянула вас. Ему будет крайне любопытно быть представленным вам. А вот и он, стоит в компании барышень. Ну разумеется, дамы от него в восторге! Мистер Томас Росс расположился у фортепьяно в окружении двух мисс Барнс и своей кузины, мисс Эллиот, и что-то рассказывал, вызывая у дам дружный смех. Это дало Джону короткое время рассмотреть его прежде, чем миссис Грехэм успела представить друг другу молодых людей. На первый взгляд Томас Росс был как будто приятен и обладал той счастливой внешностью, что сразу располагала к себе. Средний рост, мягкие черты лица и приятный смех делали этого молодого человека привлекательным и даже красивым. Однако куда более любопытные черты его были скрыты глубже. Едва Джон поймал на себе взгляд его серых глаз, сразу же ощутил желание отвернуться. Мистер Росс смотрел внимательно, с любопытством, но более всего ощущалась та степень оценивания, с которой воззрил он на собеседника. Продлилось это, однако, всего секунду. — Приятно познакомиться, мистер Моррин. Эта прекрасная мисс мне уже многое о вас поведала, - лукавый взгляд Росса, брошенный в сторону мисс Барнс, заставил девушку улыбнуться и покраснеть. — Это верно, что вы долгое время прожили в Париже? Молодой Моррин и до приезда в Англию более ценил открытую шутливость, нежели чопорную сдержанность, и вне всякого сомнения манера держаться, которую демонстрировал Росс, должна была сблизить молодых людей. Но что-то в этой привлекательности настораживало Джона. В ответ на вопрос он кивнул и чуть улыбнулся. — Всё так, мистер Росс, сведения ваши верны. — Что ж, в таком случае, дамы, могу заверить вас, для общества мистер Моррин бесценное приобретение. Французы прекрасно сведущи в разного рода развлечениях, более, чем англичане. И Росс, усмехнувшись, салютовал своим бокалом Джону, предоставив дамам возможность вдоволь пожеманничать и отдать должное этой остроте. Моррину доводилось слышать в обществе и более неуместные шутки, подобное никоим образом его бы не тронуло, но эта усмешка, столь неискренняя, хищная, наглая, она словно выдала на миг истинную натуру это уважаемого джентльмена. Многим случается неудачно шутить, и это прощается, как безобидная вольность, но Джон готов был поклясться, что глаза Росса остались холодными, серьёзными, и шуткой его слова сочли все окружающие, кроме него самого. Менее всего желал Моррин искать смысл в словах этого человека, лишь чувствовал всей душой, что Росс ему совершенно не нравится. И что было досадно, казался знакомым, будто им случалось встречаться прежде, но Джон не сомневался: подобную отталкивающую личность он бы запомнил. Не желая далее участвовать в этом разговоре, Моррин обратился к мисс Барнс с вопросом о здоровье её отца, поскольку не заметил его среди гостей. Между ними состоялся короткий обмен любезностями, мисс Барнс посетовала на то, какая это пренеприятнейшая вещь, подагра, и что она пришла бы в полное уныние, если бы подобный недуг мешал ей развлекаться и танцевать. При этом девушка бросила на Джона взгляд, полный восторга и игривости, давая тем самым понять, что он остаётся ее танцевальным партнёром. Винить мисс Барнс в подобной уверенности не посмел бы никто, и молодой Моррин менее остальных: именно по его вине девушка тешила себя надеждой на то, чему не суждено было сбыться. Меж тем Джон не склонен был идеализировать её чувства, по всей видимости, истинной влюблённости у мисс Барнс к кавалеру не было. И все же Джон желал развеять её чаяния как можно скорее. От необходимости делать это сию же секунду его избавила подошедшая к ним миссис Эллиот, дама высказала предположение, что её племянник прекрасно проводит время, и Росс, приторно улыбаясь, немедленно подтвердил слова тётушки. Это была возможность для Джона откланяться, что он и сделал, всем естеством своим радуясь обретенной свободе. Чтобы ни с кем более не разговаривать, Моррин сделал вид, что внимательно изучает портреты на стенах, хотя прежде живопись навевала на него лишь скуку. Единственная картина, и впрямь привлекшая его внимание, была портретом семьи Грейвич, расположенная прямо над рядом стульев для гостей вдоль стены. Писался он давно, судя по тому, что Эдуард на картине был совсем ещё дитя. Джон приблизился и всмотрелся в черты маленького светловолосого мальчика. Так странно было ему осознавать, что когда-то и этот человек был ребёнком, который плакал, смеялся, любил родителей и наверняка был милым и кротким. А, быть может, наоборот, шаловливым и непослушным, как и сам Джон. И сколь многое в судьбе человека влияет на то, каким мужчиной он становится, какие черты из детства бесследно исчезают. В своих раздумьях Джон Моррин провел продолжительное время, даже не заметив, что на сцене в углу зала уже начал устраиваться оркестр, а молодёжь загалдела в предвкушении танцев. — Мистер Моррин, прошу вас, идёмте, вы нам совершенно необходимы, — кажется, эта женщина вознамерилась стать его ангелом-хранителем на этот вечер. Как бы то ни было, но вновь Джону пришлось следовать за миссис Грехэм, чтобы, как она просила, подтвердить миссис Лукас, что ужасные новости о мистере Гордоне - истинная правда. Проходя через толпу гостей, мысленно Джон молился о том счастливом часе, когда можно будет распустить проклятый, страшно давящий на затылок хвост, вскочить на коня и унестись прочь от этого места и людей. С грустью думалось ему, что давно он не был так счастлив, как этим утром, бродя с собакой по охотничьим угодьям отца. Минуя тот самый угол с фортепьяно, где состоялось его знакомство с мистером Россом, Джон отметил, что компания во главе с его новым знакомым по-прежнему остаётся там, правда, теперь к ним присоединились ещё несколько дам и джентльменов. Не имея ни малейшего интереса относительно предмета их беседы, Моррин отвернулся, продолжая следовать за миссис Грехэм, однако в компании его заметили. — Мисс Барнс, похоже, покинувший нас мистер Моррин все же решил вернуться, это очень здраво, верно? - голос Росса прозвучал насмешливо и достаточно громко, чтобы лишить Джона возможности ускользнуть. Сделать вид, что не слышал этого высказывания в свой адрес, Моррин уже не мог, однако тон, которым оно было произнесено, его покоробил. Но не желая искать ссоры, все же обернулся и подошел. Миссис Грехэм даже не заметила, что её юного спутника окликнули. Джон же, вновь оказавшись в этой компании, был немало удивлён, обнаружив, что среди присоединившихся джентльменов стоял и Эдуард Грейвич. Хотя что могло быть естественнее для хозяина, чем участие в беседе с гостями? Томас Росс, вальяжно прислонившись спиной к фортепьяно, протянул руку и указал на фигуру Джона, оказавшегося теперь напротив него. — Думаю, что мистер Моррин сможет подтвердить мои слова, ведь двое свидетелей - это куда надёжнее, чем один. Что скажете, мистер Моррин? Джон пожал плечами. — Не берусь ответить, пока мне неведома тема вашей беседы. — О, самая для вас близкая, Париж и варварство, потрясшее его улицы. Господа и дамы, собравшиеся здесь, кажется, сомневаются в моих словах, однако я настаиваю на том, что никогда прежде Франции не случалось быть столь жалкой, как при республике. Моррин почувствовал, что теряется. Менее всего готов он был говорить на подобную тему здесь, к тому же его сочувствие идеям республики могло понравиться далеко не всем. Однако юношу задевало то, с какой уверенностью говорил Росс, будто иного мнения и быть не могло. — Боюсь, что ответ мой не добавит мне популярности у собравшихся, но я не нахожу в республике ничего жалкого. Эдуард, стоявший до этого с почти скучающим видом, поднял на Джона глаза, остальные господа зашептались между собой, дамы же хранили молчание, кажется, более интересуясь исходом этого разговора, нежели содержанием. Росс чуть наклонил голову вбок, уже не скрывая интереса, с которым он оценивал Джона Моррина. — Вот как... Вы что же, сэр, сочувствуете этим убийцам монархии? Этим мужланам, пролившим столько благородной крови? Я поистине потрясён. — Полагаю, есть большая разница между убийцами и идеями, которыми они руководствуются. Я не поддерживаю кровопролитие, однако борьба за равенство и братство несёт в себе благое начало. Джон смотрел на Росса без тени улыбки. Неприязнь к этому человеку начинала приобретать новую форму, ибо Моррину всегда были глубоко противны циники. И все больше крепло чувство, что им доводилось встречаться прежде. Слова Джона были приняты свидетелями этой баталии с одобрением, и Россу это пришлось совсем не по душе. Он явно не был настроен уступать. — Право же, мистер Моррин, вас послушать — так вы готовы были бы и сами идти умирать на баррикады ради этих идей. — Возможно, если бы моя смерть что-то значила. — Ха, ну это прелестно. Что ж, одна революция уже принесла Франции то равенство, за которое вы ратуете. Правда, вы тогда явно были ещё младенцем. Но, быть может, вам в следующий раз повезёт... Росс улыбался, наслаждаясь каждым словом, которое произносил. Был ли он и впрямь столь убеждён в своей правоте или всего лишь желал не дать Моррину одержать верх, приёмы им использовались далёкие от достойных. Однако прежде, чем Джон нашелся, что ответить, прозвучали слова совершенно иного человека. — Я думаю, все здесь собравшиеся согласятся с тем, что умереть за идею, какой бы она ни была, куда достойнее, чем высмеивать её, находясь вдали от опасностей и лишений. Это было сказано негромко, просто и с таким чувством собственного достоинства, что Джон в первое мгновение даже не смог уразуметь, что произошло. А затем повернул голову и поймал глубокий и серьезный взгляд голубых глаз. Это и было самое верное подтверждение того, что Эдуард Грейвич сумел поставить на место выскочку Росса. Грейвич, однако, не желая более привлекать внимание и продолжать беседу, повернувшую в столь неожиданное русло, заметил, что очень невежливо с его стороны заставлять всех ждать танцев, дал знак оркестру начинать и тут же пригласил мисс Эллиот на первый котильон. Джентельмены по всему залу немедленно последовали его примеру. Джон Моррин все еще пребывал в состоянии крайнего изумления, менее всего мог он ожидать, что когда-либо случится невообразимое и Эдуард Грейвич едва ли не выступит в его поддержку. Однако не ожидал подобного и Томас Росс, в первое мгновение он словно бы лишился дара речи, но долгое размышление явно не было частью его натуры. К тому же ему немедленно представился новый случай обойти Моррина. Мисс Барнс, едва Эдуард объявил о начале танцев, тут же повернулась к Джону. — О, мистер Моррин, помните, как у миссис Грехэм мы с вами танцевали первый котильон? Это было удивительно. — Да, я помню, мисс Барнс. И мне крайне досадно, что сегодня я не смогу быть для вас таким же блестящим кавалером. Увы, я не настроен на танцы в этот вечер. Видит бог, Джон мечтал о том, чтобы это прозвучало как можно мягче, он совершенно не склонен был проявлять грубость, но мисс Барнс, судя по всему, почувствовала себя оскорбленной. Однако её внимание немедленно отвлек на себя Томас Росс. — Мисс, не окажете ли честь подарить мне два первых танца? — Росс галантно поклонился, уверенный, что ему не откажут, и был, разумеется, прав. Мисс Барнс приняла смену кавалера с лёгкостью даже большей, чем этого можно было ожидать, и милостиво улыбнулась Россу, а тот повел её к уже выстраивающимся парам, чрезвычайно довольный собой. На том Джон Моррин мог бы и поставить точку, разумно полагая, что более его намерения в отношении мисс Барнс никого не введут в заблуждение, хотя, теперь правильнее было бы говорить о полном отсутствии этих намерений. Но совсем об ином думал в это мгновение Джон. Мысль о том, что с Россом они прежде были знакомы, весь вечер не давала ему покоя, и теперь, глядя, как молодой человек ведёт мисс Барнс через зал, Джон каждой гранью своего разума чувствовал, что тайна кроется где-то на поверхности. Пары выстроились, мистер Росс и мисс Барнс друг другу поклонились, и, выпрямляясь, джентельмен резко тряхнул головой, откидывая со лба каштановую прядь вьющихся волос. В это мгновение Джон поймал его злой, насмешливый взгляд, и ощутил, что ноги готовы подкоситься. Отступив назад и прижавшись спиной к стене, Моррин из последних сил пытался сохранить невозмутимое лицо, но бешеный поток мыслей кружил ему голову, возрождая в памяти картины полугодовой давности. Теперь он вспомнил. Вспомнил тот вечер в Париже на Рю де Монье, когда он вышел из таверны в компании приятелей, пьяный вусмерть. Вспомнил подворотню и внезапный удар, от которого оказался на земле, пьяный смех над головой, неправильные жаркие прикосновения тех, с кем едва ли четверть часа назад он вместе пил, пел и говорил о свободе. Вспомнил, что тело его , несмотря на боль, отзывалось и этим ещё более раззадоривало пьяных насильников. Вспомнил, как пришёл в себя дома, как неимоверно стыдно было ему перед бабушкой и дедушкой, как скрывал свои ссадины на бедрах, предпочитая забыть о случившемся, словно этого и не было. Вспомнил, что, как последний трус, ухватился за возможность уехать к отцу, не ради сыновьих чувств, а чтобы оказаться подальше от места, где с ним сотворили насилие. Где он осознал, что мужское прикосновение принесло ему удовольствие. Отчетливо, ясно, как внезапная вспышка в ночи, вспомнилась ему грязная улица, собственное избитое тело и тот, кто едва овладев им, более остальных упивался властью. И как, разгоряченный и вспотевший, резким движением головы отбрасывал он со лба свои вьющиеся каштановые пряди.