И гильотины мало

— "Делать то, что доставляет удовольствие — значит, быть свободным". Браво, месье, в каком мире вы живёте?! Пожелтевший от времени лист, вырванный одним движением из книги, был смят и отправлен в камин. — "Утром я составляю планы, а днём делаю глупости". Гений. Несомненно, вы гений. И новая страница безжалостно отправлена в огонь. — "Свобода — это не то, что вам дали, а то, что у вас нельзя отнять". О, да ну вас к чёрту, месье Вольтер! Книга с силой захлопнулась, и весь том ни в чем не повинного философа отправился в камин, пламя вспыхнуло и разгорелось ярче, а Джон Моррин рухнул в кресло, словно обессиленный, и закрыл глаза. Что мог знать Вольтер о жизни и смерти? Что ведомо ему было о свободе? Чего стоила его мудрость в глазах юноши, чей мир в одночасье обернулся адом кромешным? Джон едва ли мог себе представить, каким чудом удалось ему дождаться конца злосчастного приёма в поместье Грейвича. Коня к дому он гнал так, словно за ним гнались злые духи, а, влетев в свою спальню, рухнул на постель как был, в одежде, и забылся тревожным сном. Утро не принесло облегчения, проснулся Джон совершенно больным. Ему оставалось лишь благодарить небеса за то, что отец отбыл в Шотландию и не видел теперь то плачевное состояние, в котором пребывал его сын. Целый день юноша не мог заставить себя притронуться к еде, тело горело будто в лихорадке, и дабы найти хоть каплю покоя, Джон бродил в одиночестве по окрестностям Крэйтон-буш, ведя с самим собой разговор, полный боли и самобичевания. Лишь сумерки и наступление ночи загнали его в дом. Какому священнику хватило бы человеколюбия, чтобы выслушать подобную исповедь, и не дрогнуть? И память так услужливо молчала, тая в себе события, о которых лучше не вспоминать. Джон почти поверил в то, что случившееся в декабре на Рю де Монье - лишь дурной сон, но увы, провидение в лице Томаса Росса наказало его за столь долгую ложь самому себе. И хоть надругательство над его телом теми, с кем он делил мысли и вино, было совершенно чудовищным, куда более пугал Джона экстаз от чуждых ему прежде, развратных прикосновений. Удовольствие, рождённое содомским грехом, несло в себе не просто бесчестие, но прямой путь на плаху. И к гильотине или, быть может, петле, будто последний проводник, Моррина мог привести Томас Росс, человек столь же виновный, но более удачливый. — Дьявол! — не в силах долее оставаться на месте, Джон вскочил на ноги и зашагал по кабинету отца, где так счастливо теперь укрылся от посторонних глаз. Вольтер, принесенный в жертву его бурной несдержанности, уже догорел в камине и был единственной книгой, что Моррин привез с собой из Парижа, а жечь книги отца у юноши не поднялась бы рука. Поэтому ему только и оставалось, что бродить вокруг кресла и припадать губами к бокалу с красным вином. Узнал ли его Томас Росс? Сомневаться в этом не приходилось, не так много времени прошло с декабря, к тому же теперь, зная все, Джон с горькой очевидностью осознал, к чему было это хищное любопытство в глазах Росса. Вне всяких сомнений, он знал, что тот, кого теперь представляют как мистер Джон Моррин, был Жаном Пуатье, жертвой его пьяных желаний и несдержанной похоти. Но жертвой ли? Джон сделал ещё глоток и поморщился: крепкое вино ост-индийской торговой компании более подходило для грубых моряков, нежели английского аристократа. Но то было не важно, ибо в это мгновение Джону были безразличны вкусы и изыски. Оставалось уповать, что Росс не станет говорить в обществе о том, что и его самого могло очернить, в конце концов, он не производил впечатление человека, готового пожертвовать выгодой. Однако, случись обратное, судьба Джона оказалась бы крайне незавидна. Нет, совсем не смерть страшила его, но позор, несмываемый позор, который затронул бы и отца здесь, в Англии, и чету Пуатье по ту сторону Ла-Манша. А если возможно было бы предположить, что Томас Росс до конца дней своих останется нем как рыба, мог ли Джон столь же уверенно думать о себе самом? Его порочные наклонности, открывшиеся при крайне неприглядных обстоятельствах, и не одному ему, наклонности, столь не угодные и обществу, и богу, рано или поздно взяли бы верх, как бы осторожно Джон их в себе ни хранил. Против воли своей не раз за прошедший день возвращался он к воспоминаниям того вечера на Рю де Монье и вынужден был признать, что, пусть отчасти то была и пьяная слабость от выпитого вина, но большей страсти и жажды удовольствия не приходилось ему испытывать ни до, ни после. — Господи, помоги мне... — воистину, молодой Моррин готов был молиться кому угодно, в глубине души прекрасно осознавая, что это не поможет. Старший мистер Моррин и предположить не мог, насколько был прав в том, что противился возможному браку сына с Гертрудой Барнс. Джон действительно не был в неё влюблен, но истина, в которой юноша с трудом готов был признаться и самому себе, заключалась в абсолютной невозможности для него воспылать чувством к девушке. Он флиртовал, рисовался, делал дамам комплименты, шутливо обвинял их в том, что они коварством похитили сердце пылкого юноши, но то была лишь игра, всегда игра того, кто отказывается впускать в собственное сердце правду. Чувства, что родились в нем в тот ужасный декабрьский вечер, лишь подтвердили то, о чем он и прежде подозревал, но никогда бы себе не признался. Тем сильнее было желание Джона умчаться прочь и не вспоминать более о сладкой истоме, что даже сквозь боль и унижение захватывали тело и разум. Миновали счастливые полгода притворства, праведной лжи самому себе, но теперь с этим было покончено. Внезапно часы, стоявшие возле камина, начали гулко бить, и Джон, словно очнувшись ото сна, поднял на них глаза. Уже было девять вечера, день промчался в этой бесконечной битве с самим собой, но не принёс и капли того умиротворения, о котором мечталось. Стук в дверь застал Джона врасплох, он совершенно забыл о том, что в доме ещё оставались слуги. Миссис Патрик вошла в кабинет, едва получив дозволение, и неодобрение в ее взгляде лучше всяких слов давало понять, что именно она думала о самоуправстве хозяйского сына в покоях старшего мистера Моррина, пока тот отсутствовал. Однако мнение своё она оставила при себе. — К вам мистер Грейвич, сэр. Его пригласить? Более неожиданного визитера в эту пору и представить было нельзя. Джон замер на месте, едва ли осознавая, что именно сказала ему экономка, но та, очевидно, решила, что винная бутылка, стоявшая на столе, пагубно сказалась на сознании молодого хозяина, поэтому решила ему помочь. — Пригласить его в музыкальный зал, сэр? Здесь не прибрано, а в гостиной не горят свечи... Джону потребовалось не менее минуты, чтобы ответить. — Ммм, да, благодарю, миссис Патрик. Конечно, в музыкальный зал. Передайте, что я сейчас буду. Экономка быстро присела и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь, а Джон посмотрел вокруг себя. В кабинете действительно было не прибрано, ведь целый вечер юноша не впускал сюда горничную. Да и сам облик молодого хозяина был далек от презентабельного: сюртук сброшен на пол около кресла, рубашка на груди развязана, жилет едва ли застегнут на все пуговицы. Джон попытался оправить на себе одежду и хоть немного пригладить волосы, которые пышной копной теперь лежали на его плечах. В этот вечер даже сам мистер Грейвич не стоил того, чтобы ради него стягивать их лентой. В Крэйтон-буш был установлен определённый порядок относительно света в поместье, старший мистер Моррин настаивал на том, чтобы его зажигали лишь там, где проводит время хозяин. Именно поэтому ни в гостиной, ни в остальных комнатах свечей в этот день не было, ведь Джон туда не заходил. И лишь в музыкальном зале, в память о покойной Марии, свечи горели всегда. Туда молодой Моррин и направился, на ходу застегивая помятый жилет. На пороге в зал его встретила миссис Патрик. — Мистер Грейвич ожидает вас, сэр. Я приказала Сенди подать туда ваше вино и два бокала, — взгляд экономки строго оценил вид молодого хозяина, и она лишь коротко вздохнула, очевидно, смиряясь с тем, что было не в её власти. — Я ещё нужна вам, сэр? — Нет, миссис Патрик, благодарю вас. Джон дождался, пока экономка скроется в конце коридора, и лишь затем вошёл в зал. Эдуард расположился поодаль от фортепьяно, на диване, однако взгляд его задумчиво гулял по клавишам. При появлении Джона он поднялся, и одного взгляда хватило молодому Моррину, чтобы оценить безупречность его внешнего вида, особенно в сравнении с хозяином. Светлый летний сюртук без единой складки и белые перчатки, аккуратно сложенные на диване, в иной день повеселили бы Джона своей чопорностью, но в ту минуту он лишь заметил про себя, что сам ни за что не надел бы перчатки летом. — Мистер Грейвич, рад видеть вас. Чем обязан вашему неожиданному визиту? — Благодарю вас, что согласились принять в столь позднее время, — Эдуард изящно поклонился и, взяв с дивана сверток, который Джон только в это мгновение заметил, протянул его Моррину. — Я вновь вынужден просить вас выступить посыльным для вашего отца, этот пакет ему доставили с Пилигрима. Передавая пакет в руки Джону, Эдуард бросил быстрый взгляд на его лицо, и тут же вновь отвел его. Моррин, несколько секунд подержав сверток, решил не сдерживать своего интереса, тем более, что сил на это у него попросту не оставалось. — Но отец возвращается уже послезавтра. Стоило ли утруждать себя вечерней поездкой, ведь вы могли бы подождать и передать ему пакет лично в руки. Какой бы ответ ни рассчитывал получить Грейвич, подобного он точно не ожидал, поэтому замешкался и даже растерялся. А Джон подумал о том, что, пожалуй, и тогда, на пастбище, Эдуард не казался ему столь настоящим, как теперь. — Что ж... Вы правы, это было не к спеху. Но я все же решил приехать в Крэйтон-буш сегодня, желая застать вас одного, — Джон, наконец, поймал на себе взгляд голубых глаз, достаточно долгий, чтобы прочесть в них решимость. — Мистер Моррин, я приехал принести вам свои извинения. За резкость и вольность, что я позволил себе тогда, у кареты. Вы действительно могли за подобное бросить мне вызов, я и сам бы не сдержался, обратись ко мне кто-либо подобным образом. И, конечно, ваши намерения относительно мисс Барнс меня совершенно не касаются, вы правы. Джон слушал это откровение и не знал, верить ли своим ушам, что внимали этому тихому, но уверенному голосу, или глазам своим, что читали во взгляде Эдуарда едва ли не раскаяние. И неужто гордый хозяин аббатства Грейвич снизошёл до того, чтобы самолично принести извинения столь неприятному для него Джону Моррину. Или, быть может, не настолько и неприятному. Джон слушал Эдуарда, с горечью думая о том, сколько радости подобный его визит принес бы, случись он всего двумя днями ранее. Когда не было ещё ни Томаса Росса, ни нахлынувших воспоминаний, ни мук совести. А, меж тем, именно теперь, в это чертовски непростое время, к Джону пришло осознание того, насколько незаслуженно было его предубеждение по отношению к Грейвичу, который, при всей своей гордости и сдержанности, сделал для Моррина куда больше, чем иные хорошие знакомые. И это извинение, которое уж конечно далось Грейвичу непросто, стоило дорого, очень дорого. Закончив свою речь, Эдуард воззрил на Джона в ожидании ответа, а тот искал и не находил нужных слов. Слишком многое было сказано наедине с собой, слишком болезненным оказался момент, который Грейвич выбрал для извинения, и Моррину пришло на ум лишь одно подходящее для ответа действие. Он подошел к столу, где горничная Сенди оставила поднос, налил в бокалы алую жидкость из бутылки и, взяв один в руку, жестом указал Грейвичу на второй. — Вино ост-индской торговой компании, мистер Грейвич. Полагаю, вино отца лучше других послужит для скрепления нашего примирения, — не дожидаясь, пока изумленный гость найдётся с ответом, Джон просто взял его бокал в руку и салютовал, приглашая присоединиться. — Выпьете со мной, Эдуард? И улыбнулся, открыто и игриво, как умел один лишь Джон Моррин в целом мире. Или, по крайней мере, по эту сторону Ла-Манша. То была уникальная способность сиять, даже если на душе скреблись кошки или, что было вернее, лютой тоской завывали ледяные ветры страха и безысходности. И в это мгновение сердце юноши дрогнуло, ибо Эдуард Грейвич улыбнулся ему в ответ. Джон уже видел эту улыбку, на пастбище, когда Грейвич усмирял непокорную лошадь. И Моррина поразила до глубины души та перемена, что случилась с Эдуардом, неизменно холодным и даже порой суровым. Теперь же, глядя на своего гостя, Джон готов был поклясться, что чувства, заставившие Эдуарда улыбнуться, будто сделали того лет на десять моложе. Черты его смягчились, лицо просветлело и даже глаза наконец засмеялись. Перед Джоном стоял юноша, рано ставший мужчиной и вынужденный преждевременно отказаться от шальной беззаботности. Долг и обязательства рано легли на плечи Грейвича и заставили стать тем, кем он был в глазах общества. Джону Моррину довелось, пусть и мельком, увидеть его настоящие черты, и от этой мысли юноша на миг забыл о собственных невзгодах, пораженный своим открытием. Знал ли старший мистер Моррин о скрытой натуре своего зятя? Знал без сомнения, иначе не дорожил бы его дружбой так сильно. Эдуард принял бокал из рук Джона, и тот вновь отсалютовал гостю своим бокалом. — Полагаю, тост за прощение и примирение здесь будет уместнее всего. — Вы правы, — Грейвич поднес бокал к губам, но внезапно остановился. - За прощение гордецов и примирение нравов. Опустевшие бокалы недолго занимали их руки, Джон потянулся за бутылкой. Эдуард ни словом, ни жестом не высказался против. Более того, он предложил следующий тост. — Я бы хотел выпить за вашего отца, Джон. Он верил, что рано или поздно перемирие между нами случится, и, признаюсь, я жалею, что не внял ему раньше. Я знаю, что вчера на приеме вы не испытывали особенной радости, однако ваша верность сыновьему долгу восхищает. Я дурно думал о вас, Джон, простите меня за это. Джону было невообразимо странно слышать свое имя из уст Эдуарда, прежде тот лишь единожды обратился к нему, используя французское имя, и тёплых чувств у Моррина это не вызвало. В отличие от настоящего момента. И хоть упоминание приема, принесшего Джону тьму неприятных чувств, несколько омрачило настроение Моррина, ему все же нравилось слушать гостя. Его голос был приятен и певуч, что прежде от внимания Джона ускользало. Эдуард, почувствовав, что несколько отдалился от темы, чуть прочистил горло и поднял бокал. — За старшего Джона Моррина. Джон не без удовольствия последовал примеру Грейвича. Терпкость вина уже не казалась ему неприятной. — Раз уж сегодня вечер всепрощения, думаю, и мне стоит извиниться перед вами, сэр, - Эдуард поднял глаза на Джона в недоумении, и Моррин поспешил объясниться. — Вы с отцом были несомненно правы, мое поведение в отношении мисс Барнс заслуживало осуждения. А я, как упрямый мальчишка, делал наперекор, не только вам, но и собственной природе. Я желал насолить вам, Эдуард, это было непростительное ребячество. Так и не сумев закончить свою мысль тостом, Джон просто поднес бокал к губам. В этот раз Эдуард не спешил следовать за ним. — Так мисс Барнс не предстоит сделать вас счастливейшим из смертных? Джон замер. Показалось ли ему или в голосе Грейвича и в самом деле звучал отголосок надежды, но вопрос был задан и требовал ответа. Джон невесело усмехнулся. — Сомневаюсь, что это по силам хоть какой-нибудь мисс. Произнося это, Джон немедленно пожалел о своём проявлении слабости, слишком опасно это было. В конце концов, откровенность с самим собой не должна была усыплять бдительность. Но в лице Эдуарда не отразилось ничего, что указало бы на его излишнюю проницательность, он лишь печально улыбнулся. Следовало сменить тему беседы, и Джону на ум пришёл вопрос чрезвычайно дерзкий, однако, способный увести от опасности. — Я хочу спросить вас... И прошу заранее прощения, если оскорблю, но моё любопытство не даёт мне покоя. На приеме у миссис Грехэм вам пришлось не по вкусу мое музицирование, и насколько я мог видеть, вы даже покинули дом миссис Грехэм раньше времени. Почему? Джон прекрасно понимал, что рискует, касаясь этой темы, открытость и приветливость Эдуарда могли не выдержать такой наглости. Однако Моррин не желал осторожничать, ведь иного случая спросить об этом могло и не представиться. Грейвич, казалось, окаменел. Он стоял, глядя на свой бокал и даже чуть побледнел, однако его молчание казалось Джону добрым знаком. То было правдой. — Вы ошибаетесь, не ваше музицирование вынудило меня уйти. Должен сказать, что ваша игра, напротив, доставила мне массу удовольствия, — Эдуард поморщился и чуть прикрыл глаза прежде, чем продолжить. — Меня смутила лишь песня, что вы выбрали для исполнения, ирландская баллада. Не стану докучать вам подробностями, но слишком долго она навевала на меня грустные воспоминания. Я уже давно не брался за её исполнение... — Вы поёте? — от изумления Джон даже забыл о вежливости. Этот вечер был полон чудес, несмотря ни на что. Грейвич чуть улыбнулся. — Право, это пустяки. Совсем немного, до вашего таланта мне далеко. Но эта баллада долго была предметом моих упражнений, не скрою. Вино и внезапно приятные чувства горячили кровь Джона, все менее задумывался он о приличиях и осторожности, делая шаг, он уже готов был сделать новые два. В случае фиаско терял он не много, зато приобретал бесценное. Именно поэтому, не сомневаясь ни на йоту, он шагнул назад, к фортепиано, открыл крышку, обнажая клавиши, и взял ноту. Инструмент протяжно застонал, отзываясь на движение пальцев. Джон поднял глаза и широко улыбнулся Эдуарду. — Я готов поверить, что моя игра вас порадовала, если окажете честь и продемонстрируете свою. Какова была вероятность того, что в этот вечер Эдуард Грейвич решит навестить Джона Моррина? Ничтожна. Каковы были шансы на то, что он пожелает принести извинения? Несущественны. Была ли хоть одна возможность для Джона Моррина увидеть, как Грейвич добровольно садится за фортепьяно? Одна на миллион. И в этот вечер она случилась. Джон облокотился на крышку фортепиано, еще не веря своим глазам, в то время, как Эдуард, расстегнув на себе сюртук, дабы облегчить движение рук, сел перед черно-белым панно клавиш. Пальцы его в нерешительности зависли в воздухе и надавили, беря первую ноту. Мелодия угадывалась сразу, и Моррин не без восхищения отметил, что Эдуард брал куда более сложные аккорды, чем те, которыми обходился сам Джон. Однако все это было лишь тенью того, что испытал Моррин, услышав голос Грейвича. Нет, на подобное он вовсе не рассчитывал, пение Эдуарда не входило в его дерзкий план, меж тем оно зазвучало, полилось звонким бархатным потоком, обволакивая единственного слушателя. И Джон мог лишь чувствовать, что губы его сами собой растягиваются в улыбке.

When two lovers meet down beside the green bower

When two lovers meet down beneath the green tree

When Mary, fond Mary, declared to her lover

"You have stolen my poor heart from the Banks of the Lee".

Незамысловатые слова баллады лились и переливались, соединяясь с музыкой, и это само по себе могло бы вызвать неописуемый восторг, однако Джон, справившись с первым потрясением, с каждой минутой все меньше следил за песней и все более погружался в созерцание исполнителя. Эдуард был прекрасен. Нет, его привлекательной внешности Джон и прежде отдавал должное, пусть и без восторга. Но теперь, глядя на изящную линию губ, чистый лоб и удивительно глубокий взгляд глаз, казавшихся в эту секунду небесными, Джон внезапно ощутил, что прежде был слепцом, а нынче прозрел. Прозрел и увидел, как отливают золотом волосы в свете свечей, как восхитительно движутся плечи, поднимаясь и опускаясь в такт рукам. И как романтически одинок человек, сидевший в это мгновение за фортепьяно, сколь глубока и многогранна его натура и безгранично прекрасны душевные качества. Как много времени было потрачено впустую, и лишь оказавшись на краю, Джон огляделся и увидел истину. Он ведь бежал, бежал из Парижа, от воспоминаний и искушений, лелея надежду, что ни одна тень прошлого не накроет его нынешний небосклон. И за своей взрощенной с особой тщательностью неприязнью к Эдуарду Грейвичу не сумел он распознать притяжение, сильнейшее и неотвратимое. То, от чего бежал Джон, в итоге оказалось прямо перед ним, ибо бегство его с самого начала было лишь от самого себя. Эдуард взял последний аккорд, звук струн повис в воздухе, постепенно затихая, и аккуратные пальцы закрыли клавиши крышкой. Джон наклонился ближе, так что Грейвич, приподняв голову, оказался совсем близко от него. Голубые глаза расширились. — Потрясающе, — Джон едва различил свой собственный шепот, теряя его в выдохе, и подался вперед ещё. Расстояние между ними почти исчезло. Губы Эдуарда чуть разомкнулись. — Джон, я... — но договорить ему не позволили: Моррин, уничтожая расстояние, накрыл его губы своими. И здесь уже не стоял вопрос о риске и возможных потерях, на кону было все. Абсолютно все. Сердце Джона едва не провалилось в бездну в эту секунду, а потом немедленно воспарило, ибо он почувствовал, как Эдуард отвечает на поцелуй. Как робкое, почти невинное прикосновение перерастает в связь крепче шёлка, ведь именно такими на ощупь были губы Грейвича. Джон потянулся пальцами к щеке Эдуарда, желая прижаться ещё сильнее, и в это мгновение Грейвич разорвал поцелуй. Всего секунду смотрели они друг на друга как пьяные, затем Эдуард отпрянул и вскочил на ноги. В лице его читались ужас и неверие. — Нет. Нет, я не могу... Джон как завороженный смотрел, как пятился Грейвич, отступая назад, как потемнели и налились кровью губы, вкус которых юноша до сих пор ощущал на своих. Эдуард наощупь открыл дверь и бросил на Джона последний, полный боли взгляд. — Прости меня. И вышел вон. Бокал с вином, который Джон по привычке все еще держал в руке, выпал из одеревеневших пальцев, и алое пятно, будто кровь, расползлось по белой манжете. А Джон Моррин, опустившись на пол у фортепьяно, уткнулся лицом в ладони и истерично, по-детски разрыдался.