И гильотины мало

В детстве Жан Пуатье часто смотрел на Монмартр с улиц Парижа. Ветряные мельницы, паломники, идущие по склонам к монастырю Святого Бенедикта, одиночные могилы, все это делало холм у ног Парижа местом удивительного притяжения. В самые жестокие годы революции озлобленная толпа не раз заполоняла Монмартр, дабы ощущение собственного превосходства поддерживало дух мятежного времени. Все это собственными глазами доводилось видеть Джону Моррину прежде, когда его собственный жизненный небосклон ещё не был омрачён. Теперь же юноша смотрел на Париж сверху вниз, стоя у окна старой, развалившейся мельницы. Это было, пожалуй, самое открытое место на много километров и, меж тем, самое надежное: никто не стал бы искать бунтовщиков здесь, у всех на виду. Именно поэтому эта мельница и была выбрана для сбора. — Эй, твоё высочество, никак красоты приглянулись. Джон поморщился, но прежде, чем обернуться на голос, все же изобразил на лице полнейшее безразличие. Ему были глубоко неприятны эти безграмотные, недалёкие люди, чьими достоинствами можно было назвать разве что грубую силу и ведомость. Из семерых, собравшихся теперь вокруг перевернутой бочки вместо стола, пятеро были простыми рабочими, мало что понимающими в революциях и переворотах. Но именно такими людьми и окружал себя Жюль Ларанж, из таких он создавал мощную силу для нанесения ударов. Следовало лишь разжечь их ненависть к действующему порядку, как того и требовали убеждения анархиста. И тем абсурднее казался тот факт, что Джон Моррин из семейства Пуатье стал частью этого сборища, однако это произошло. Отъезд из Брикса вне всяких сомнений следовало называть бегством, позорным и бесславным, но иного пути для себя Джон не видел. Он знал, что не сможет смотреть в глаза отцу и лгать о какой-то весомой причине для своего отъезда, ибо сколь веской она была для него самого, столь же немыслимо было открыть её старшему мистеру Моррину. О нет, своих демонов Джон ни с кем делить не собирался, родные этого не заслуживали. Именно поэтому он помчался назад, в Париж, где можно было затеряться, скрыться и уповать на то, что Томас Росс останется нем. И, что казалось совершенно невозможным, как можно скорее оставить мысли об Эдуарде Грейвиче. Могла ли судьба быть ещё более жестокой? Вне всяких сомнений, всегда могло случиться нечто гораздо хуже, однако теперь Джон уповал на это, лишь бы перестать чувствовать и хоть на миг забыться. Месье и мадам Пуатье как всегда проявили высшую степень деликатности и не стали расспрашивать внука о причине его внезапного возвращения, их беспокойство оставалось за закрытой дверью их спален. А Джон, осознавая, что ниже пасть уже невозможно, проявил неприемлемое для него самого малодушие и даже не стал писать отцу, попросив об этом своего деда. Жизнь потекла для юноши по прежнему руслу, вот только чувства были прямо противоположными. Он ездил по тем же улицам, встречался с прежними знакомыми, пил в тех же кафе и тавернах, но за его привычной веселостью таилась бездна, жестокая и всепоглощающая. Оставалось лишь поражаться собственной близорукости и незнанию себя, и Джон ощутил это с лихвой. Короткое мгновение, всего несколько секунд, когда губы его чувствовали тепло Эдуарда, перевернули с ног на голову все суждения, что были составлены Джоном прежде. Его неприязнь к Грейвичу оказалась лишь ширмой, за которой юноша, сам того не ведая, таил и лелеял сильнейшего свойства привязанность, не ведомую и не испытанную прежде. И вспышка жара, что охватила его, едва он понял, что Эдуард ответил на поцелуй, и грела ему сердце, и уничтожала. Вне всяких сомнений, Грейвич ответил лишь потому, что был обескуражен, а осознав, что именно произошло, просто сбежал. И можно ли было его винить? Можно ли было винить хоть кого-то, кроме себя? Джон задавался этим вопросом, топя мысли в красном цвете Бордо по вечерам, в компаниях тех, кто предпочитал вино разговорам. Если жизнь могла лишь отнимать любовь, едва лишь позволяя протянуть к ней руку, можно ли было ждать хоть какой-то радости? Неужели судьба его - бесконечное одиночество и редкие визиты в лупанарии Парижа, где продавались услуги и для его предпочтений? Увы, ежели это так, смерть на виселице или от гильотины казались бы благом, не затрагивай это чести и покоя его семьи. Эти мысли занимали разум Джона и все больше укрепляли веру в собственную несчастливую судьбу, пока не случилось событие, изменившее настрой юноши на будущее. Джон уже неделю находился в Париже, когда в кофейне, обыкновенно служившей ему одним из мест досуга, произошла облава. Гвардейцы явились в полном вооружении и арестовали нескольких молодых людей, обвинив их в пособничестве Жюлю Ларанжу. Джон, более из пустого любопытства, нежели с умыслом, стал расспрашивать праздных пропоиц и загулявших студентов, которые имели обыкновение появляться в кофейне, и вскоре уже знал немного, но достаточно, чтобы понять: Ларанж считает себя борцом с действующей властью, нарастающим верховенством Бонапарта и в том видит истинный патриотизм. Вне всяких сомнений, в прежние времена Жан Пуатье выразил бы несогласие против многих решений, что предлагала анархия, но не теперь. В момент острейшей борьбы с собственный угнетенным духом Джон Моррин увидел руку провидения в том, что ему довелось узнать. И, не утруждая себя сомнениями, начал искать встречи с Ларанжем. Это оказалось куда труднее, чем можно было предположить, поскольку Ларанж не оставлял шанса врагам раскрыть себя, а потому его местонахождение постоянно менялось. Но Джон ударился в поиски с одержимостью фанатика и по прошествии нескольких дней случай все же свел его с человеком из окружения главаря группы анархистов. Встреча с Ларанжем случилась на чердаке трактира в одном из беднейших районов Парижа, и первое же впечатление поразило Джона тем, насколько не соответствовал облик Ларанжа месту и людям, которые его окружали. Воистину, Жюль Ларанж мог быть частью королевского двора, что, скорее всего, и было правдой. Он был высокий, статный, с глазами, полными ума и решимости, и в безупречно чистом платье. Благородство и утонченность его черт, однако, шли в купе с железной волей, абсолютным превосходством над толпой и жестокостью к предателям. Ничего удивительного не было в том, что его соратники, люди большей частью из рабочей среды, смотрели на него как на мессию и выполняли любой приказ. Желание Джона Моррина присоединиться к нему без сомнений навело Ларанжа на подозрения, однако вслух он лишь задал вопрос о причинах, что побудили молодого человека из хорошей семьи, который, несомненно, должен быть доволен своим положением, поставить все на карту ради опасного предприятия. В ответ Джон лишь заявил, что более всего желает послужить своей стране и не пожалеет ради этого и собственной жизни. Кто знает, принял ли Ларанж лихорадочный блеск в глазах Моррина за подтверждение этих слов или же лишь сделал вид, что поверил, однако встреча эта закончилась обещанием лидера бунтовщиков подумать, а последующие несколько дней Джон постоянно ощущал, что за ним следят. И судя по тому, что в скором времени на улице его подкараулили сподвижники Ларанжа и передали время и место следующей встречи, Джон испытание слежкой выдержал. Поначалу это стало для Джона скорее способом убить время, нежели чем-то иным. Речи Ларанжа о власти, что бесчестно узурпирует Бонапарт, и французской крови, льющейся зря на чужбине, Моррин не принимал всерьёз, а более радовался тому, что это позволяло не думать, чем проникался идеями лидера их тайного общества. Настоящая цена опасности обнаружилась, когда средь бела дня на улице Гийома Мара был застрелен один из членов парламента, верный Бонапарту. Это наделало много шума в городе и открыло Джону глаза на то, в какую авантюру он ввязался, однако решимости его нисколько не убавило. Наоборот, воспаленное сознание Моррина лишь заликовало, убедившись, что славная смерть и впрямь может стать его скорым исходом. Беспокоила его лишь безопасность семьи, поэтому Джон, призвав на помощь все оставшееся в нем безмятежное благодушие, попросил бабушку с дедушкой не тревожиться, ибо молодость зовёт его вкусить жизни за пределами Парижа, собрал самые необходимые вещи, и покинул их дом. Из Парижа он, однако, не уехал, а снял маленькую квартиру в северной его части. И, должно быть, соглядатаи Ларанжа сообщили об этом патрону, поскольку тот незамедлительно навестил Моррина в его новой обители. То стало следующим шагом для Джона, который продвинул его далеко вперёд, потому что не прошло и трех дней, как он оказался на собрании Ларанжа в здании старой мельницы и впервые услышал о планах их лидера. А услышав, пришёл в волнение, ибо Жюль Ларанж планировал ни что иное, как покушение на генерала Мюрата. Одно дело слышать об убийствах, планировать их - совсем иное. Вся натура Джона, всегда восстававшая против кровопролития, в первое же мгновение воспротивилась этому плану, но вслух он ничего не сказал. Слишком далеко его завёл сделанный выбор, и цену за это вскорости предстояло заплатить, сполна. Приближенные Ларанжа по большей части восприняли появление в их рядах члена семьи Пуатье с равнодушием, но были и те, кого это задело. Особенно открыто показывали недовольство двое, Густав Алдер и Поль Жабон, личные наёмники Ларанжа. Последний и вовсе без стеснения упражнялся в остротах, называя Джона то "принц Жан", то "твое высочество". Мысли Джона, меж тем, витали далеко, и он почти не обращал внимания на неотесанных мужланов, лишь все более проникаясь к ним презрением. На выпад Жабона в свой адрес Джон лишь обернулся, смерил того насмешливым взглядом и уже готов был занять прежнюю позицию у окна, но его позвал другой голос. — Месье Пуатье, думаю, вам стоит присоединиться к нам. Ларанж неизменно обращался к Джону самым любезным образом, и казалось, что это проявление его особого отношения, но на деле то был очень хитрый и рассчетливый ход: подобным образом он напоминал своим последователям, что Джон не один из них, не давая тем самым и единой надежды на сближение с ним, дабы оставаться единственным лидером. Жабон не удержался и вновь подал голос. — Высочество, поди, про балы думает, да дамочек в корсетах. — Поль, — Ларанж стоял над бочкой, рассматривая лежавший на ней план, однако тон его не допускал неповиновения. - Довольно. Жабон криво ухмыльнулся, обнажая гнилые зубы, и смачно сплюнул на пол, однако повиновался и замолчал. Джон подошёл к бочке и встал напротив Ларанжа. Тот водил по плану кинжалом и остановился над местом, обозначавшим площадь Согласия. — Итак, вот что нам предстоит. Через два дня генерал Мюрат собирается отбыть из Парижа, чтобы присоединиться к Бонапарту в Италии. Его отъезд будет проходить с помпой, по всем правилам, так что он и его ближайшие офицеры поедут первыми, через площадь. Это наш шанс. Один из нас под прикрытием остальных будет ожидать за этой колонной и в нужный момент осуществит выстрел прямо в сердце генерала. Собравшиеся зашептались между собой, голос подал юноша по кличке Пенсне, бывший студент Сорбонны. — Это верная смерть, стрелявший окажется под огнём не менее двадцати офицеров. Ларанж пожал плечами. — Риск велик, да. Но дело того стоит, к тому же, если быть расторопным и успеть скрыться вот в этом переулке, можно ведь и уцелеть, — острие кинжала нарисовало невидимую линию на плане. И, не давая последователям более сомневаться, Ларанж добавил: — Вы все знаете, что это необходимо. Наш путь, благой путь, не возможен без потерь, однако все вы помните, что именно жертвы нас, истинных патриотов, отзовутся в величии Франции. И на последнем слове кинжал с силой вонзился в план. — Убийство честного солдата, коим является Мюрат, не похоже на акт великой миссии, скорее на еще одно проявление террора. Джон знал, что слова его не придутся по душе ни одному из собравшихся, однако не мог промолчать. По крайней мере здесь он был в праве говорить то, что думал. Жабон присвистнул и мерзко улыбнулся, остальные затихли. Сомневаться в словах Ларанжа ни у кого не хватило бы духу, это был почти вызов. Ларанж, однако же, в ответ лишь улыбнулся и посмотрел на Джона почти с отеческим превосходством, хотя по возрасту и был старше всего лет на пять. — Месье Пуатье, похоже, вы неверно понимаете положение вещей. И вам это простительно, ведь так вас научили думать. Среди них нет честных, ни солдат, ни офицеров, ни судей, никого. Есть лишь сторонники прежнего порочного режима, которые должны заплатить цену за шаг нашей страны в светлое будущее. Ларанж выдернул кинжал из бочки и как бы играючи провел лезвием по своей ладони, глядя Джону прямо в глаза. — Знаете, в чем была беда якобинцев? Они действовали только наполовину. Недостаточно было казнить лишь часть, нужно было истребить всех, каждого, кто хоть чем-то мог помешать им. Увы, они не сумели, но мы сможем. Глаза Ларанжа сузились, и Джон ощутил, как растёт напряжение. Остальные смотрели на своего лидера как завороженные, тот же видел одного лишь Моррина. — Ваш род восходит к королям, месье Пуатье. Король Филипп, ваш предок, был мудр и осторожен, однако что с ним стало? Где теперь величие прежних монархов? Все погребено в недрах истории, и никто уже толком не помнит, кем были те короли. Мы можем построить новый мир, где каждому воздастся по заслугам независимо от рода и происхождения, но для этого... — резко обхватив сталь ладонью, Ларанж дернул рукой, и на бочку закапала его кровь. — Для этого нам нужна смерть. И, я думаю, вы именно тот, кто нам нужен. Джон остолбенел. Какая-то часть его сознания предчувствовала подобное, однако услышать это оказалось испытанием для его умения владеть собой. — Друзья мои, месье Пуатье будет тем героем, что совершит эту великую миссию. И это будет лучшим доказательством его верности нашему делу. И Ларанж улыбнулся, в лице его читались победа и триумф, будто он только что выиграл саму битву за Париж. Джон ощутил, как по спине стекает капля пота, однако приложил все свои усилия, чтобы улыбнуться в ответ. Страх, обреченность, осознание того, что он собственной волей в это ввязался, все смешалось в его голове, и Джон едва ли слушал дальнейшую речь лидера. Сговорившись обсудить подробности плана этой же ночью в квартире Моррина, собрание стало расходиться по одному. Джон, петляя по переулкам верхом на лошади, ехал в сторону своего жилья, всеми мыслями погруженный в то, что ему довелось услышать на мельнице. Ему предстояло стать убийцей, мечом в руке анархии, тем, кого всем сердцем хотелось ненавидеть. Однако судьба, от которой он бежал, представлялась ему столь незавидной, что Джон покорно двигался вперёд. К тому же была велика вероятность, что в обозначенный момент офицеры Мюрата первыми пристрелят убийцу ещё до того, как генерал получит пулю в сердце, так что в итоге все равно все сложилось бы по высшему замыслу судьбы, а не Ларанжа. Джон в задумчивости поднялся на третий этаж, туда, где располагалась его квартира, и совершенно не смотрел по сторонам, так что человек, поджидавший его у двери, оказался полной неожиданностью. Моррин уже собирался открыть дверь в свое жилье, когда за спиной мелькнула тень. В этом районе нападения и грабежи были частым явлением, и Джон уже нащупал на поясе кинжал, чтобы отразить нападение, но голос, прозвучавшей из-за спины, едва не заставил его уронить оружие на пол. — Я нашёл вас, Джон. Этот голос он узнал бы среди тысячи других, и, обернувшись, Моррин лишь убедился, что это не обман его воспаленного воображения: перед ним, скинув с головы капюшон плаща, стоял Эдуард Грейвич. Однако Джон не настолько был обескуражен, чтобы совершенно потерять бдительность, поэтому прежде, чем что-либо ответить, быстро открыл дверь в квартиру и, схватив Эдуарда за руку, затащил внутрь. Лишь захлопнув дверь и заперев замок на ключ, Джон вытер со лба испарину, откинул назад волосы и повернулся к своему визитеру. — Какого дьявола вы здесь делаете?! В квартире не было иного света кроме дневного, но и при таком скудном освещении Джон увидел, что сапоги и плащ Эдуарда покрыты пылью, на лице трёхдневная щетина и тени под глазами, свидетельство непродолжительного сна. Очевидно, что Грейвич проделал непростой путь ради этой встречи. Эдуард сдернул с себя плащ и повесил на спинку стула. — Вы позволите? — подобное следование манерам казалось абсурдным в эту минуту, но Грейвича это, судя по всему, не волновало, и он лишь устало опустился на стул. — Я был с визитом у ваших родных, месье и мадам Пуатье. Они рассказали, что опасаются за вашу жизнь, что вы, должно быть, связались с дурными людьми. Прозвучало имя Ларанжа, далее оставалось лишь искать. Я потратил два дня прежде, чем меня навели на ваш след, а ваша квартирная хозяйка слишком подробно описала вашу внешность, чтобы я усомнился в верности этого следа. Эдуард поднял голову и посмотрел Джону прямо в глаза. — Я приехал, чтобы вернуть вас домой, Джон. Моррин все это время стоял спиной к двери как вкопанный, словно неверие наконец настигло его, и он лишь пытался понять, не мерещится ли ему нежданный гость. Последние слова Эдуарда заставили Джона вздрогнуть. — Вот как... Что ж, вы будете разочарованы, мистер Грейвич, но вам придётся уехать одному. Джон прошёл мимо стула, на котором расположился Эдуард, и подойдя к столу, плеснул в грязный бокал тёплого вина из кувшина. Пить эту мерзость было очень непросто, но так был шанс не смотреть на Эдуарда, ибо сердце Джона уже сжималось от нахлынувших чувств. — Джон, ваш отец болен, он лежит в лихорадке, письмо вашего деда застало его в момент, когда он едва ли мог подняться с кровати. Я прошу вас, что бы вы ни задумали, опомнитесь. Вам надо вернуться в Крэйтон-буш, вас там ждут. Вы там нужны. — Да бога ради! — резкость, с которой Джон обернулся, подействовала и на бокал, так что вино выплеснулось на пол. — Отцу я не принес ничего, кроме боли, и моё отсутствие лишь благодатно скажется на его здоровье. Право, его болезнь меня безумно огорчает, но я... Нет, я не могу вернуться, вы не понимаете. Есть для этого причины и весьма веские. Отец напрасно послал вас. Молчание, повисшее в эту секунду, было нарушено скрипнувшей половицей: Эдуард, поднявшись со стула, сделал шаг вперёд, к Джону. — Ваш отец не посылал меня. Я сам вызвался поехать, — голос Грейвича дрогнул, и он закашлялся, пытаясь вернуть прежнее спокойствие. — Письмо от вашего деда лежало на кровати под рукой Джона, когда я приехал навестить его. В этот момент он уже был без сознания от жара, мы ожидали врача, и, пока никого не было рядом, я воспользовался возможностью и прочел письмо. Оставив вашего отца заботам доктора Холливела, я написал записку, в которой объяснил Джону, что собираюсь делать, затем вернулся в аббатство, написал вашему деду о своём скором приезде и в ту же ночь выехал в Брайтон. Эдуард снова шагнул вперед, на его бледных щеках начал проступать румянец. — Джон, я приехал за вами. Я хочу вернуть вас домой. Сердце Моррина колотилось как бешеное, юноше хотелось кричать и плакать от боли и бессилия. Увы, Грейвичу было не понять, сколь сильно ранило Джона его сочувствие. И самым ужасным было то, что какая-то крупица души его вновь обрела надежду. Надежду на то, что казалось невозможным. — Оставьте это, мистер Грейвич, я прошу вас. Я помню, как мы с вами расстались, и знаю точно: уж вам-то менее всего нужно, чтобы я возвращался, — дрожь в голосе выдала чувства Джона с головой, но ему на то было плевать. — Вы не хотите... Не хотите видеть меня там. Ещё один быстрый шаг, и пальцы Эдуарда сжали плечо юноши. — Я хочу. Видит бог, Джон, я желаю этого всем сердцем. Однако вся сила чувств, что испытал Джон от этих слов, канула в небытие под гулкими сильными ударами сапога в дверь. И, не дожидаясь ответа, в квартиру ворвались Жабон и Алдер. Выбитая дверь слабо скрипнула, когда её убийцы встали по обе стороны от проёма, и в квартиру неспешно вошёл Ларанж. В эту секунду он истинно казался триумфатором. — Что ж, месье Пуатье. Вот теперь нам предстоит поговорить открыто, не так ли?