И гильотины мало

7 октября 1800 года

Париж

Дорогой отец! Если это письмо попало в ваши руки, значит, меня уже нет в живых. Увы, я ввязался в опасное предприятие, и не по зову совести, но по глупости и безрассудству. Мне некого винить кроме себя, и я готов ответить за свои деяния. Меня страшит смерть лишь потому, что весть о ней несомненно огорчит вас. Желал бы быть лучшим сыном.... Джон оторвался от письма и прислушался: еле заметно скрипнули ступени на лестнице, но затем все стихло. Вне всяких сомнений, это его тюремщик занял свой пост под дверью квартиры. Джон вздохнул, перечитал написанные им строчки ещё раз и убрал письмо в карман. До судного часа оставалось не более двух часов. Истинно говорят мудрейшие, самым большим испытаниям человека подвергает его собственная глупость. Джон Моррин же осознавал вполне отчетливо, что все, происходящее с ним теперь, было результатом сумасбродства и малодушия. Легко было искать смерти для себя, пока не изменилась цена. Вне всяких сомнений, Жюль Ларанж никогда не полагался на удачу, именно поэтому его до сих пор и не смогли арестовать. Джон Моррин должен был стать инструментом для исполнения его дьявольского плана по убийству Мюрата, но Ларанжу была нужна уверенность, что в нужный момент юноша не передумает. Эту уверенность, волею злого случая, дал ему Эдуард Грейвич. Ларанж, заявившись в квартиру Джона вместе с Алдером и Жабоном и застав Моррина в компании англичанина, не замедлил воспользоваться этим для собственной пользы. Мистер Грейвич должен был остаться под охраной, пока Моррин не исполнит свое обязательство и не осуществит план по убийству генерала, в случае его успеха Эдуарда ждала свобода, в случае поражения - смерть. Джон застонал, надавливая пальцами на виски. Из этого чудовищного положения не предвиделось сколько-нибудь возможного выхода, он даже не знал, где весь прошедший день держали Грейвича. Сам Моррин, хоть и не ограничивался в передвижении, не мог выйти из квартиры без сопровождения соглядатая, что было не лучше тюремного заключения. Ночь он провел без сна, в порыве чувств написал отцу прощальное письмо, надеясь, что оно сможет послужить старшему Моррину хоть каплей утешения, однако то была лишь ложь самому себе. Джон не питал иллюзий: выбраться живым с площади Согласия ему не представлялось возможным, несомненно, таков был замысел Ларанжа с самого начала. Он не верил Моррину и не желал, чтобы тот остался в живых. И юноша мог лишь с горечью предполагать, какую боль это причинит его родным, однако хуже всего было сознавать, что это может стоить жизни и Эдуарду. — Господи, зачем же ты приехал... И хоть даже в эту тяжёлую минуту в душе продолжала трепетать искра радости, надежда, что Эдуард приехал не только из чувства долга, но по зову сердца, Джон всем своим существом желал бы, чтобы Грейвич остался в Англии и испытывал к Моррину лишь неприязнь. Это спасло бы его жизнь, а Джон только такого исхода и желал. Утро уже было в самом разгаре, но Моррин потерялся в часах, не в силах думать ни о чем, кроме своей вины. Если бы только он был уверен, что на его смерти все закончится... Вскорости дверь в квартиру, после штурма Жабона и Алдера едва державшаяся на петлях, открылась, и на пороге показался Пенсне. Это было условлено заранее, именно он должен был явиться за Джоном и привести его на место последней встречи. Пенсне с полнейшим равнодушием сказал Джону следовать за ним, и Моррин молча повиновался. Пешком они миновали несколько домов, продвигаясь все ближе к площади, а затем Пенсне нырнул в низкую дверь, похожую на вход в погреб. Войдя следом, Джон понял, что это было недалеко от истины: по всей видимости, здесь прежде хранились бочки с вином и провизия для трактира, теперь же царило запустение. Дневной свет едва проникал в эту каморку через узкое окошко под самым потолком, посередине стоял стол со свечой и несколько стульев. Людей же, однако, здесь оказалось слишком много для столь небольшого помещения. Ларанж тихо переговаривался с одним из последователей, стоя у стола, остальные расположились на полу у стены. У Джона ком подкатил к горлу, когда он увидел, что на ближайшем к нему стуле сидел Эдуард, руки его были связаны за спиной, на губе запеклась кровь, однако смотрел он бодро и, пожалуй, дерзко. Заметив Джона, Грейвич нашёл в себе силы даже улыбнуться, и от этого у Моррина внутри заметно потеплело. Про себя он отметил, что дорожный плащ Эдуарда исчез, заместо него на плечи ему был наброшен сюртук французского покроя, а на голову надета треуголка. Ларанж не желал, чтобы внешний вид англичанина бросался в глаза и увеличивал и без того немалые риски. — Месье Пуатье, как видите, мы вас ждём. Сегодня великий день! — голос Ларанжа, обычно сдержанный и спокойный, заметно дрожал и звенел от нетерпения, глаза сверкали даже в тусклом свете. В эту секунду он казался настоящим фанатиком. Оставив его заявление без ответа, Джон кивнул в сторону Эдуарда. — Я настаиваю на том, чтобы мистер Грейвич был развязан. И вы обещали, что ему не будет причинен вред, вижу, что слово свое вы не держите. Ларанж зло усмехнулся. — Не возводите на меня напраслину, вашему другу был оказан самый тёплый приём, но он чрезвычайно дерзок, я не могу винить моих людей в том, что они не стали это терпеть. Густав, — человек, стоявший за спиной Эдуарда, повернулся к Ларанжу. — Развяжи. Тот поморщился, но приказание исполнил. Эдуард с заметным облегчением потер запястья и поднял на Моррина глаза. — Со мной все благополучно, Джон. — Англичане... - Жабон, сидевший на полу, презрительно осклабился. - Король Георг зовет, штыки наголо. И засвистел себе под нос нечто, очень похожее на марш британских солдат. Джон же не стал обращать на Жабона внимание, а подошёл к Эдуарду, поднявшемуся ему навстречу, и вложил в его руку письмо, крепко сжав пальцы Грейвича своими. — Я прошу вас, передайте это отцу, если сегодня все закончится плохо. Между бровей Эдуарда залегла складка. — Не говорите так. И если случится шанс, бегите. Джон невесело усмехнулся и посмотрел Грейвичу прямо в глаза. — А вы побежали бы? От воззрившей на него синевы сбилось дыхание, и Джон отвернулся, закусив губу. Письмо осталось у Эдуарда в руке, и тот, недолго поколебавшись, спрятал его под сюртук. Джон повернулся к столу и в эту секунду понял, что Ларанж все это время смотрел на них с каким-то явным удовольствием от наблюдаемого зрелища. — Это трогательно, господа, право же, я мог бы рассчувствоваться. Но нет времени на сантименты, дела не ждут. Месье Пуатье, прошу вас. На стол лёг пистолет, и воцарилось полнейшее молчание. Это был дуэльный пистолет отменнейшего качества с гравировкой на рукояти, в замысловатых вензелях читались две буквы, "ЖЛ". Жюль Ларанж. Сомнений не оставалось, лишь этот человек мог считать убийство на площади своеобразным поединком. Вот только стрелять в ответ Мюрату не предлагали, и не рукой Ларанжа должен был быть поднят в воздух пистолет. Джон взял оружие в руку, ощутив ладонью почти могильный холод. То было совсем недоброе предзнаменование. — Вам по руке моё оружие, я рад, — Ларанж краткое мгновение смотрел на сталь в ладони Джона, затем стукнул кулаком по столу. — Итак, время не ждёт, все по местам. Жабон, ты и наш английский друг следуете за месье Пуатье, я за вами. Джон резко поднял голову и посмотрел на Ларанжа. — Нет, постойте. Мы условились, что я иду один, а вы ждете близ входа в Тьюильри, о том, чтобы Эдуард шёл со мной, речи не было! В глазах Ларанжа читалась явная насмешка, лицо же, однако, оставалось серьезным. — Вы правы, такой был уговор. Но, как я уже сказал, месье слишком бойко оказал сопротивление. Я не могу ручаться, что в самый важный момент он не предпримет попытку к бегству или, быть может, к спасению вас. Поэтому, дорогой месье Пуатье, он идёт с нами, - Ларанж посмотрел на Грейвича и улыбнулся. — А пистолет Жабона, направленный ему в затылок, будет достаточным напоминанием вам, что стоит на кону. Жабон, мерзко хохотнув, поднялся на ноги, Джон же смотрел только на Грейвича. Тот казался совершенно безучастным ко всему, и лишь тонкая вена, подрагивающая на виске, позволяла догадаться, сколь сильные чувства бушевали в душе Эдуарда. Вслух он не сказал ничего, лишь в момент, когда Жабон выводил его на улицу следом за Джоном, протянул руку и коротко сжал плечо Моррина. Было это в знак поддержки или скрытая просьба бежать, Джон не знал и не желал знать, однако присутствие рядом Эдуарда, хоть и увеличивало риск стократно, все же вселяло в сердце подобие покоя. Париж уже давно был на ногах, и по улицам сновали зеваки, все спешили к площади Согласия, чтобы собственными глазами увидеть военную процессию. Вдоль площади начала собираться толпа, обыкновенно пустовали лишь узкие проходы между колонн, что вели к Тьюильрийскому саду. В прежние времена, когда через площадь проезжал король, эти проходы перекрывали гвардейцы, но теперь в том не видели надобности, ведь не нашлось бы безумца, пожелавшего напасть на многочисленный вооружённый отряд. А меж тем этот безумец, облаченный в самое скромное и неприметное платье серого цвета, с волосами, собранными под треуголкой и с пистолетом в кармане, направлялся от входа в уже желтеющий осенний сад к проходу между колоннами, как раз в начале площади, чтобы одним из первых увидеть генерала Мюрата, ехавшего во главе процессии. Джон прижался плечом к холодному камню и замер в ожидании, прислушиваясь к барабанной дроби, возвещавшей о приближении отряда. Мог ли он ещё год назад предположить, что дойдёт до такого? Определённо нет, ни год, ни даже три месяца назад, когда мирная жизнь в Бриксе утомляла его своим однообразием. Теперь Джону Моррину предстояло стать изменником, предателем, убийцей. Мыслимо ли? Даже не оборачиваясь, Джон знал, что за его спиной движутся тени. Жабон дернул Эдуарда за сюртук, останавливая на достаточном расстоянии, чтобы их не было видно с площади, однако занимая заметную позицию для Джона. Руку с пистолетом Жабон держал наготове. Осмотревшись, Джон заметил Ларанжа. Тот под видом праздного зеваки в компании нескольких последователей стоял почти напротив того прохода, где скрывался Моррин, лицо его было скрыто капюшоном плаща, но с этого, вполне близкого расстояния, Джон отчетливо видел, что на губах Ларанжа застыла улыбка. Барабанная дробь усиливалась, уже отчетливо был слышен стук конских копыт о камень площади, и Джон, чуть высунувшись, увидел, что военная процессия уже совсем близко, а во главе кавалькады на белом жеребце ехал человек в сверкающей начищенной форме с генеральскими эполетами. Всего через пару минут этот всадник должен был оказаться близ прохода, где притаился его убийца, и Джон с силой сжал рукоять пистолета. Время будто начало замедляться, сердце билось гулко, в такт ударам в барабаны, Моррин закрыл глаза и принялся считать. Одна секунда, две, три... Тринадцать... Двадцать девять... Толпа, стоявшая перед Джоном, начала выкрикивать приветствие, и юноша посмотрел прямо перед собой. Настал решающий момент. Окаменевшими пальцами стиснул он пистолет, вынул его из кармана и, направив прямо на Мюрата, прицелился. Стрелял Джон всегда отменно, поэтому совершенно точно знал: через несколько мгновений пуля, вылетевшая из ствола, пробьёт синюю ткань формы и, войдя точно в сердце, прервет жизнь ничего не подозревающего Иоахима Мюрата, открыто и приветливо улыбавшегося теперь толпе. Чтобы рука не подвела, Джон, продолжая целиться, прижался плечом к колонне, оставалось лишь сосчитать до трех и выстрелить в момент между ударами сердца. А напротив, без всякой осторожности сбросив капюшом, стоял Жюль Ларанж и упивался моментом, восторг и жажда зрелища превратили его красивое лицо в застывшую маску. Он был поистине страшен. Джон бросил на него один лишь взгляд, а затем посмотрел на рукоять пистолета в своей ладони. ЖЛ. Ларанж вершил правосудие, возомнил себя спасителем, богом, но оружия своего был не достоин, ибо не его рука должна была стать карающим мечом. Моррин еще раз посмотрел вперёд: через мгновение конь Мюрата заслонит от него Ларанжа, а выстрел достигнет своей цели на груди генерала. — Mon Dieu, pardonne-moi cette folie *, — молитва едва успела стать шёпотом и сорваться с его губ, а палец уже нажал на курок. И в то же мгновение Жюль Ларанж, не издав ни звука, рухнул как подкошенный. Это было самое долгое мгновение в жизни Джона, но далее ему не оставалось и секунды, чтобы осмыслить случившееся. Зазвучали крики, гвардейцы бросились вперёд, целясь в толпу, и прежде, чем прозвучал хоть один выстрел, Джон обернулся и бросился назад по проходу. Внезапность случившегося, к счастью, была воспринята Эдуардом куда лучше, чем охранявшим его Жабоном, и Джон увидел, как локоть Грейвича врезается в грудь француза, тот охает и падает на колени, и в следующую секунду Моррин и Грейвич уже бегут со всех ног прочь от площади, к спасительным аллеям Тьюильри. Не сбавляя шаг, Джон посмотрел через плечо и взгляд его тут же уперся в Жабона, стоявшего на одном колене и целившегося в беглецов. В сознании мелькнула одна лишь мысль, одно желание, и Джон, на бегу развернувшись к Жабону лицом, бросился вбок, заслоняя спину Эдуарда. В это мгновение прозвучал выстрел. Тело пронзило острой болью у левого плеча, свет вспыхнул, словно перед тем, чтобы погаснуть, и Джон почувствовал хватку крепких рук, не давших ему рухнуть на спину. А затем стало темно. * Боже, прости мне это безумие