И гильотины мало

Февраль, 1801 год По окну медленно ползли дождевые капли, оставляя после себя влажные дорожки. Джон провел ладонью по запотевшему стеклу: ночной туман стелился по земле плотным облаком и только вершины сосен, обрамляющих угодия Зеленого дола, отчетливо рисовались на фоне светлеющего утреннего неба. Зима здесь всегда была сродни осени, в слякоть и сырость вид из окон дома едва ли можно было назвать примечательным, и Джон, глядя вниз с высоты третьего этажа, откровенно тосковал по солнцу и зелени. Летом мысли не бывают столь мрачны, хандра же осенних и зимних времён угнетала неимоверно. Сзади послышался шорох, скрипнула постель, и Джон улыбнулся, когда тёплые руки обвили его обнажённый торс, а на плечо лёг колючий подбородок. — Тебя что-то тревожит... Эдуард не спрашивал, он лишь отмечал очевидное. Джону никогда не снились кошмары, даже в детстве, и вот теперь, проведя в Белфасте без малого две недели, он начал просыпаться по ночам от ужасного сна, мокрый от пота, с чувством бесконечного ужаса в сердце. Конечно, возлюбленный не мог этого не заметить. Джон повернул голову и коснулся губами виска Эдуарда. — Лишь то, что мне, увы, не подвластно. Все тот же сон. — Опять пожар? Джон коротко кивнул. — Ничего удивительного, после того, что мы здесь увидели... Это только кошмар, Джон, не более. Моррин желал бы согласиться с Грейвичем и выбросить своё сновидение из головы, но куда проще было об этом сказать, чем сделать. Конечно, Эдуард был прав: когда, приехав в Белфаст, они обнаружили пустошь и пепелище там, где прежде располагалась контора "Грейвич и Шоннен", Джон был более, чем обескуражен. Он сам не свой оглядывал выгоревшие остатки здания, пытаясь стереть с рук едкий пепел, который словно проник под кожу, а следующей ночью ему приснился этот сон. Страшное адское пламя, которое пожирало все вокруг, а сам Джон стоял на месте, ожидая его приближения, и от чего-то не было сил ни сбежать, ни укрыться. Словно нечто невидимое удерживало его, обрекая как безвольную тварь на страшную участь. Порой Эдуард просыпался первым и будил стонущего рядом возлюбленного, и оставалось лишь радоваться, что обстоятельства вынудили их остановиться не в гостинице, а занять единственную жилую комнату на третьем этаже в доме ветеранов. Все постояльцы жили на первом этаже, на втором работал доктор Джонсон, который по ночам уезжал домой, а посему и риск быть услышанными любовникам едва ли грозил. Но чаще Джон сам побуждался ото сна и долго лежал, не в силах прийти в себя. Эдуарду он все рассказал как есть, утаив лишь, насколько силён на деле был страх, что порождал в нем этот кошмар. Мягко выбравшись из объятий Грейвича, Джон вернулся к постели и сел, облокотившись на подушки. На фоне окна обнаженный силуэт Эдуарда был словно прорисован углем. Стеснение и робость давно исчезли из их близости, и наедине нагота стала частой гостьей их свиданий, но в эту секунду вид возлюбленного не смог отвлечь Джона на более приятные мысли, слишком сильно было впечатление от кошмара. Джон вздохнул, прикрывая глаза и откидываясь на подушку. Тяжёлые влажные от пота волосы неприятно кололи шею и плечи. — Я думал, что уже видел предел человеческой жестокости в лице Ларанжа. Если б я только знал... Шоннен больше, чем кто бы то ни было, помогал этим людям, и как они его отблагодарили? Сожгли контору и избили его до полусмерти? — Люди ожесточаются, когда их загоняют в ловушку. Парламент продался английской короне, зерно и скот теперь не принадлежат Ирландии, они на пороге голода. Бедняга Шоннен лишь оказался тем, на ком можно было сорвать злость. Моррин поднял глаза на Эдуарда. — Ты что же, оправдываешь их? Грейвич ответил не сразу. В полумраке комнаты было видно, как медленно поднимаются и опускаются его плечи, затем он шагнул в сторону постели и опустился на неё рядом с Джоном. — А ты оправдывал жестокость революции? Это был крайне непростой вопрос. Моррин прекрасно помнил свое сочувствие идеям французской республики, теперь же, увидев собственными глазами людей, которые за ней стояли, уже не был столь уверен. Ежели благие намерения во имя страны осуществляются людьми, подобными Ларанжу, у кого бы хватило духу назвать это благом? — Я не оправдываю жестокость и кровопролитие, равно, как и ты был против насилия, — Эдуард накрыл пальцы Джона своей ладонью. - Но я не вправе винить ирландцев за их ненависть к нам. Все, что в моих силах - это быть теперь здесь, обеспечить жену Шоннена средствами, чтобы она могла ухаживать за мужем. И не дать людям лишиться пристанища здесь, в Зеленом доле. Джон сжал ладонь Эдуарда в своей, медленно водя большим пальцем по запястью Грейвича. — Сомневаюсь, что английские солдаты на улицах Белфаста вызовут восторг у местных. Право, мне порой кажется, что нам в спину плюют, когда мы проезжаем по улице. — Многие может быть. Но это не значит, что им не нужна помощь. Ты сам видел, миссис Джеральд была очень огорчена, что не смогла предоставить нам комнаты, но разве можно её винить? Её страх дать приют англичанам и навлечь на себя гнев местных вполне оправдан. — Я рад, что по крайней мере здесь никто не пострадал. И доктор Джонсон может продолжать свое благое дело... — Моррин в порыве чувств прижал пальцы Эдуарда к губам. — И более всего, что тебя не было в Белфасте, когда "Грейвич и Шоннен" подожгли. Не хочу и думать, что случилось бы, окажись ты на пути толпы. — Меня распяли бы на столбе в назидание королю Георгу, — Эдуард усмехнулся, но, уведив укор в лице Джона, примирительно погладил его по щеке. — Не тревожься, это пустое. Здравомыслие и ирландцам не чуждо. Будем молиться о том, чтобы мир пришёл сюда как можно скорее. А покамест я продолжу свою деятельность здесь, и рано или поздно люди поймут, что пользы от меня живого все же больше. Грейвич притянул к себе возлюбленного, с нежностью касаясь кожи на шее Джона, и тот с радостью подставлялся этой ласке, глядя прямо в голубые смеющиеся глаза. — Ты святой, ты знаешь об этом? Взгляд Эдуарда наполнился озорством. — Совсем нет. На деле я очень эгоистичен, любовь моя. Просто очень уж не хочется лишаться этого прекрасного места, где ты можешь всецело принадлежать мне, — последние слова Грейвич выдохнул в губы возлюбленного, и Джон подался вперед, отдаваясь долгому страстному поцелую. Едва ли Эдуард недооценивал всю опасность, что могла теперь грозить им на улицах Белфаста, когда Акт об унии был подписан, в парламенте заседали лояльные английской короне люди, а на улицах регулярно встречались вооружённые отряды в красных мундирах. Недовольство среди ирландцев зрело, поговаривали даже о подпольной деятельности самых воинственно настроенных. Но Джон предпочёл не говорить об этом с любимым, позволяя увлечь себя в новый водоворот нежности и страсти, тем более, что это была их последняя ночь перед отъездом Моррина в Брикс. Возвращаться домой Джону предстояло на торговом судне "Орион". Пусть в том, что касалось путешествий, он и разделял предпочтение Эдуарда ехать верхом, но теперь дорога его ожидала совсем не налегке, а в сопровождении целой коллекции картин местного художника, который, оставшись без ног, обитал в Зеленом доле. Изящество его пейзажей не оставило Эдуарда равнодушным, и он выкупил семь из его картин, а Джону выпала честь доставить все это в Брикс, чтобы преподнести в дар отцу. Отправление судна было назначено на полдень, посему утро Эдуард и Джон решили посвятить благому делу, а именно — посетить Падди Шоннена в его доме на окраине Белфаста и справиться о его здоровье. Из "Зелёного дола" они выехали верхом, воспользовавшись тем, что дождь и снег прекратили свою суровую атаку на Белфаст, и, быстро добравшись до города, неспешно поехали по улицам в направлении дома Шоннена. Миссис Шоннен, полная румяная женщина в аккуратном платье и с неизменной грустной улыбкой, встретила их очень радушно. Эдуард в очередной раз просил её в любой нужде обращаться к нему, и миссис Шоннен проводила их в гостиную, где у камина теперь сидел её муж. Досталось ему от толпы озлобленных горожан с лихвой. Следы от ударов ещё не начали сходить, покрывая все лицо мужчины синяками и кровоподтеками, боль в ногах едва ли позволяла ему подняться без помощи, левая рука была сломана и плотно примотана к телу. Увидев Эдуарда и Джона, он улыбнулся и по привычке хотел было встать, но не смог, лишь гримаса боли исказила его лицо. — Мистер Грейвич, мистер Моррин, как я рад вам! Уж простите, что не могу вас поприветствовать как полагается. Мэгги, душенька, — Шоннен с улыбкой посмотрел на жену. - А раздобудь-ка мне и этим джентльменам эля. Будь уж так добра. Шутливо упрекнув мужа в новых неприятных привычках, миссис Шоннен удалилась, а её муж хитро подмигнул своим гостям. — Отец Дуглас призывает не прикасаться к спиртному до обеда, но ведь всегда есть исключения из правил, не так ли? — Я рад, что ты не растерял своего жизнелюбия, друг мог, — Эдуард опустился на софу напротив кресла Шоннен. — Как твоё здоровье? — Мистер Грейвич, грешно мне жаловаться, вашими заботами, да усердием моей Мэгги и человек при смерти бы поправился. Жаль только, дурная голова так же легко не лечится, — Шоннен поймал на себе изумленные взгляды гостей и добавил, нахмурившись. — Старик Мерфи приходил на днях, справиться обо мне. И сказал, мол, предупреждал он меня, чтобы не связывался я с англичанами. Изувеченное лицо Шоннена преобразилось, в глазах вспыхнул праведный гнев. — И уж будьте уверены, ответил я ему как должно. Сказал, пусть теперь зиму без дров от англичанина переживет, посмотрю я на него тогда. Головешки бестолковые! — Падди, право, не стоит из-за нас ругаться с соседями. Мне очень жаль, что я стал причиной твоих бедствий, право... — Эдуард замолчал, поскольку в комнату вернулась миссис Шоннен с тремя кружками эля. Хозяин дома дождался, пока жена вновь удалится, и заговорил, решительно глядя на гостей. — Вы уж не обижайтесь, мистер Грейвич, но вы, сэр, больно много на себя не берите. Нет в том вины вашей. Народ у нас давно озверел, давно зуб на англичан точит, а тут ещё это объединение. Не наша контора, так другой бы бедолага нашёлся, чтобы душу отвести. Голодные люди с тёмной головой на многое способны, что уж теперь... Джон, сидя рядом с Грейвичем, смотрел на кружку в своих руках, на тёмную жидкость, через которую ничего не было видно. Подобно тому, как сквозь густой туман едва ли можно разобрать свой путь. — Мистер Шоннен, вы думаете, это случится снова? В Белфасте зреет восстание? Шоннен тяжело вздохнул. — Буду молиться, чтобы этого не случилось, мистер Моррин. Без предводителя толпа это лишь толпа. А когда б и был такой... Не хочу и думать, сколькими смертями это обернется. Наша знать ест из рук Георга, народ она не поддержит. Придёт ещё больше английских солдат и боюсь, сэр, всех денег мистера Грейвича не хватит, чтобы накормить калек и сирот. Они провели в доме Шоннена ещё недолгое время, затем распрощались с ним и хозяйкой, после чего вновь сели на лошадей и направились в сторону почтовых складов рядом с пристанью, откуда должен был отплыть корабль Джона. Мимо то и дело проходили солдаты в красных мундирах по трое, завидев их форму, женщины старались перейти на другую сторону улицы, а мужчины бросали злые взгляды. Не более радушно смотрели они и на проезжавших мимо Грейвича и Моррина. — Уповаю на то, что молитвы Шоннена будут услышаны, однако, если ирландцы и правда готовят заговор, меня бы это не удивило, — Джон проводил взглядом двух босоногих мальчишек, промчавшихся мимо прямо по лужам и поднявших столб брызг. Эдуард пожал плечами. — Многое зависит от того, что в замыслах у короны и какие приказы получают солдаты. Если не будет притеснений местных жителей, может быть, и обойдётся. Внезапно впереди послышался шум, словно кто-то ломал что-то деревянное, и из таверны начали выскакивать люди. — Или же нет, — Эдуард придержал коня и спрыгнул на землю, когда из здания трактира вышли солдаты, держа под руки нескольких человек. На улице задержанных толкнули к стене и взяли на прицел. Один их тех, кого только что вывели, совсем молодой человек, едва ли старше Джона, возмущенно шагнул вперед, что-то крича солдатам и тут же получил удар прикладом в живот. — Прошу прощения, капитан, что здесь происходит? — Эдуард быстро распознал среди красных мундиров тот, что принадлежал командиру, и подошёл к нему. Офицер смерил Грейвича суровым взглядом, но, видимо, признав в нем английского джентльмена, ответил вполне любезно. — Эти люди призывали к мятежу, сэр. У меня приказ пресекать все подобные деяния. В это мгновение юноша, получивший прикладом, сумел подняться на ноги и что-то процедить сквозь зубы на ирландском, за что немедленно получил новый удар. Джон, возмущенный такой жестокостью, уже шагнул к солдату, чтобы осадить его, но Грейвич удержал Моррина, крепко взяв за плечо. — Капитан, я буду вам очень обязан, если вы прикажете не бить больше моего слугу. В лице офицера отразилось явное удивление. — Вашего слугу, сэр? Следовало отметить, что удивлён был не только капитан. Джон закусил губу, боясь сказать что-то лишнее, да и молодой ирландец, морщась после удара, замер на месте, глядя во все глаза на своего внезапного спасителя. Эдуард же совершенно не изменился в лице и решительно кивнул. — Все верно, этот юноша служит у меня, и я ручаюсь, что каким бы ни было обвинение в его адрес, это досадное недоразумение. Капитан смерил взглядом Грейвича, однако не нашелся, что ответить. Коротко поморщившись, он повернулся к солдатам и задержанным. — Всем разойтись, каждый, пойманный на призывах к мятежу, будет немедленно арестован. А вам, сэр, — кивок в сторону Эдуарда. — Вам следует держать прислугу в большей строгости. Уже через несколько минут на улице от собрания не осталось почти никого, солдаты удалились, горожане вернулись в таверну. Джон и Эдуард уже готовы были вновь сесть на лошадей, но тут к ним подошёл спасенный молодой ирландец. — Премного обязан вам, сэр, — юноша оправил на себе старый зелёный сюртук и поклонился Эдуарду. — Простите, я не знаю вашего имени. Юноша говорил с ирландским акцентом, но ему явно с детства прививали манеры и умение держаться. Грейвич снял свою шляпу и также поклонился, глядя на молодого человека с улыбкой. — Не стоит благодарности. Эдуард Грейвич, к вашим услугам. Глаза юноши расширились. — Грейвич?! Боже правой, какая честь, сэр. Я обязан вам куда больше, чем вы думаете! Простите, я... Моё имя Ронан Броди. Вы спасли моего отца три года назад, помните? Эдуард смотрел на Броди всего лишь мгновение, затем воскликнул: — Конечно, я помню вашего отца, мистер Броди. Но моих заслуг в его спасении нет, это доктор Джонсон постарался. К тому же, как мне известно, после он все же скончался... — Но не будь двери вашего дома ветеранов открыты для всех, кто знает, что с ним стало бы! А вы подарили ему ещё один год. Я вам очень признателен, сэр, — Броди вновь поклонился и тут перевёл взгляд на Джона, словно лишь в эту секунду осознав, что Грейвич не один. Эдуард немедленно исправил неловкость. — Позвольте представить, это мой племянник, мистер Моррин. — Очень рад, сэр, — Броди поклонился и Джону. Моррин ответил с самой искренней любезностью, отметив про себя не без усмешки, что ирландец едва дождался его ответа и немедленно вновь посмотрел на Эдуарда с немым восхищением. Грейвич, однако же, смотрел лишь со сдержанным дружелюбием. — Что ж, нам пора, мистер Броди. Желаю вам более не попадать под штыки солдат. И если я смогу чем-то быть вам полезным, вы знаете, где меня найти. Когда лошади уже удалились от таверны на внушительное расстояние, Джон все же бросил короткий взгляд назад. Ронан Броди все еще стоял на месте и смотрел им вслед. — Кажется, мистер Грейвич, одно ирландское сердце вы всё же сумели завоевать. Эдуард, ехавший на пол-локтя впереди, обернулся и весело посмотрел на возлюбленного. — Признательность мальчишки совсем не повод для ревности, Джон. Моррин фырнул, и оба наездника рассмеялись. Забавным Моррину показалось, что он и не думал о ревности, пока её не упомянул Эдуард. Незнакомое чувство, вызывающее, однако, любопытство. На корабле, готовом отплыть в Брайтон, уже были убраны снасти и расправлены паруса, носильщики упаковывали груз и багаж путешественников, на палубу осторожно укладывались плотно обмотанные тканью картины, которые Джону предстояло отвезти в Брикс. Возле бимса, ведущего на борт, встав спиной к кораблю, Эдуард сжал руку возлюбленного и сплел их пальцы. — Безумно жаль отпускать тебя, но твой отец мне не простит, если ты задержишься хоть на день. Я лишь буду ожидать нашей скорейшей встречи. — И уж будь добр, не опоздай на неё, — Джон крепко сжал руку Грейвича, глядя на него с бесконечной любовью. — Я не шучу, Эдуард. Отец примет, что в подготовке его сопровождать буду только я, но если ты опоздаешь на его свадьбу, видит бог, не сносить головы нам обоим.