И гильотины мало

Май, 1801 год Если кто-то в вашем окружении заявляет, что нет в целом мире ничего, что могло бы объединить англичан и ирландцев, валлийцев и шотландцев, не верьте. Не верьте, ибо этот человек или глуп, или наивен. И неведомо ему, что нет разницы, родился ты в Лондоне или, быть может, в Эдинбурге, когда нога твоя переступает порог тюрьмы. Холодный камень темницы одинаково сыр и неприветлив для любого подданного британской короны. И будь ты хоть лорд, хоть пэр, хоть мельник или уличный бродяга, тюрьма примет тебя в свои бездушные объятия с затхлым воздухом и голодными крысами. Заключённый, смотревший из узкого окошка своей камеры на предрассветный Белфаст, даже был рад тому, что его суровое пристанище теперь не в Лондоне. С таким обвинением человеку в английской столице мог грозить только Тауэр, а из этой тюрьмы редко кто выходил на свободу. К тому же тюрьма в Белфасте не поражала воображение ни размерами, ни уединенностью, а стояла едва ли не в центре города, близ здания парламента, и узник, запертый в камере под самой крышей, по крайней мере мог видеть из окна жизнь, не замершую, а неизбежно летящую вперед. В этом ему повезло, ведь начальник тюрьмы мог приказать запереть его и в нижних камерах, настолько сырых и темных, что заключённые едва ли могли видеть хоть каплю солнечного света. Узник прижался спиной к холодной стене и зябко поежился. Он провел в месте своего заключения менее дня, а сюртук уже пропитался влагой из-за сырости. Светлая щетина неимоверно чесалась, волосы спутались, рубашка липла к телу от пота. Воистину, лишь тюрьма и способна сделать равными короля и нищего, смрад и грязь оседают на коже независимо от положения. Заключенный глубоко вздохнул и немедленно поморщился: в левом боку, там, куда пришелся точный удар от сапога, нарастала тягучая боль. Тюремная охрана жестока, и особенно с такими, как он. Особенно теперь. Когда бы ещё ирландцу выпал шанс нанести удар ненавистному англичанину, ещё и аристократу? Как глупо было ожидать, что уж к нему-то отношение должно быть иным. Как глупо... Но мысль о том, что все бедствия, что случились и, быть может, ещё ожидают, закончатся лишь на нем, бесконечно воодушевляла. Пусть. Пусть случится все, что должно, лишь бы он был в безопасности. Глухие шаги за дверью заставили узника отвернуться от окна. Лязгнул старый замок, дверь со скрежетом открылась и в камеру вошёл солдат. Бросив на заключённого взгляд исподлобья, он быстро осмотрел камеру, словно ожидал найти следы преступления или подготовки побега. Судя по всему, не обнаружив ничего примечательного, суровый стражник вышел, а вместо него вошёл всклокоченный человек в черном сюртуке, на ходу поправляя на носу пенсне. Увидев его, заключенный охнул и шагнул навстречу. — Доктор Джонсон! Что вы делаете здесь? — Я ведь юрист, сэр. Начальник тюрьмы может сколько угодно сотрясать воздух угрозами, но он не в праве отказать вам в защите перед судом, — Джонсон подошел к заключенному и, крепко пожав его руку, с сожалением окинул взглядом его неприглядный внешний вид. — Боже, мистер Грейвич, крепко же вам досталось... Эдуард слабо улыбнулся и пожал плечами. — Уверен, не более, чем любому иному человеку, попавшему сюда. Учитывая обвинение... — Да, вот, по поводу обвинения, — Джонсон откашлялся. — Сэр, дело непростое. Связь с мятежниками не доказана, к тому же судья-ирландец, и я уверен, что уже сегодня добился бы вашего освобождения. Но это... Сэр, вы можете все отрицать. Если мы будем настаивать на том, что вас оклеветали, возможно, я бы смог вытащить вас. И тогда наказание понесёт тот, кто его заслужил... — Нет, — Грейвич решительно мотнул головой, не желая и слушать подобное предложение. — Я не стану губить человека за юность и глупость. Я виновен и готов понести наказание. — Проверка, мистер Грейвич. Чрезвычайно унизительная процедура, но если она докажет, что ваше тело... Что вы чисты, это будет аргументом в вашу пользу. Я мог бы сам... — Я не чист, доктор Джонсон, — Эдуард посмотрел прямо в глаза врача. - А если бы и был, уверен, это не имело бы значения. Они жаждут крови, они её прольют. В лице доктора Джонсона отразилось почти затравленное выражение. — Сэр, обвинение в содомии — это смертный приговор. Вы понимаете? Это петля. Невозможно долго смотреть в глаза искренне страдающего человека, и Грейвич отвернулся, вновь бросив взгляд в окно. Солнце уже почти встало, знаменуя новый день. Новый и, быть может, последний. — Сделайте для меня кое-что, доктор. — Все, что угодно, сэр, — Джонсон с готовностью смотрел на Эдуарда, который вновь обернулся к нему. Грейвич закусил губу прежде, чем продолжить. — Если меня приговорят к виселице, я прошу вас... Пожалуйста, пусть Джон этого не увидит. Эдуард не знал, что именно должен был подумать Джонсон, услышав подобное. И ему было все равно. Мыслями Грейвич был уже не здесь, не в своей темнице. Мыслями он мчался к тому, кого мог больше не увидеть, и просил прощения. За себя, за Белфаст, за Ирландию. За любовь к тебе, оголтелый, неистовый, прекрасный Джон Моррин.