И гильотины мало

8 мая, 1801 год Полдень Когда сержанту Уоррену было тринадцать лет, он крепко усвоил два правила жизни: не злить загнанную в угол собаку и не показывать, что больно. Относительно первого правила он сделал выводы сам, когда гонял с мальчишками приблудившуюся дворнягу, с виду совершенно безобидную. Однако, оказавшись зажатой между толпой детей и стеной старого сарая, псина внезапно оскалилась и бросилась на того, кто оказался ближе всех, и это был Дэн Уоррен. Следы от укусов зажили быстро, а вот урок мальчик усвоил на всю жизнь. Со вторым правилом было иначе. Отец, предпочитавший вместо работы обнимать бутылку и девок из таверны, не гнушался поднять руку и на жену, и на Дэна. Пока был маленький, мальчишка прятался от побоев и плакал, когда же стал старше, набрался смелости и ответил. Ударить отца в лицо не вышло, роста не хватило, а тот смерил сына хмельным взглядом и, схватив на шиворот, швырнул на лавку. Дэн закусил губу почти до крови, когда ему на спину обрушился первый удар ремня. Он терпел, глотая про себя слезы, и не издал ни звука, пока экзекуция не кончилась. Решив, что с парня довольно, отец дождался, пока тот поднимется на ноги, и произнес едва ли не с гордостью: — Славно держался. Пожалуй, это было единственное, чему отец успел научить Дэна. Прошло три года, и мальчик остался единственным мужчиной в семье: заплутав после очередной попойки, старший Уоррен упал в сугроб и уже более не поднялся. Мать как раз только разрешилась от бремени, родив Дэну крошку-сестрёнку, и мальчику пришлось работать где придётся. Вместе с матерью-швеёй ему удавалось заработать достаточно, чтобы прокормить семью. После работы Дэна частенько зазывали в таверну, и там он ни в чем себе не отказывал, порой являясь домой, едва держась на ногах. Вскорости Уоррен осознал, в очередной раз еле поднявшись с пола, где накануне заснул, что он превращается в своего отца. И это решило его судьбу. В тот же год он и стал рекрутом. Армия давала Уоррену многое. Регулярное жалование он отсылал домой матери, дисциплина позволяла не скатиться туда, где в итоге оказался папаша, а сила и выдержка, закаленные годами жизни с пьяницей, позволили быстро выйти в сержанты. И все было превосходно, пока их не расквартировали в Белфасте. Сержант Уоррен вопросов не задавал, а молча исполнял приказы и того же требовал от тех, кто ему подчинялся. Дерзкое нападение на тюрьму, пожар и убийство начальника Льюиса мало чем его поразили, а последовавшие затем гонения ирландцев, которых потребовал сэр Ричард Гластон, были лишь очередным приказом. И все же, проходя через площадь, которая превратилась в место расправы над непокорными горожанами, сержант чувствовал в воздухе, вместе с запахом крови и смерти, отчетливый намёк на безысходность. На второпях сколоченной виселице уже болтались двое вздернутых бедолаг, рядом в колодках сидел ещё один избитый, худой, скрюченный доходяга. Сержант Уоррен подошёл к столбу, к которому был за поднятые руки прикован человек, и остановился за его спиной. Тот, кто изобрёл допрос, как искусство изматывания врага, пожалуй, был очень умным и в то же время глубоко больным человеком. Но, что ни говори, допрос чаще всего давал нужный результат, и на заданный вопрос находился нужный ответ. В Белфасте же все приобрело куда более страшный характер. У сэра Ричарда не было интереса к тому, что могли сказать ему ирландцы, он просто карал их за то, что произошло, и за то, что еще могло случиться. Солдаты врывались в дома, расстреливали собак и выволакивали на улицу мужчин под плач детей и крики женщин. Кто именно напал на тюрьму и куда отправились беглецы - вот два единственных вопроса, которые звучали из уст англичан, и, не получая ответа, солдаты просто били своих пленников до полусмерти. Некоторых забирали и кидали в камеры не до конца сгоревшего тюремного подземелья, и оказавшиеся там буквально задыхались от гари и копоти, витавших в воздухе. Однако находились и те, кто открывал рот. Так один из схваченных, не выдержав десятого удара плетью, рассказал про Падди Шоннена и его связь с беглым англичанином. Это не облегчило участи доносчика, но дало сэру Ричарду новую цель. Следовало допросить Шоннена и выведать у него, куда направились беглецы. Но этот рыжий хромой ирландец оказался им не по зубам. Ни угрозы, ни побои не заставили его сказать хоть слово. Уоррену поступил приказ схватить и его жену, дабы разговорить упрямца, вот только, явившись в дом к Шоннену, солдаты обнаружили его спешно покинутым, ни жены, ни детей Шоннена внутри не оказалось. Это привело сэра Ричарда в ярость, и он приказал высечь ирландца на площади, в назидание горожанам. В качестве палача был выбрал сержант Уоррен. Сбросив на землю свой красный мундир, англичанин вытянул руку, примеряясь к плети, зажатой в ладони. Шоннен стоял перед ним прямо, с поднятыми, прикованными к столбу руками, и хоть Уоррен не видел его лица, не трудно было догадаться, что ни единым мускулом ирландец не показал бы своей боли. Это вызывало уважение, но сержант немедленно отбросил от себя эту мысль. В его службе подобные чувства были слишком большой роскошью. Есть приказ - исполняй и не спрашивай, за это тебе платят. Вот только впервые за долгое время Уоррен почувствовал, что снова пытается дразнить собаку. И рано или поздно она оскалится. Сержант замахнулся и опустил плеть на обнаженную спину ирландца. Раз... Два... Три... *** 7 мая, 1801 года Доктор Джонсон устало опустился на траву и вытянул ноги. Должно быть, при его росте столько времени просидеть на облучке было мучительно. Из повозки за их спинами все еще слышались всхлипы, Джон, стоя над доктором, смотрел, как Эдуард, наклонившись, взял Мэгги Шоннен за руки и что-то проговорил. Возможны ли были слова утешения для этой несчастной женщины? — Я отвезу её с детьми в Гэлоун, там живет сестра Падди, — Джонсон поднял голову и посмотрел на Джона и подошедшего Эдуарда. — А вам лучше не мешкать и ехать на юг как можно скорее. Падди ничего не скажет, я уверен, а вот за иных не поручусь... От одной лишь мысли, каким образом солдаты стали бы выбивать из Шоннена сведения, Джону сделалось не по себе. В том, что англичане отыграются на горожанах за их бегство, сомневаться не приходилось. — Падди выдал один из тех, кто ранее сжёг контору. И избил его до полусмерти... — Эдуард говорил это более себе, нежели доктору, и Джон отчетливо разобрал горечь в его голосе. — Сэр, не думайте дурного, — теперь Джонсон смотрел только на Грейвича. — Это простые люди, не герои. Страх не красит людские души. И не все готовы жертвовать собой во имя ближнего. Джон закусил губу. Менее всего он желал, чтобы ради них кто-то жертвовал собой. Однако от правды нельзя было сбежать. Броди погиб, спасая не только своих братьев, но и их с Эдуардом. Теперь Шоннен... Жив ли он ещё? И хвала небесам, что Джонсон сумел избежать его участи. Доктор в это мгновение будто бы угадал его мысли. — Вам лучше ехать. А я отвезу Мэгги с детьми и вернусь в Белфаст. — Доктор, нет! — Джон обернулся к Эдуарду, не понимая, почему тот молчит. — Для вас это может плохо кончиться. — Как и для многих, мистер Моррин, — Джонсон слабо улыбнулся. — Но я нужен там. Через несколько минут, стоя у повозки, доктор попрощался с Джоном и, сжав руку Эдуарда, накрыл её второй ладонью. — Поспешите, сэр. Боюсь, скоро цена за вашу голову взлетит так, что вам станет опасно находиться в Ирландии. Поспешить... Джон, глядя вслед удалявшейся повозке, сжал рукоять пистолета у себя за поясом. И куда же им было спешить? Чем больше солдаты прольют крови, тем с большим ожесточением будут их искать. Быть может, и правда назначат награду за голову Эдуарда. И кто тогда поручится, что ирландцам хватит человеколюбия, чтобы не выдать Грейвича солдатам. Остров небольшой, скоро о беглецах узнают в каждом городе. И кому будет дело до того, сколь много Эдуард сделал для ирландцев, если его кровью можно напоить оголодавших красномундирников? Джон обернулся и увидел, что возлюбленный стоит возле своей лошади и туже затягивает седло. Он по-прежнему хранил молчание, и это вызывало беспокойство Моррина. Подобная задумчивость была свойственна Эдуарду, когда тот принимал серьёзные решения. Джон подошёл ближе и положил руку на седло, помогая прижать его плотнее к спине животного. — Полагаю, ты скажешь, что именно задумал? Эдуард медлил с ответом, это ощущалось в движении его рук и излишней сосредоточенности на ремнях под животом лошади. Но долгим его молчание быть не могло, сунув руку в мешок, перекинутый через луку седла, он вынул небольшой кошель и протянул Джону. — Это всё, что осталось. Скачи в Дублин, не останавливаясь, и садись на первый же корабль до Англии. Возвращайся домой. Предчувствие Джона не обмануло. В сознании, крепко завязавшись в узел, билось в агонии лютое, страшное желание ударить Эдуарда. Заставить его одуматься, прийти в себя. Вот только это не могло помочь. Джон посмотрел на протянутый ему кошель, затем поднял глаза на возлюбленного. — Покидаешь меня? Это было подло, жестоко и рождало желание прикусить себе язык, но Моррин упрямо смотрел на побледневшего любимого. В эту секунду Джон любил и ненавидел этого человека, как никогда прежде. Эдуард со стоном провел ладонью по лицу и посмотрел на Джона с мольбой. — Ты знаешь, у меня нет выбора. Я бы не оставил тебя ни за что на свете, бог мне свидетель, и за это гореть мне в аду. Но я больше не хочу чужой крови на своей совести. Не было нужды гадать об остальном. Эдуард собирался сдаться и тем выкупить жизни ирландцев. Тех, что успели отплыть, тех, что теперь страдали от жестокости солдат. Жизнь Шоннена, если тот ещё был жив. Стоило ли полагать, что англичане на этом остановились бы? Кто знает, сколько времени пройдёт прежде, чем поднимется новый бунт. Но наивно было думать, что Эдуард Грейвич сбежит, бросив людей под жернова мести английской армии. Жизнь одного взамен жизней многих, справедливое решение. Но оно совершенно не устраивало Джона. — Ты глупец, если думаешь, что я оставлю тебя, — Моррин шагнул к Эдуарду и, выбив у него из рук кошель, вцепился в ворот его сюртука. — Я не поеду никуда, ты слышишь? Руки Грейвича легли на плечи Джона, и тот охнул, когда возлюбленный прижал его к себе. — Пожалуйста... Пожалуйста, любовь моя, послушай меня. Послушай... Против тебя нет никаких обвинений, ты можешь вернуться домой. Сделай это. Позволь мне исполнить свой долг, зная, что ты в безопасности. Вернись к отцу, ты нужен ему. Джон прижался лбом к плечу возлюбленного, голос Эдуарда звучал над ухом убаюкивающим журчанием, проникая в самое сердце и успокаивая острую боль. Нельзя было этому поддаваться, не теперь... Горло сдавило от немого стона при мысли, что это, быть может, последнее их объятие. Отец. Господи боже. Джон вздрогнул и, подняв голову, посмотрел в глаза Эдуарда. Нет. Это не будет их концом. Только не так. — Я хочу проводить тебя, — увидев, что любимый собрался возразить, Джон обхватил ладонями его лицо и прижал пальцы к губам. — Тс-с-с. Не спорь, теперь я тебя прошу. Только до Белфаста. Там я скроюсь. Отняв ладонь, Моррин пылко поцеловал Эдуарда, запечатывая своими губами все возможные возражения. — Этого ты мне запретить не можешь. Эдуард смотрел на Джона еще несколько секунд, в его глазах вспыхивали и рассеивались боль, сомнение и бесконечная любовь, однако, все же решившись, он коротко кивнул. Запрягая свою лошадь, Джон украдкой посматривал на спину уже сидевшего в седле Грейвича. Что ж, жребий брошен. И Моррин прекрасно понимал, что именно ему следовало предпринять.