И гильотины мало

7 мая, 1801 год Пламя подобралось совсем близко, Джон уже чувствовал, как оно лижет его лицо, как от каждого вздоха в груди становилось тесно, горячий воздух разрывал лёгкие и опалял гортань. И снова ноги будто приросли к земле, нельзя было ни сдвинуться ни пошевелиться. Неотвратимость пожара была осязаема как никогда прежде, и Джон уже готов был к тому, что вот сейчас, сию секунду его скует лютый, всепоглощающий страх, так же, как прежде. Этого не случилось. Пламя уже обступило его со всех сторон, спиной можно было ощутить его жар, а меж тем из глубины сердца Джона вместо ожидаемого ужаса поднималась лишь решительная вера. Абсолютное знание, что смерть - не приговор. И впервые с тех пор, как ему приснился пожар, Джон чувствовал, что он не один. Повернув голову, он непременно увидел бы... — Джон, — щеки коснулась прохладная ладонь, и Моррин открыл глаза. — Солнце встаёт, пора. После ночи, проведенной на земле, пробуждение становилось истинным испытанием воли, плечо, о котором Джон и не вспоминал эти дни, пронзило тупой тянущей болью. Моррин с трудом приподнялся и сел, скидывая с себя плащ, под которым они спали. По счастью, Эдуард в это мгновение засыпал порох в ружейный карабин и потому не видел гримасу боли на лице возлюбленного. Вот уже второй день им удавалось скрываться от погони. Убедившись, что солдаты не стали преследовать беглецов на шлюпке, а полностью обратились в сторону всадников, Джон и Эдуард забросили ружья на плечи и, пришпорив коней, помчались прочь от вооружённого отряда. Догнать их пешим солдатам оказалось затруднительно, однако терять бдительность не следовало. Оставив широкий и ясный след на дороге, всадники углубились в лес и в тени деревьев продолжили движение на северо-запад, к другой стороне ирландского острова. Съестных припасов вполне хватало, чтобы проезжать мимо деревень без риска себя обнаружить. Там же в лесу их и застала майская ночь, свежая, но вполне позволяющая заночевать под сенью широкого дуба. Джон собрал волосы в хвост и перетянул шнурком, отрезанным от завязок холщевого мешка. Воистину, перед лицом смерти человек способен открыть в себе невиданные силы и выдержку. Джон ощущал себя так, словно дикая скачка по лесу и ночлег под открытым небом были чем-то обыденным, однако те вылазки на охоту, что они с Эдуардом зачастую совершали, казались теперь эхом далекого прошлого. Свое ружье Джон накануне приставил к стволу дуба, а рог повесил на короткий сук у себя над головой. Потянувшись, чтобы снять его, юноша не удержался и охнул: боль пронзила плечо с новой силой. Тут же он спохватился и посмотрел на Эдуарда, тот замер, сжимая в руках ружье. — Позволь перебинтую. Джон качнул головой. — Нет. Если придётся стрелять, мне нужны две свободные руки. А ты? — задавать более подробный вопрос не было смысла, оба понимали, о чём речь. Эдуард деланно небрежно вскинул ружьё и прицелился в крону дуба. — Со мной уже всё хорошо. Джон вздохнул. Это была ложь, без сомнений. Эдуард старался двигаться легко и непринужденно, улыбался и шутил, но в мгновения, когда он думал, что Джон не видит, дотрагивался до ребер под сюртуком и тяжело дышал. Спорить было бесполезно, равно как и по поводу плеча, помочь друг другу они не могли, а погоня в любой момент могла вновь заставить их вскочить в сёдла, поэтому вынуждала отбросить мысли о каком-либо лечении и удобстве. В этом они стоили друг друга, оба лгали и оба верили в ложь другого. Это была вынужденная необходимость, однако об ином им всё же следовало поговорить. Джон поднялся на ноги, стряхивая с себя мох и траву. — Что мы будем делать? Пока по пятам шли солдаты, задача была очевидна: выжить и уехать как можно дальше. Теперь же, имея фору, они могли принять более долгоиграющее решение. Но было ли им из чего выбирать? Эдуард медленно опустил ружьё к ноге и прислонился плечом к стволу дуба. — Я не знаю, Джон. Полагаю, всё, что сейчас мы можем - это двигаться вперёд. Что ж, с этим стал бы спорить лишь глупец. Пока оставались силы, лошади и направление, в котором можно было ехать, именно так и следовало поступить. А там как бог даст... Закусив своей скудной провизией, состоявшей из сыра и вяленого мяса, и запив её водой из бурдюка, который по счастью можно было наполнять в любом ручье, Джон и Эдуард сели на лошадей и поехали вперед, оставив солнце за спиной. Рассвет уже раскинулся по всей земле, ночная прохлада испарялась, уступая место жаре. В тенистой лесной тиши она ощущалась не так отчетливо, однако уже через час Джон почувствовал, как начинает липнуть к спине рубашка под сюртуком. — А знаешь, в этом даже есть свое очарование. Двое беглецов вне закона, лихо уходящие от целой армии... Право, куда там приключенческим романам, - Джон хлестнул себя по щеке, убивая комара. - Но, признаться, мне ещё никогда в жизни так не грезилась ванна с горячей водой... Эдуард, подносивший в это мгновение к губам бурдюк, закашлялся, не удержавшись от смеха. — Неунывающий оголтелый Джон Моррин, клянусь, твоё жизнелюбие способно обескуражить. Не стану скрывать, и мои мысли посещает такая фантазия. Джон хмыкнул в ответ: Эдуард до побега провел в заточении два дня, несомненно, и ему казалась высшим благом такая простая жизненная необходимость как мытье. Моррин посмотрел на возлюбленного с улыбкой. — Чертовски приятно знать, что в твоей непогрешимости находится место таким бренным желаниям. — Мы оба знаем, что нет никакой непогрешимости, как и святости. Ведь будь я хоть отчасти таким... — Эдуард бросил на Джона короткий взгляд. — Разве втянул бы я тебя в такую историю? — Это излишне, любовь моя. Легко втянуть того, кто и рад быть втянутым, - Моррин лукаво подмигнул возлюбленному, и тот улыбнулся в ответ. Опасная тема так и осталась в воздухе, не получив развития, и Джон рад был заговорить о другом. Менее всего готов он был в это мгновение столкнуться с самобичеванием Эдуарда, спорить с ним не было никакого желания, хотя, будучи откровенным с самим собой, Моррин знал, что на месте возлюбленного испытывал бы то же самое. Они провели в седлах ещё час, пейзаж вокруг совершенно не менялся, и Джону начало казаться, что они едут по кругу. Это было бы очень некстати, если предположить, что погоня за ними продолжается, однако прежде, чем Моррин решился озвучить Эдуарду свое подозрение, лесная тропа внезапно оборвалась, выводя их к опушке, в центре которой ласково и маняще плескался маленький пруд. На поверхности воды плавали кувшинки и по берегу высились густые камыши, но вода была чистой и прозрачной. Всадники остановились, зачарованно глядя на свою неожиданную находку. Обменявшись короткими взглядами, они спешились и подошли к воде. Солнце уже обжигало нещадно, кто знает, когда бы представился иной подобный случай, так что Джон, привязав коня в поваленному дереву, начал расстегивать свой сюртук. В мыслях мелькнуло подозрение, что Эдуард, быть может, усомнится в разумности таких действий, однако, обернувшись, Джон увидел, что тот уже успел сбросить и сюртук, и рубашку и теперь возился с сапогами. Не прошло и пары мгновений, как голый и решительный Грейвич быстро вошёл в воду там, где камыши росли пореже, и нырнул с головой. Усмехнувшись и выиграв битву с завязками на поясе, Джон последовал его примеру. После лишений этих дней вода цветущего пруда показалась ему манной небесной. Распустив волосы, Джон погрузился в неё с головой, закрыв глаза и считая про себя до десяти. Тело благодарно отзывалось, теряя под водой свой вес и словно скидывая груз пережитых событий. Такая малость, всего лишь возможность искупаться, освежиться, очиститься, а на душе и сердце немедленно стало хорошо и почти спокойно. Вынырнув, Джон нащупал ногами илистое дно и встал во весь рост, теперь вода едва доходила ему до пояса. Выжав из волос воду, он обернулся и увидел Эдуарда всего лишь в метре от себя. Он стоял, закрыв глаза, подставив лицо солнцу, капли воды стекали с его волос вниз по груди, кожа в это мгновение казалась куда бледней, чем привык наблюдать Джон. Открыв глаза, Грейвич увидел возлюбленного прямо перед собой и улыбнулся, не натянуто, а наконец искренне и довольно. — Хорошо... Джон не мог с ним не согласиться, однако в это мгновение удольствие от воды и купания ушло далеко на второй план. Он пожирал взглядом тело любимого, с острой горечью ощутив, насколько же он по нему истосковался за эти дни. Сделав шаг ближе, Моррин прижался к груди Эдуарда, обхватывая того руками за пояс. — Бесподобно. Медленный, долгий и бесконечно нежный поцелуй обдал жаром их только что освежившиеся тела и души. Бесконечно дорогого стоила эта возможность касаться друг друга и ощущать абсолютную отрешенность от всего мира. В это мгновение не было ничего вокруг, ни людей, ни жизни, ни закона. Были лишь они двое и таинство их любви. Эдуард оторвался от губ Джона, мягко провел по ним большим пальцем и, сверкнув глазами, сделал шаг назад. Моррин уловил движение любовника и скользнул следом, медленно, будто одурманенный, пока не оказался притянут вниз, к заросшему травой берегу, и буквально не рухнул сверху на Эдуарда. Вытянувшись над ним на руках, Джон прикоснулся губами к его шее, потерся о жёсткую отросшую щетину и скользнул вниз. Внезапно его глазам открылся иссиня-желтый след удара, расплывшийся на боку Грейвича. Ярость и отчаяние начали подниматься из потемков души Джона, и дабы не поддаться им окончательно, он, зажмурившись, широко лизнул кожу на месте ушиба. Над головой у него прозвучал короткий вздох, и, прижавшись к коже поцелуем, Джон поднял глаза. — Я бы убил того, кто это сделал. Эдуард слабо улыбнулся, глаза его потемнели от силы переполнявших его чувств, и в эту секунду, жестоко и крайне невовремя, Джон закусил губу от боли, ибо, совершенно обо всем позабыв, оперся на больное плечо. Грейвичу хватило мгновения, чтобы оказаться сверху и уложить Джона на спину. Наклонившись, Эдуард коротко поцеловал любимого в плечо. — И что прикажешь мне делать? Кого убивать, если ты сам себе вредишь? Джон смотрел снизу вверх на прекрасное благородное лицо своего возлюбленного, думая, что, пожалуй, любая боль стоила того, чтобы Эдуард именно так на него смотрел. Моррин чуть подался головой вперёд и тронул губами подбородок Эдуарда. — Прикажу любить. По животу Джона разлилась приятная истома, когда любовник коснулся его рукой. Не говоря ни слова, Эдуард подался вниз и прижался губами к нежной коже над паховыми волосками. Не так давно их прервали на этой ласке, и теперь Грейвич желал восполнить утраченное. Джон шумно выдохнул, едва его окаменевшей плоти коснулись горячие влажные губы. С трудом удерживая себя от желания толкнуться навстречу, он вцепился руками в траву, немедленно вырвав её с корнем. — Ещё... Пожалуйста, ещё... — волна похоти затмила разум, лишая воли и заставляя просить, умолять, предлагать себя снова и снова. Покорность и податливость любимого окончательно свела Эдуарда с ума. Он принимал в себя чужую плоть до основания, ускоряя темп и не давая Джону передышки, когда же того забило крупной судорогой, крепко обхватил его за бедро и не отстранился, пока не проглотил последнюю каплю терпкого семени. Изливаясь, Джон услышал глухой стон Эдуарда и понял, что пика удовольствия они достигли вместе. Эдуард упал сверху на любовника и прижался лбом к его животу, переводя дыхание. Джон расслабленно гладил его вздымающиеся плечи и медленно, по частичке собирал в единое целое своё взбудораженное сознание. Когда возлюбленный набрался сил и, приподнявшись, заглянул ему в лицо, Джон ухмыльнулся, закусив губу. — Возможно, я знаю, почему закон запрещает монахам прелюбодеяние. Если в каждом таится такой демон похоти... Эдуард серьёзно смотрел на Джона, словно и не услышал его слов. Горячими пальцами он тронул любимого за щеку, лаская острую скулу. — Нет для нас закона, душа моя. Ни божьего, ни человеческого. Есть только мы. А дьявол нас ведёт или бог, мне безразлично. Над этими словами Джон думал, пока они одевались. Пока утоляли голод и жажду, пока набирали воду из пруда в бурдюк. Пока, оставив это благословенное место позади, двигались на лошадях дальше на запад. С детства Джона учили жить в страхе пред гневом Всевышнего, следовать заветам и не преступать законов бога и человека. И в то же время вокруг творилось столько дьявольской, необъяснимой жестокости, которой священнослужители не находили оправдания. Неужели от любви двух людей, которая не несла никому вреда, должен был содрогнуться небесный пьедестал? Они ехали долго, солнце успело миновать свой зенит и катилось дальше на запад, уже обогнав всадников. Преодолев густо растущие заросли дикого орешника, Джон и Эдуард выехали на широкую дорогу. В их планы не входило столь неосмотрительно передвигаться у всех на виду, однако ехали они точно в направлении, противоположном Белфасту, да и ни с одной, ни с другой стороны людей видно не было, поэтому, решившись, всадники поехали прямо по дороге. Джон уже готов был высказать предположение, что, быть может, удача на их стороне, как вдруг сзади отчетливо послышался скрип и стук копыт. Слишком смелыми оказались надежды Моррина. Едва успев скрыться в тени деревьев, Джон и Эдуард замерли, удерживая лошадей на месте и всматриваясь в том направлении, откуда исходил шум. Вскоре из-за поворота показалась повозка, запряженная двумя лошадьми. Кучер подгонял их длинной хворостиной, и экипаж двигался быстро, так что ждать всадникам пришлось бы не долго. Поравнявшись с тем местом, где они скрывались, кучер прикрикнул на лошадей, и в это мгновение Джон и Эдуард переглянулись, не веря своим ушам. Всмотревшись в фигуру на облучке, всю в черном, они убедились, что слух их не обманул. — Доктор! Доктор Джонсон! — повозка резко остановилась, едва до кучера долетели окрики. Спрыгнув с облучка, он всмотрелся в скакавших следом всадников, и, охнув, пошел им навстречу. — Мистер Грейвич! Мистер Моррин! Вы живы, хвала Всевышнему! Джон и Эдуард, спрыгнув с коней, горячо пожали доктору руку. Радости их не было предела, однако такая встреча тут же породила вопросы. — Что вы делаете здесь? Почему покинули Белфаст? — видя, как немедленно помрачнел Джонсон, Эдуард и Джон коротко переглянулись. — Ох, сэр... — доктор снял с головы шляпу и вытер мокрый лоб платком. — Боюсь, напрасно мы роптали на Гарри Льюиса. По всему Белфасту теперь проводят допросы и обыски. О'Брайана и его брата повесили лишь за то, что в их трактире нашли ружьё. Без суда и прочих процедур. Пытаются выведать что-нибудь о вас и остальных беглецах. Джон, не веря своим ушам, посмотрел на Эдуарда и увидел, как тот побледнел. — С вами ничего не сделали, доктор? — Со мной-то нет, не успели. А вот... — Джонсон замолчал, поджав губы, затем обернулся к повозке и махнул на неё рукой. Только теперь Джон понял, что в ней, среди больших тканевых тюков, сидела женщина и двое жмущихся к ней детей. И едва бросив взгляд на их лица, Моррин с трудом устоял на ногах. Нет, этого не могло быть... — Миссис Шоннен? — к повозке шагнул Эдуард, голос его звучал тихо и почти растерянно. Мэгги Шоннен вздрогнула, услышав свое имя, и подняла глаза на Грейвича. Теперь было очевидно, что она очень долго плакала, лицо её было красным, влажным, измученным. Увидев перед собой Джона и Эдуарда, она сперва обомлела, а затем вновь разрыдалась, тихо и горько. У Джона не хватало духу спросить, что случилось, но этого и не потребовалось. — Его забрали! Забрали моего Падди, — женщина всхлипнула, вытирая лицо передником, и, подняв глаза, посмотрела на Эдуарда с откровенной болью. — Из-за вас забрали. Будьте вы прокляты...