И гильотины мало

8 мая, 1801 год — Простите, сэр. У нас приказ никого не пускать, — солдат, прижимая к груди ружье, с откровенным подозрением смотрел на невысокого бледного человека в чёрном котелке и пенсне. После событий, что потрясли Белфаст в последние дни, ему, должно быть, ни один ирландец не внушал доверия, что уж говорить, о том, кто пытался попасть в тюрьму. Доктор Джонсон со вздохом снял свою шляпу и посмотрел на солдата, щурясь и морщась: лучи заходящего солнца били ему прямо в лицо. — Что ж, быть может, вы позовете того, кто этот приказ отдал? — в ладони доктора блеснули несколько монет, которые он протянул стоявшему на страже англичанину. - Я прошу вас. Вид серебра несколько поубавил решимости в лице солдата, он бросил быстрый взгляд на стоявшего рядом такого же часового, поколебавшись одно лишь мгновение, взял деньги и шагнул в арку за своей спиной. Патрик Джонсон не любил красный цвет, с тех пор, как пятнадцать лет назад похоронил дочерей, умерших от оспы. Кровопускание, которое медицина того времени считала спасительным при подобных болезнях, навсегда оставило в его памяти свой след красного цвета, такой отчетливый на бледной детской коже. Все эти годы, всецело посвящая себя врачеванию горожан, доктор Джонсон тщательно скрывал, сколь невыносим был для него вид крови. Но эта неприязнь всколыхнулась с невиданной прежде силой, когда в Белфасте появились англичане. Их мундиры наводнили улицы, рассредоточились по городу, как кровавые реки, и некуда было от них скрыться. Потакать собственным чувствам означало бы расписаться в своей несостоятельности как врача, и доктор Джонсон, сжимая зубы, продолжал выполнять свой долг. Болезни, ранения и увечья, особенно частые в год последнего мятежа, слились в огромную нескончаемую лавину грязи, крови и боли, и, быть может, если бы не меценатство Эдуарда Грейвича, у Джонсона уже опустились бы руки. Теперь, оглядываясь на последние события, можно было лишь гадать, каким образом им случилось дойти до подобного исхода. Джонсон, оставив Мэгги Шоннен с детьми в Гэлоуне, незамедлительно вернулся в Белфаст, с мрачной уверенностью предчувствуя, что, должно быть, самого Падди в живых он уже не застанет. Однако на деле все оказалось ещё чудовищнее. Падди, хоть и искалеченный поркой, всё же был жив и даже сумел добраться до "Зелёного дола", разумно надеясь, что, если доктор вернётся в Белфаст, то приедет именно туда. Обрабатывая иссеченную спину Шоннена, Джонсон и узнал, какой ценой была дарована жизнь и свобода самому Падди и тем из горожан, кто успел избежать виселицы. И это было немыслимо. Нет, в том, что Эдуард и Джон — люди отважные и благородные, Джонсон не сомневался ни секунды. Именно поэтому и терзал его неизбежный вопрос. О какой справедливости этого мира и его создателя могла идти речь, если на высший алтарь должны были лечь жизни таких людей? Джонсон провел без сна почти два дня, однако усталость его отступила перед решимостью немедленно предпринять хоть что-то. Солнце клонилось к закату, Джон и Эдуард были взяты под стражу в полдень, а значит, каждый час промедления приближал их к смерти. Доктор не знал этого наверняка, но всё же предчувствовал, что казнь должна была состояться на рассвете. Что ж, по крайней мере солдаты у стен тюрьмы оказались сговорчивыми. Это был добрый знак, хоть и оставалось неясным, что скажет командир. Да и сам Джонсон не представлял себе, каким образом сумеет помочь своим английским друзьям. Но бездействие казалось ему страшнейшим преступлением. Вскорости солдат, принявший от доктора серебро, вернулся, а за ним из арки вышел молодой лейтенант. — Вот этот человек, сэр, — солдат занял свой пост, оставив командира вести переговоры с визитером. Джонсон хорошо помнил молодого человека, воззревшего теперь на него. Именно этот офицер не так давно сопровождал его в камеру к Эдуарду. — Здравствуйте, офицер. Я доктор Патрик Джонсон... — Я помню вас, — голос англичанина звучал нервно и нетерпеливо, однако манеры оставались безупречными: чуть коснувшись пальцами треуголки, офицер коротко поклонился. - Лейтенант Коллин Фелпс, к вашим услугам. — Я хотел бы узнать о судьбе ваших заключенных, — не было нужны упоминать имена, ибо после ареста Джона и Эдуарда все прочие узники были отпущены. Лейтенант Фелпс поджал губы, лицо его стало совершенно нечитаемым. — Арестованные приговорены к казни через повешение завтра, в шесть утра. Чрезвычайно горько было осознавать свою правоту в эту секунду. Джонсон крепче сжал шляпу в руках. — Я могу их видеть? Теперь в глазах англичанина появилось сомнение. Было ли дело в недоверии к ирландцу или лишь в выполнении своего долга, Джонсон не спешил о том судить, однако что-то ему подсказывало, что этот молодой лейтенант не откажет ему в просьбе. — Сэр, если завтра их ждёт казнь, неужели вы не позволите им последнюю встречу с другом? Я готов поклясться, что не имею дурного умысла... — Нет нужды, доктор, - нечто странное, отдалённо напоминающее горечь, промелькнуло в лице Фелпса. - У меня уже есть слово мистера Грейвича. И через долгое напряжённое мгновение англичанин добавил: — Следуйте за мной. Тюрьма и прежде не была приветливым местом, теперь же, после пожара, она выглядела зловеще. Обгорелые стены, решетки словно двери в преисподнюю, чёрная копоть повсюду. Следуя за Фелпсом, доктор миновал первый этаж, взгляд его, однако, остановился на развороченной взрывом решетке, и Джонсон вздрогнул. Страшно было подумать, что именно на этом месте погиб Ронан Броди. Глупый отважный мальчик. Фелпс вывел доктора на второй этаж и провел его мимо решеток, к массивной двери, на первый взгляд совершенно не пострадавшей от пожара. Часового перед дверью не было, лейтенант снял с пояса тяжёлый ключ и повернул его в замке. За дверью оказалось небольшое помещение, обставленное так, что сомнений не оставалось: прежде здесь пребывали не узники. Кровать у стены, письменный стол, стулья, камин с книгами на полке. И окно, узкое, но без решёток. Войдя внутрь, Джонсон запоздало понял, что это, должно быть, прежде был кабинет начальника тюрьмы. Каким чудом этому помещению случилось не пострадать в пожаре? Этот вопрос всплыл в сознании доктора вместе с непониманием, почему его привели именно сюда, а в следующую секунду он увидел Эдуарда. Тот стоял, прислонившись плечом к стене, и смотрел в окно. На звук открывшейся двери он обернулся и, увидев Джонсона, охнул в изумлении. — Доктор! - голос Джона прозвучал сбоку, и, повернувшись, Джонсон увидел того около камина, с книгой в руке. Дверь за доктором закрылась, однако лязга в замке не прозвучало. Очевидно, лейтенант Фелпс не ждал подвоха ни от своих арестантов, ни от их визитера. К этому прибавилась и мысль о том, по какой причине Джона и Эдуарда поместили сюда, а не в камеру в подземелье, и даже не выставили часовых. Судя по всему, Фелпс и впрямь полагался на слово своих узников. Ведь те явились сами, зная, что именно их ждало. И Джонсон закусил губу, вдруг осознав, что комната начальника тюрьмы, должно быть, была последним даром, знаком уважения людям, сознательно выбравшим смерть. — Я... Боже, Джон, что же вы натворили... — доктор сжал руку подошедшего к нему Моррина и, не сдержавшись, прижал к себе молодого человека, как если бы это был его сын. — Иначе это кончилось бы бедой для Белфаста. Вам ли не знать, — Джон хлопнул доктора по плечу и отстранился, глядя ему в глаза уверенно и едва ли не с улыбкой. Джонсон посмотрел на Эдуарда. Тот продолжал стоять у окна, странная смесь чувств отражалась в его лице. От слов Джона он поморщился и бросил на Моррина взгляд, полный укора. — Вопрос доктора и меня беспокоит, Джон... — Хватит! — резко повернувшись, Моррин посмотрел на Эдуарда с таким гневом, что Джонсону стало ясно: в планы Грейвича совершенно не входило разделить свою тяжёлую долю с племянником. Но, успев неплохо разобраться в характере Джона, доктор не сомневался, что тот поступит именно так. — Сэр, что я могу сделать для вас? Как помочь вам? - Джонсон сделал шаг к окну. И вновь Эдуард посмотрел на Джона, теперь без гнева, но с такой болью, что лишь слепец не распознал бы в этом взгляде сильнейшее чувство. Означало ли это...? Боже, не все ли равно! Попроси теперь Грейвич вывести Джона из заточения, доктор нарушил бы все свои обещания английскому лейтенанту и сделал бы это. Или, по крайней мере, попытался бы. Но Эдуард не попросил. Он лишь ещё несколько мгновений смотрел на Джона, словно мирился с неизбежным, а затем шагнул к доктору и положил руку ему на плечо. — Теперь "Зеленый дол" принадлежит вам и Шоннену. Я отправил поручение мистеру Дживсу из юридической конторы. Прошу вас, доктор... Патрик, не дайте дому ветеранов исчезнуть, — глубоко вздохнув, Грейвич посмотрел на Джона и добавил. — И я прошу вас сообщить обо всем в Крэйтон-буш. На этих словах Джон закусил губу почти до крови. Незавидная роль была отведена Джонсону, воистину. Сообщить мистеру Моррину о смерти сына и зятя, о том, что они расстались с жизнью с петлей на шее, да подобной вести и злейшему врагу не пожелаешь. И доставить её предстояло Патрику Джонсону. В это мгновение доктор пожалел, что не уступил Падди и не взял того с собой. Быть может, у него нашлись бы слова для убеждения. Но вот убеждения в чем? В глубине души Джонсон знал: иного конца у этой истории быть не могло. И от подобной мысли ему становилось совсем скверно. Крепко обняв Эдуарда за плечи, Джонсон впервые в жизни позволил себе вольность и, тронув мужчину за подбородок, прижался губами к его лбу. — Мужайтесь, дитя моё, — на короткую секунду на доктора воззрели испуганные, совсем детские голубые глаза, но это видение тут же исчезло, и Эдуард Грейвич, хозяин аббатства Грейвич и Зеленого дола, посмотрел на своего друга, Патрика Джонсона, бесстрашно и решительно. — Я обещаю сделать все, как вы просите. — Спасибо, друг мой, — Эдуард сжал ладонь доктора двумя руками и кивнул в сторону двери. — Ступайте. Отпуская руку Грейвича, Джонсон осознал, что пожимает её в последний раз, и сердце его сжалось. Он хотел было что-то сказать, чувствуя, как впервые в жизни с тех пор, как он похоронил жену и детей, на глазах выступили слезы. Но Эдуард смотрел на него с такой непоколебимой уверенностью, что доктор лишь прикусил язык. — Постойте, сэр, — уже у двери Джонсона догнал голос Джона. Тот стоял у письменного стола и держал в руке короткий нож для починки перьев. Одно быстрое движение руки — и в ладони Джона оказалась срезанная длинная прядь его чёрных волос. Выдрав лист из первой попавшейся книги, Моррин завернул в него свой локон и, подойдя к Джонсону, протянул ему. — Отдайте это отцу, прошу вас. Эдуард отвернулся к окну, спрятав лицо. А доктор, приняв из рук Джона сложенный лист бумаги, смог лишь кивнуть в ответ. Слов, способных выразить, что он испытывал в это мгновение, попросту не существовало. Он посмотрел долго и внимательно на двух самых храбрых людей, когда-либо встречавшихся ему в жизни, желая запомнить их такими. Затем толкнул от себя дверь и вышел вон. *** Когда дверь за доктором Джонсоном закрылась и в замке лязгнул ключ, Джон испытал внезапное облегчение. Прощание с другом словно подвело черту под долгим и мучительным ожиданием, отныне все, что могло принести им будущее, было просто и понятно. И отчетливее всего Джон понимал: завтра настанет — он не дрогнет. Эдуард стоял у окна, не шевелясь. Все эти часы с тех пор, как они сдали оружие и позволили себя арестовать, между ними не было произнесено ни слова. Джон понимал молчание возлюбленного, однако ни на секунду не усомнился в своей правоте. Выждав несколько минут, он медленно подошёл к Эдуарду и положил ладонь ему на спину. От прикосновения Грейвич вздрогнул. — Эдуард... В следующую секунду время словно сорвалось с цепи и понеслось вперёд. Резко развернувшись, Грейвич схватил Джона за ворот сюртука и оттолкнул от себя на середину комнаты. — Почему, Джон?! Почему ты не послушал меня?! Ты должен был уехать, чёрт тебя раздери! - на щеках Эдуарда вспыхнули багровые пятна, лицо исказилось от ярости. — Это лишь моя судьба, не твоя! И что теперь? Думаешь, отцу твоему утешением будет локон сына в клочке бумаги? Оголтелый упрямец, мальчишка! Срываясь на крик, Эдуард замахнулся и с силой хлестнул Джона ладонью по щеке. Тот пошатнулся, но устоял на ногах, чувствуя, как от пощечины вспыхнула кожа. Не оставаясь в долгу, Моррин ответил тем же, удар чуть соскользнул, накрыв сухие губы Эдуарда, и тот отвернулся, поднося ладонь ко рту: на треснувшей губе выступила капля крови. В это мгновение они смотрели друг на друга так, словно видели впервые. — Не смей называть меня мальчишкой, — Джон тряхнул головой, пытаясь скорее сморгнуть выступившие от удара слезы. Все его естество вопило от боли, но не своей, кровь на губах Эдуарда ранила его в самое сердце, глаза же застилал гнев. — Ты просил меня прожить счастливую жизнь. Я так и поступаю, — собственный голос казался Джону чужим и глухим. - Я проживаю самые счастливые минуты своей жизни, рядом с тобой. Иного счастья мне не нужно. В это мгновение Эдуард закрыл глаза, и Джон увидел, как блеснули влагой его щеки. Пол ушёл у Моррина из-под ног, едва он осознал, что возлюбленный плачет. — Ты принял свою судьбу, и я преклоняюсь перед тобой за это. Но и в моём праве решать, как жить, — Джон шагнул к Эдуарду, не отводя взгляда от его лица. — Я не могу и не стану жить в мире, где тебя нет. Это мой выбор. Не сдерживая себя более, Моррин положил руки на шею возлюбленного и заставил поднять на себя глаза. Их синева вместе с алой кровью на губах рождали в сознании ярчайшие картины, словно вышедшие из-под кисти гениального художника. Мог ли Джон, впервые встретив этого человека на улицах Брикса, предположить, что будет смотреть на него такими глазами? Моррин коснулся пальцем разбитой губы возлюбленного, размазывая по ней кровь. — Я принимаю свою судьбу, любовь моя. И разделю её с тобой. Эдуард смотрел на Джона затуманенным, совершенно потерянным взглядом. Секундой позже он поморщился и с бесконечной нежностью коснулся щеки Моррина, той, на которую только что обрушил пощёчину. — А как же отец? Джон вздохнул. Слишком долго его гложило чувство вины за ту боль, что он неизменно причинял своему родителю, однако Эдуард все это время и не предполагал, что утешение у старшего Моррина все же было. — Миссис Грехэм... Миссис Моррин ожидает ребёнка, — Джон слабо улыбнулся, увидев, как распахнулись глаза Эдуарда. — Я узнал перед отъездом в Белфаст. Не решился сказать тебе, боялся, что у тебя и так может найтись слишком много причин, чтобы отослать меня назад. То было истинной правдой. Всё это время Джон нес в себе тайну, раздираемый желанием открыть её возлюбленному и в то же время страшась это сделать. Что ж, по всему выходило, что теперь настал именно тот, походящий момент. — Он справится. Теперь в его власти растить своё дитя с любимой женщиной, прожить жизнь так, как он не смог с моей матерью, — Джон наклонил голову, касаясь губами пальцев Эдуарда, все еще гладивших его по щеке. — И мои родные во Франции... Я думал о них, видит бог. И пока я жив и вне закона, могут ли они быть в полной безопасности? Оказалось, произнести вслух свои мысли, долго и надежно хранимые в сердце, было куда труднее, чем он думал, однако освобождение от этого бремени было сродни тому облегчению, что Джон испытал, когда за дверь вышел доктор Джонсон. Истина брала верх, так или иначе. И если наступит завтра... — Одно я знаю точно, — Моррин подался вперед, ощущая на губах горячее дыхание Эдуарда. — Если судьба, несмотря на все мои прегрешения, всё же одарила меня твоей любовью, значит, я счастливейший из смертных. Последнее слово едва успело сорваться с его губ, а Эдуард уже целовал его, страстно, требовательно, властно. И в этом поцелуе таилось всё: признание правоты, боль, право на обладание, клятва... Джон чувствовал, как растворяется в этой жаркой лавине, как сильные руки тянут его к постели, как возлюбленный присваивает его себе, не скрывая более своей жажды обладания. Это давно жило в них, с каждым днем крепло все сильнее и сдерживалось лишь потому, что подспудно они и так об этом знали. На деле же их судьба была предопределена с самого начала, она была для них едина, ибо жить один без другого они не могли. По счастью, решение лейтенанта Фелпса дало им возможность укрыться от чужих глаз за дверью без решеток, однако, даже если бы их заперли в подземелье, как остальных узников, теперь их бы это не остановило. Они целовали друг друга, впивались ногтями в кожу, словно боялись не успеть, потратить напрасно хоть одно мгновение, не запомнить, не запечатлеть... Не тратя время на то, чтобы сбросить одежду, Джон перевернулся на живот, выгибаясь под руками любимого и давая ему полную власть над собой. Впервые в жизни Эдуард брал его так, сзади, сжимая пальцы на шее и оттягивая волосы. Страх любовника причинить боль лишь подстегнул Джона, и он сам подался назад, насаживаясь на возбужденную плоть сразу и до конца. С его губ сорвался стон боли и сладострастия, который Эдуард тут же заглушил, утягивая любимого в поцелуй. Они слились в единое целое, ловя ритм друг друга и зная, что уже ничто в этом мире не встанет между ними. Ни жизнь, ни смерть, ни закон, ни бог. — Всегда... Всегда, жизнь моя... Душа моя... - Эдуард шептал Джону на ухо признания, все крепче сжимая возлюбленного в своих руках. — Всегда... — Джон вторил ему, чувствуя, как всё ярче вспыхивает в сознании последняя искра смысла. Завтра настанет, и он не дрогнет. Не дрогнет.