И гильотины мало

9 мая, 1801 год "... и тот, кто отринет любовь к недругу своему и не воздаст ему за отвагу, не примет слово чести из рук его, сам себе врагом станет, ибо позор бесславного мужа ляжет на плечи его. Да смоет он кровью прегрешения свои... " Фелпс захлопнул книгу и посмотрел в окно. Заря ещё не занималась, и тусклый свет последней догорающей свечи упрямо сражался с ночным мраком. Не менее часа оставалось до того, как часы на площади пробьют шесть раз. В ту ночь английский лейтенант так и не сомкнул глаз. Мысли его блуждали в беспорядке, лишая покоя и сна. Ещё и книга эта в руки попала как по злому умыслу. Откуда она вообще могла взяться в казенной солдатской квартире? Сказание Святого Малахия, так значилось на потрепанном переплёте. Принято считать, что жизнь солдата проста и бесхитростна. Следуй приказам и не задумывайся, мундир бережёт от трудных вопросов морали и совести, во главе всего стоит воинский долг. И горе тому солдату, что задумывается об ином. Лейтенант Фелпс более всего желал бы не думать. Армия и купленный чин должны были помочь ему подняться выше, чем он мог рассчитывать, оставшись дома и приняв сан, открыть величайшие возможности для его предприимчивой натуры. А меж тем все, что он чувствовал, особенно в последние дни — это падение. Долгое мучительное падение в бездну собственных сомнений. Как могло получиться, что, выполняя свой долг перед королем и страной, этому солдату лишь единожды выпал случай не усомниться в верности своих действий? И случилось это не во время гонений ирландцев, казней, порки или аудиенций у сэра Ричарда. Нет, сомнения покинули Фелпса в то мгновение, когда он давал слово чести Эдуарду Грейвичу, предателю, содомиту, беглому узнику. Должно быть, именно в то мгновение Коллин Фелпс и умер как солдат. Сэр Ричард узнал обо всем позже, уже после того, как Эдуард Грейвич и Джон Моррин были взяты под стражу. В тот же день после заката лейтенант Фелпс явился по приказу своего командира в здание городского парламента, где расположился со своими адьютантами сэр Ричард, и отрапортовал ему о своих действиях согласно регламенту. Сэр Ричард был в ярости. Фелпсу прежде не доводилось видеть его таким; стоя перед командиром, он смотрел прямо перед собой, слушая гневную тираду. Судя по всему, своими действиями Фелпс нарушил все планы, что строило командование относительно Белфаста. — Кто наделил вас правом принимать подобные решения? Кто, я вас спрашиваю? - ладонь сэра Ричарда с силой опустилась на поверхность стола, перед которым стоял Фелпс. - Вы запятнали мундир, что носите, дав слово преступнику! Ещё и остальных мятежников отпустили! Сэр, это пахнет трибуналом! Лейтенант Фелпс слушал молча, не пытаясь оправдаться. В том не было нужды, исправить содеянное он не мог, да и не желал. Впервые за эти дни в городе уже несколько часов царил мир, солдаты вернулись в казармы, кроме тех, что стояли на часах у здания тюрьмы да патрулировали улицы. Горожане затихли, приходя в себя после пережитых страха и жестокости. А Фелпс занял пост одного из часовых в тюрьме, хотя совершенно не сомневался, что никаких диверсий ожидать не следовало. Из этой уверенности он исходил, позволив доктору Джонсону повидать арестантов. К тому же слова ирландца о последней встрече с другом неприятно кольнули Фелпса в сердце. Сам он не был уверен, что нашелся бы хоть один друг, что пожелал бы видеть его при подобных обстоятельствах. Сэр Ричард еще несколько минут выговаривал ему, а затем, внезапно прервав самого себя, спросил, на какое время Фелпс назначил казнь. Хотя подобные распоряжения лейтенант должен был получать лишь от своего командира, судя по всему, сэр Ричард решил, что и в этом вопросе Фелпс совершил самоуправство. И не ошибся. Лейтенант, не дрогнув и не запнувшись, ответил, что повешение состоится в шесть утра на следующий день. Сэр Ричард долго и внимательно смотрел на своего подчиненного, перебирая листы бумаги у себя на столе; после его гнева подобное спокойствие должно было вызвать опасение, но нет, лейтенант Фелпс оставался равнодушен. — Повесить на площади в полдень, на глазах у всего города, — голос сэра Ричарда звучал тихо, тем отчетливее выдавая угрозу. - И объявить во всеуслышание, что именем короля Георга эти двое приговариваются к смерти за свои преступления против Англии, бога и человека. Пусть их запомнят как предателей и содомитов, вы поняли, Фелпс? После этой аудиенции лейтенант вернулся в свою квартиру и, не снимая мундир, лёг на холодную койку. Ему сводило нутро, в висках стучала кровь. И вновь всколыхнулась досада. Какого черта? Какое ему дело до этих людей и их участи? Они сами приняли свою судьбу, сами решили вернуться и сдать себя в руки правосудия, и не вина Фелпса, что жизнь их должна теперь оборваться таким ужасным образом. Перед глазами всплыла отчетливая картина: черноволосый юноша, глядя смело и упрямо, прижимается плечом к своему соратнику. Что связывало этих двоих кроме печальной участи, что должна была вскорости настичь их? Был ли и вправду меж ними содомский грех? Фелпс, с детства хорошо знавший все, что священное писание несло в сердца людей, не мог не признать, что подобное обвинение его отчего-то не трогало. Могли ли отвага и жертвенность оправдать иные грехи? И кто был вправе судить об этом? Минуты бежали вперёд, вот уже и рассвет, время все ближе к шести. Сэр Ричард велел повесить их в полдень. Оставалось так много времени... Позорная казнь на глазах у всего города, будто речь шла о бесчестных ворах или убийцах. Фелпс поморщился. Нет, не следовало ему об этом думать, приказ был ясен, а угроза трибунала - более чем очевидна. И все же... — Уильямс! — на зов лейтенанта немедленно вошёл солдат, сонный, но отчаянно пытавшийся изобразить на лице полную готовность следовать приказам. — Сэр? — Кто сегодня в карауле? — Фелпс продолжал стоять лицом к окну, не глядя на солдата. Тот задумался. — Мактавиш, Блэр и Нортон на внешних постах. Сержант Уоррен и Харпер только что сменили часовых у ворот. Сэр. Фелпс едва удержался, чтобы не усмехнуться. Верный, не задающий вопросов Уоррен этим утром тоже не спал. Что это было, если не рука провидения? Лейтенант обернулся к рядовому. — Через четверть часа вывести арестованных из тюрьмы. Уоррен, Харпер, Мактавиш, Нортон, Блэр и ты. В полном вооружении и тихо. Ждать меня у задней стены. На лице Уильямса промелькнуло удивление, однако, в отличие от Фелпса, тот был хорошим солдатом. Командир отдал приказ, следовало его исполнять. Лейтенант дождался, пока рядовой выйдет за дверь и, вновь обернувшись к окну, глубоко вздохнул. Он несомненно пожалеет о своём решении. Однако, не совершив того, что задумал, Фелпс пожалеет ещё больше. *** — Если бы то было в твоей власти, — Джон перебирал пальцы Эдуарда в своей руке, лежа головой на его плече. — Что в своем прошлом ты хотел бы исправить? Узкая постель едва вмещала их двоих, но это не имело значения. Эдуард прижимал к себе любимого, касаясь губами его виска. Вопрос Джона вызвал у него усмешку. — Пожалуй, в тот день, когда мы впервые встретились в Бриксе. Я бы всё же спас от тебя миссис Лукас, даже если бы пришлось насильно усадить тебя в карету. Джон бесшумно засмеялся. Казалось, с того дня прошла целая вечность. Сколько же глупостей было сделано, сколько времени потеряно напрасно... — Хотя... Нет, не то, — губы Эдуарда оставили на коже Джона невесомый поцелуй. - Я желал бы вернуться в тот день, когда встретил тебя и мисс Барнс в кожевенной лавке. Ты помнишь? Мог ли Джон забыть об этом? Страшно подумать, тогда он пригрозил Эдуарду поединком! — Право, любовь моя, и рад бы не помнить, но увы... Ты назвал меня глупым мальчишкой в ту встречу. В первый и далеко не в последний раз, — Джон мягко ткнулся лбом в грудь возлюбленного. — Я ревновал. Боже, Джон, ты не представляешь, как сильно я тогда ревновал. От одной лишь мысли, что ты можешь повести её к алтарю... — Эдуард тронул Джона за подбородок и, приподняв его голову, заглянул в глаза. — Что это она назовёт тебя своим, а не я... Будь я умнее, схватил бы тебя и увёз в ту же секунду. — Боюсь, тогда наш поединок все же состоялся бы, — Джон улыбнулся, прижимая руку Эдуарда к груди. Видя ответную улыбку любимого, Моррин понимал, что оба они скрывают за ней одну и ту же горечь. Этот мир не был к ним благосклонен, и пусть бы казнь не ожидала их уже через несколько часов, судьба не стала бы менее враждебной. Увы, на этом свете им не было места. По отдельности, быть может, но не вместе. Лязг ключа в замке заставил их вздрогнуть и подскочить с постели. Камин, само собой, на ночь никто не разжигал, и холод и сырость стен, несмотря на всю жаркую страсть, не позволили снять одежду. Как оказалось, к лучшему, ибо они бы не успели одеться за те короткие секунды, что открывалась дверь. Джон сразу узнал человека, оказавшегося на пороге. Это был тот самый сержант, что едва не накинул петлю на шею Шоннена. Теперь он стоял перед ними при полном параде, с ружьём на плече. — На выход, — голос сержанта был сух и деловит, как, должно быть, и полагалось звучать любому приказу. Происходило нечто странное. Ещё накануне им объявили, что казнь состоится в полдень, и Джон уже думал, что сумел примириться с этой мыслью. Хоть то был скорее самообман, однако мысль о том, что впереди ещё оставались часы, всё же облегчала участь. И вот едва занялся рассвет, а за ними уже пришли. Джон, с трудом владея собой, вцепился в рукав Эдуарда, и тот немедленно сжал его ладонь, ведя за собой в дверной проем. И то ли воля оказалась сильнее страха, то ли рука возлюбленного давала силы, с каждым шагом сердце билось все спокойнее, а мысли в голове прояснялись. Они вместе теперь, неразделимы. И пусть петля, пусть... Истинный смысл столь раннего визита солдат раскрылся уже через несколько минут, когда их вывели из тюремных ворот и, подведя к задней, почти не обгоревшей стене, поставили к ней спиной. На улице не было ни души кроме их малочисленного собрания, из-за спин шестерых солдат вышел офицер, тот самый, с которым они накануне говорили под ружейными прицелами, и велел своим людям построиться в шеренгу. Те немедленно выстроились перед Джоном и Эдуардом в ряд, а лейтенант Фелпс, обойдя стоявшего правее всех сержанта, занял позицию лицом к своим людям. Джон бросил на Эдуарда быстрый взгляд и, увидев победную искру в его глазах, понял, что все понял верно. Перед ними стоял расстрельный расчёт, и кто бы ни принял решение заменить позорное повешение на смерть от ружейных залпов, подобающую военным преступникам, за него следовало замолвить словечко перед святым Павлом. — Эдуард Грейвич и Джон Моррин, — лейтенант Фелпс говорил торжественно и решительно, держа ладонь на рукояти своей шпаги. — За ваши преступления перед английской короной вы приговариваетесь к расстрелу. Желаете что-нибудь сказать? На ум Джону, которого все же начала бить предательская дрожь, пришло лишь одно слово, однако Эдуард опередил его. Крепко сжав руку возлюбленного, он повернул голову, глядя прямо в лицо Фелпса. — Спасибо. Тот не шелохнулся, и все же быстро дернувшееся горло выдало владевшие им чувства. Лейтенант более не смотрел на них. Сделав вперед один шаг, он набрал воздуха в грудь и скомандовал: — Готовьсь! Шесть ружей немедленно оказались в руках солдат. Джон почувствовал, как ладони Эдуарда ложатся ему на плечи и быстро разворачивают. В голубых глазах разгоралось пламя. — На меня, любовь моя. Только на меня, — голос Эдуарда жаркой волной накрыл Джона, и он повиновался, глядя любимому в глаза. Сердце его гулко билось под самым горлом, кровь шумела в ушах, и все же он услышал тихое, предназначенное лишь ему: — ... в богатстве и бедности, в здравии и болезни... — Цельсь! Джон как завороженный следил за губами Эдуарда и выдохнул прежде, чем тот успел договорить. — И смерть не разлучит нас. Голубое пламя взметнулось столпом искр, и губы Джона накрыл пылкий поцелуй. В короткой тишине повисло немое удивление тех, кто стал свидетелем этого таинства, а следом грянуло решительное: — Огонь! Шесть залпов слились в один, наполнив улицу длинным грозным звуком выстрела. А Джон ничего не почувствовал. Он тонул в ласке человека, которого при жизни не мог объявить во всеуслышание своим, и теперь кровью смывал все запреты. Они были вместе, отныне и в вечности. Свет ярко вспыхнул в сознании Джона, затем померк, и он упал сверху на тело Эдуарда еще до того, как успел почувствовать вкус крови на своих губах. *** Лейтенант Фелпс, не двигаясь с места, смотрел, как солдаты осторожно кладут два безжизненных тела в повозку. Среди его людей не было особенно суеверных, однако никто из них не решился разжать ладони этих двоих, даже после смерти державших друг друга. Так и положили их вместе. И вот странно, ни одной колкости о содомитах. К Фелпсу подошёл сержант Уоррен и, кашлянув, спросил: — Куда их, сэр? Об этом лейтенант подумать не успел, однако ответ оказался очевиден. — В дом ветеранов. И снова Уоррен не стал задавать вопросов, боже, храни этого парня. Сержант взял с собой одного из солдат, они сели в повозку и тронулись с места. Фелпс, провожая их взглядом, вздрогнул, увидев, как с деревянного настила алой струйкой стекает кровь. Чья она была, кому из этих двоих принадлежала? Обоим... Дождавшись, пока повозка скроется из виду, Коллин Фелпс положил ладонь на свой мундир и, резко дернув, сорвал лейтенантскую нашивку. Несколько мгновений назад он отдал свой последний приказ.