Тринадцать минут тени

Глава 7. Три дня до конца Квартира близнецов, обычно уютная и немного захламлённая, превратилась в штаб. Яна, сменившая серую шубу на любимую тёмно-синюю кофту с высоким горлом, колдовала на кухне. Её длинные волосы цвета светлого каштана были собраны в небрежный пучок, из которого то и дело выбивались непослушные пряди. Она свистела — тихо, почти неслышно, — и чайник сам наполнялся водой, чашки выстраивались в ряд, а сахарница аккуратно приземлялась на стол. Вера сидела на диване в гостиной, завернувшись в плед. Кто-то — кажется, Ваня — дал ей тёплые носки, и теперь она выглядела почти по-домашнему, если не считать бледности и той особенной, потусторонней прозрачности, что осталась после полувека в Зазеркалье. Её пепельные волосы, так похожие на волосы Юры, рассыпались по плечам пледа. Лицедей в теле Веры стоял у окна, глядя на вечерний двор. Его чёрные глаза без белков отражали огни фонарей, но как-то неправильно — свет в них не задерживался, проваливался в бездну. Он молчал с тех пор, как они вошли в квартиру. Юра сидел на полу, скрестив ноги, и раскладывал перед собой осколки зеркал. Те самые, что служили ему оружием на чердаке. Сейчас они лежали на старом пледе, и он методично сортировал их по размеру, форме и «звучанию» — каждое зеркало для него имело свой голос. Его пепельные волосы, собранные в низкий хвост, открывали отросшие русые корни. Без очков — они лежали рядом на полу — его карие глаза с чёрными прожилками казались особенно странными, почти пугающими. Ваня устроился в кресле, забросив ноги на подлокотник. Его гитара с медным резонатором стояла рядом, прислонённая к стене. Он вертел в пальцах маленькую электрическую дугу — просто чтобы занять руки, — и синие искры бегали по костяшкам, как ручные зверьки. — Три дня, — нарушил тишину он. — Что мы вообще знаем о Песни Сотворения? Кроме того, что она существует? Яна, вошедшая с подносом, полным чашек, аккуратно поставила его на журнальный столик. Чайник сам приплыл следом, ведомый её тихим свистом, и мягко опустился на подставку. — Бабушка никогда не упоминала такого названия, — сказала она, разливая чай. — Но... Она замялась, и Юра поднял на неё взгляд. — Что «но»? — Но была одна мелодия, — Яна протянула чашку Вере, потом Ване, потом поставила одну рядом с Юрой на пол. — Бабушка наигрывала её на старой флейте. Не на этой, — она коснулась кармана, где теперь всегда лежал чёрный нефрит, — а на обычной, деревянной. Она говорила, что это колыбельная. Но я никогда не могла её запомнить. Каждый раз, когда она заканчивала играть, мелодия словно выскальзывала из памяти. Оставалось только ощущение. Тепла и... огромности. Как будто стоишь на берегу океана. — Это она и есть, — тихо сказала Вера, отпивая чай. Её голос стал немного крепче, чем на чердаке, но всё ещё звучал так, будто доносился издалека. — Песнь Сотворения. Я слышала её однажды. Анна играла, когда латала особенно крупный прорыв под Новгородом. Это было... незабываемо. Буквально. Мелодия стирает саму себя из памяти, потому что человеческий разум не способен удержать музыку творения. Слишком сложная, слишком... иная. — Но если я не могу её запомнить, как я сыграю её через три дня? — Яна нахмурилась, и её голубые глаза с серыми и золотыми искрами потемнели от тревоги. — Ты не будешь её вспоминать, — ответил Лицедей, не оборачиваясь от окна. — Она придёт сама. Когда ты окажешься на Стрелке, в точке прорыва, с флейтой в руках... мелодия просто случится. Твоя бабушка вложила её в тебя, когда ты была ребёнком. Она спит где-то глубоко. Прорыв разбудит её. — А если нет? — спросил Юра, беря чашку. — Если не разбудит? Лицедей наконец повернулся. Его чёрные глаза встретились с карими, полными прожилок, глазами Юры. — Тогда Грань падёт, и то, что придёт с той стороны, сожрёт этот город за ночь. А к утру доберётся до Москвы. У тебя есть запасной план, зеркальщик? Юра ничего не ответил, только стиснул челюсти. — Эй, — Ваня перестал крутить дугу и сел прямо. — Давайте без паники. У нас есть три дня. Мы можем подготовиться. Я, например, могу накачать Стрелку таким электрическим полем, что любая тварь, которая попробует пролезть раньше времени, поджарится до хрустящей корочки. — А я могу расставить зеркальные ловушки по периметру, — подхватил Юра, оживляясь. — Если что-то прорвётся, оно попадёт в зеркальный лабиринт и будет ходить кругами, пока не сдохнет. Или пока мы не закончим. — А я... — Вера опустила взгляд на свои руки, сжимающие чашку. — А я буду ждать. И когда придёт время, сделаю то, что должна. В комнате повисла тишина. Яна посмотрела на Веру — на её пепельные волосы, на бледное лицо, на глаза, точь-в-точь как у неё самой. Пятьдесят лет в зеркале. Пятьдесят лет ожидания момента, когда она перестанет существовать как личность и станет частью барьера между мирами. — Это несправедливо, — сказала Яна тихо. — Это выбор, — ответила Вера. — Мой выбор. Анна дала мне альтернативу — быструю смерть. Я выбрала это. Не жалей меня, Яна. Я прожила достаточно, чтобы понять: иногда смысл жизни в том, чтобы она закончилась правильно. Лицедей издал звук, похожий на смешок, но в нём не было злобы. — Ты всегда была фаталисткой, Вера. Даже в семьдесят втором. Помнишь, как ты сказала Анне: «Если суждено утонуть в Неве, значит, не стоит учиться плавать»? — А ты всегда был циником, — парировала Вера, но в её голосе проскользнуло что-то похожее на теплоту. — Помнишь, как ты пытался убедить нас, что Грань не стоит спасать, потому что «люди всё равно уничтожат себя сами»? — Я и сейчас так считаю, — пожал плечами Лицедей. — Но я дал клятву Анне. А клятвы я держу. Юра слушал этот обмен репликами и чувствовал странное смещение. Словно он попал в продолжение истории, которая началась задолго до его рождения. Бабушка, Вера, Лицедей — они были командой. Друзьями, соратниками, может, кем-то большим. А теперь их внуки и странный маг электричества должны закончить то, что они начали. — Расскажи о ней, — попросил он вдруг, глядя на Веру. — О бабушке. Настоящей. Не той, что пекла блины и читала сказки на ночь. Той, что была Хранительницей. Вера улыбнулась — мягко, с грустью. — Анна была... ураганом. Она никогда не делала ничего наполовину. Если любила — то до безумия. Если сражалась — то до последнего вздоха. Она могла быть жёсткой, даже жестокой, когда того требовало дело. Но с вами... с вами она была другой. Я наблюдала за ней через зеркала, когда могла. Она смягчилась. Вы стали её якорем в этом мире, тем, ради чего она оставила охоту и стала просто бабушкой. — Почему она не рассказала нам? — спросила Яна, и её голос дрогнул. — Почему мы узнаём всё это сейчас, от чужих людей? — Потому что она хотела дать вам детство, — ответил Лицедей. — Обычное, насколько возможно. Без груза ответственности за судьбу мира. Она планировала рассказать вам, когда придёт время. Но время пришло раньше, чем она рассчитывала. Грань истончается быстрее, чем она предсказывала. Она не успела. Юра поднялся с пола, взял очки и надел их. Прямоугольные линзы скрыли его странные глаза, сделав лицо более привычным — лицо обычного парня с пепельными волосами и отросшими корнями. — Значит, мы сделаем это за неё, — сказал он. — У нас три дня. Предлагаю использовать их с умом. — Согласен, — Ваня хлопнул себя по коленям и встал. — Я займусь разведкой на Стрелке. Посмотрю, что там с электрическими полями, где удобнее поставить щиты. Заодно проверю, не шастает ли там какая нечисть заранее. — А я начну плести зеркальную сеть, — Юра подошёл к большому зеркалу в прихожей. — Мне понадобится доступ к отражениям по всему Васильевскому. Это займёт время. — Яна, — Вера поднялась с дивана, поправляя плед, — а мы с тобой будем работать с флейтой. Я не Певчая, но я слышала Песнь Сотворения. Может быть, я смогу помочь тебе... настроиться. Чтобы, когда придёт момент, ты была готова. Яна кивнула, сжимая в кармане чёрный нефрит. Он был тёплым — нагрелся от её тела и, кажется, от чего-то ещё. От предчувствия. — А ты? — спросила она, глядя на Лицедея. — Чем займёшься ты? Тот улыбнулся своей странной, чуждой улыбкой. — Я буду ждать. И присматривать. На случай, если у кого-то из вас сдадут нервы. Я прожил достаточно, чтобы знать: перед концом света люди склонны делать глупости. Я прослежу, чтобы вы их не сделали. — Очень вдохновляюще, — буркнул Ваня, натягивая кожаную куртку. — Ладно, я на Стрелку. Вернусь к утру. Он вышел, и через минуту из подъезда донёсся звук мотоцикла — Ваня предпочитал передвигаться по городу на старой «Яве», которая, поговаривали, работала не столько на бензине, сколько на его магии. Юра коснулся зеркала в прихожей, и его отражение пошло рябью. — Я в Зазеркалье, — бросил он через плечо. — Если что — зовите. Я услышу. И исчез в серебристой глади. Яна и Вера остались вдвоём в гостиной. Лицедей снова отвернулся к окну, став почти незаметным, как предмет мебели. — С чего начнём? — спросила Яна, доставая чёрную нефритовую флейту. — С тишины, — ответила Вера. — Сядь. Закрой глаза. И слушай. Не меня. Себя. Флейта уже знает мелодию. Она ждёт, когда ты позволишь ей зазвучать. Яна опустилась на пол, скрестив ноги, как когда-то в детстве, когда бабушка учила её первым гаммам. Положила флейту на колени. Закрыла глаза. И в тишине квартиры, под пристальным взглядом чёрных глаз Лицедея и мягким — голубых с золотом глаз Веры, она начала слушать. Где-то глубоко внутри, на границе сна и яви, ей почудился звук. Тихий, далёкий, как шум океана в раковине. Мелодия, которую она не могла запомнить, но которая всегда была с ней. Песнь Сотворения пробуждалась.