un être sans cœur.

      натаниэль веснински раздражал до скрежета в зубах.              не тем, чем раздражали обычные люди.       натаниэль веснински не был громок, не был шумен, не создавал беспорядка. порой казалось, что его и вовсе не существовало, ни в рамках этой плоскости, ни в рамках какой-либо иной.       натаниэль веснински очень умело стирал свою личность, превращая себя в ничто, в те моменты, в которые это было нужно. в такие моменты он становится тем, чем должен был быть: четвёртым номером в воронах, четвёртым в свите короля, одним из лучших защитников в стране.       он был воспитан по законам семьи морияма.       вернее по тем законам, что выдумал для него рико, и в этот “перечень” входило умение исчезнуть из поля зрения так быстро, как это только возможно.       именно это его умение стирать себя вымораживало жана.       о, на самом деле не только это.       жан ненавидел то место, в котором оказался, ненавидел каждого находящегося здесь человека (себя — в том числе), ненавидел тот факт, что ему вообще нужно было находится здесь, ненавидел отца, который просто продал его как на блошином рынке, словно ненужную побрякушку (рико никогда не звал его таким же драгоценным, каким был натаниэль), ненавидел мать, которая ничего не сделала, ненавидел то глупое непонимание в глазах малышки элоди, ненавидел то, что он соврал ей, сказал, что обязательно вернётся. ненавидел, ненавидел, н е н а в и д е л.       порой это слово переставало иметь для него какое-либо значение или смысл. слишком часто мелькало в его мыслях.       оно сливалось с его сутью, становилось частью натуры, заполняло каждую трещину в его костях, душе, в корке головного мозга, везде-везде-везде.       там, где можно было.       там, где нельзя было.       ненависть была всепоглощающим чувством, злобой на весь мир и на себя, обратившимся во что-то, что стало неотъемлемой частью его жизни.       натаниэль веснински, на несчастье их обоих, тоже стал такой “неотъемлемой” частью его жизни, а жан моро стал "неотъемлемой" частью жизни натаниэля веснински.       систему партнёрства жан на дух не переносил (поначалу из-за того, что искренне не понимал: как так можно жить? впоследствии чисто из принципа), потому что ему претила мысль о том, что его жизнь не принадлежит ему от слова совсем.       потому что натаниэль преследовал (жан не хотел называть это никак иначе, кроме как преследованием) его на каждом шагу. вот кто-кто, а он очень явный пример того, что эта “система” вытворяет с человеком, потому что он отдался ей — и жану тоже — с головой, без единой задней мысли и хоть какой-то крупицы здравомыслия, что сказала бы ему: «нет! постой! смотри — он же мудак!»       это касалось совсем не только жана, потому что он знал, что до него веснински вертелся меж названными братьями как юла, то от одного, то к другому, и это всё при том, что они были друг у друга, они были нападающими, они были темноволосыми, и он вообще не вписывался в эдакую “эстетику” этих двух ко-ро-лев-ских (жан смаковал это слово каждый раз, думая о том, как лжив мир, что их окружал) особ.       проблема была в том, что жан не “не смог” привыкнуть к жизни в воронах. он игнорировал эту жизнь.       он не хотел ломаться по правилам вороньего гнезда в начале, поэтому рико пришлось придумывать изощрённые способы, что-то такое, чего он ещё никогда не делал, но что придётся сделать, чтобы подчинить жана моро.       особенно учитывая то, каким… наглым жан был, а был он таковым с самого начала. ещё с того момента, как он потребовал натаниэля на поле и в лицо хозяину (не кому-то там из тренеров, а лично тэцудзи морияма) сказал, что отобъёт у натаниэля эту тройку, потому что: «если уж я и собираюсь играть с вашим племянником-мудаком, то я хочу хотя бы доказать, что могу лучше».       он доказал.       не потому что натаниэль поддался. натаниэль не поддавался, он был вороном и он был профессионалом. он хотел втоптать жана в паркет точно так же, как жан хотел сделать это с ним.       поэтому когда нат проиграл (если смотреть на счёт, то можно считать, что он выиграл, но тэцудзи смотрел не на счёт, а на кое-что другое), он был так глубоко поражён, что даже не смог оспорить это решение. в какой-то мере из-за того, что он никогда не позволил бы себе воспротивиться тэцудзи. тогда им было ещё по четырнадцать и тогда на их лицах ещё не было чернил.       иногда жана бесило то, что нат совсем не был обижен на него за то, что он отобрал у него место подле короля с королевой. после он много (он не хотел, просто тогда его ещё не до конца зачерствевшая душа позволяла натаниэлю выплакаться в своё плечо), выслушал о разочаровании, о том, как сильно он, натаниэль, мечтал носить эту тройку.       это всё жану было не интересно, но он слушал, потому что тогда в нём ещё было что-то человеческое, мальчишеское и, что самое страшное, жалостливое.       натаниэль никогда не знал, что такое жалость, поэтому когда жан пожалел его, тогда, кажется, его мир разрушился и собрался заново, а центром этого мира стал жан, который ещё не понял, какую же грубую ошибку он совершил.       ах, знал бы он… блять.       — ты можешь не таскаться за мной?       — не могу.       — почему?       — потому что ты мой партнёр, — натаниэль всегда смотрел на него этими своими серьёзными глазами, объясняя, почему он не может перестать следовать за жаном куда угодно. это было донельзя глупо, потому что жан знал и понимал, просто очень хотел, чтобы хоть раз в их жизни натаниэль оставил его в покое сам. — я не могу позволить тебе быть где угодно в одиночестве, потому что правила гнезда…       он перестал его слушать.       потому что уже слышал это бесчисленное количество раз.       потому что после какого-то момента слова натаниэля начали превращаться не в чёткие слова, составленные предложения и полноценную мысль, а в простой белый шум, который не раздражал, но и не успокаивал. просто был.       лениво прижавшись плечом к стене — та была прохладной, приятно кольнуло — жан подумал о совете кевина постричь, наконец, эту чёлку. потому что она лезла в лицо, мешала обзору, потому что его волосы в общем были слишком длинными. спутанным комком кудрей, которые могли бы выглядеть красиво, если бы он ухаживал за ними достаточно хорошо или, по крайней мере, позволял бы нату, который, кажется, хотел. но он не позволял. потому что пошли они нахуй. ему так удобно и ему так нравится.       заметив, что жан его не слушает, натаниэль не перестал говорить.       это тоже раздражало. создавалось ощущение, что ему совершенно плевать на то, хочет моро его слушать или нет. что натаниэль с таким же успехом может объяснять что-то стене и его совершенно не будет волновать то, что стена не может его услышать, увидеть, понять. что стена — это стена.       это лишний раз напомнило жану об отсутствии собственной значимости, и он, поморщившись, выплюнул единственную противную херь, которая вертелась в голове:       — а если я подрочить захочу, ты, типа, тоже будешь сидеть и палить?       натаниэль застыл.       вроде как дышать тоже перестал, и жан подумал, что было бы смешно — по-вороньи смешно, — если бы натаниэль сдох прямо сейчас от кислородного голодания. вот и сказочке конец, а кто слушал — молодец!       но “неизбежного конца” не случилось, и, отмерев, натаниэль втянул воздух, подавившись им и закашлявшись.       его лицо, зардевшее, было таким тупым, что моро захотелось подраться с ним прямо тут. посреди коридора. надеяться на то, что пара ударов в челюсть придаст лицу натаниэля “взрослости”.       натаниэль сейчас точно не думал о взрослости. он поджал губы, совершенно потерявшись в том, как ему вообще на это отвечать.       жан мог бы сказать, что натаниэль веснински был очаровательным мальчиком, но внешность, как известно, обманчива. натаниэль не был очаровательным мальчиком. натаниэль был жестоким мудаком, потому что когда ты ребёнок, берущий пример с рико морияма, ты просто не можешь быть не жестоким.       жестокость — в данном случае — была тем, в чём нат разбирался лучше всего, и сейчас нежные черты его лица совсем не обманывали жана. обычно, когда ему думалось что-то вроде «милый», жан вспоминал о том, как натаниэль вставил кусок сломанной рукоятки клюшки какой-то девчонке в бедро за нескоординированность.       вспоминал, как он толкнул какого-то парня с лестницы за то, что он слишком медленно шёл (это была первая тренировка ещё молодого мальчика, и он едва смог выползти с корта).       он просто вспоминал, на что способен натаниэль, и тут же забывал о его нежном лице.       — н-но я… — он еле-еле звуки из своей глотки выдавливает, и это, вообще-то, очень смешно, но жан как-то совсем разучился смеяться, потому что в гнезде не было совсем ничего такого, что заставило бы его хоть раз в жизни искренне посмеяться. — я- в-вид-дел, как ты…       о, конечно, он видел.       он не только видел, он хранил эти моменты в своей памяти как что-то драгоценное, что-то важное, что-то, что стоило бы помнить.       это был парадокс.       натаниэль веснински никак не мог запомнить, что жан не любит, когда кто-то трогает его вещи. зато помнил, как груб жан с собой, потому что он не устраивает шоу. он просто хочет сбросить напряжение и забыть о том, что у него вообще есть член. до лучших времён. ну, или пока поссать не захочется.       что-то типа того.       — я знаю, — его бесит, что приходится объяснять. натаниэль, весь из себя такой догадливый, никогда не мог взять в толк и понять, что же такое имел жан, когда жан говорил самую очевидную херь на свете, причём напрямую. — я имею в виду, вышел бы ты, если бы я попросил? или остался сидеть, а?       это вопрос с подвохом.       натаниэль знает.       выучил.       он никогда не мог угадать правильный ответ — тут на всё всегда была воля божья и воображение жана. ни то, ни то ему не помогало.       моро без особого интереса смотрел на него, покрасневшего, пристыженного той картинкой, что пронеслась в его голове, и думал, что он, блять, ненавидит этого парня. не первый раз он об этом думает.       всего лишь в очередной.       — да. в-вышел бы.       ого.       ого-го.       жан удивляется, но только на какое-то короткое мгновение, меньше секунды. просто до него очень быстро дошло, что дело не в том, что он воспринимает жана не как объект (кажется, веснински просто не был способен воспринимать людей каким-то иным образом, они все были просто предметами, чем-то, никогда не “кем-то”), а в том, что он просто привык выполнять приказы. и плевать, что это была бы просьба.

***

      номер жана — третий.       номер натаниэля — четвёртый.       в своей собственной голове нат был убеждён, что это даёт жану определённое право.       а жан… ну, знаете, жан был эгоистичным мудаком, который пытался брать от жизни всё, что она ему давала, так что удивляться совсем нечему. смешно было только то, что давала ему не жизнь, а натаниэль.       жан не пытался играть. ни в милого и доброго мальчика, ни в заботливого партёра, ни в кого-то, кому не плевать. потому что ему было плевать.       это не какой-то самообман, как можно подумать, ведь глянь кто со стороны — может увидеть, как жан помогает натаниэлю. словом, делом, чем-нибудь таким, что заставляло людей верить, что ему не всё равно.       что заставляло натаниэля верить, что ему не плевать.       это было выгодно. удобно. это было по-уебански — пользоваться чужим доверием и любовью таким образом, но, эй-эй, подождите! разве он когда-то просил об этом?       жан что-то не помнит, чтобы он мечтал о рыжем придурке с явно выраженными симптомами психических отклонений, который мечтает ему засадить, но кончает спустя минут пять поцелуев.       жан что-то не помнит, чтобы он просил о безоговорочной безусловной любви, хотя это конечно — конечно — было до опиздинения приятно. временами. когда не бесило.       знаете, осознание того, что он может делать с душой и сердцем натаниэля, вставляло конкретно так, до сжатых на подушке пальцев, до позорного тепла ниже. это абсолютно необъяснимый и ничем не оправданный факт — ему просто нравилось, да. нихуя с этим он сделать не мог.       может быть, это потому, что это единственное, что у него было. ни его тело, ни его душа, ничего — здесь не было ничего, что принадлежало бы ему, помимо любви натаниэля, которая стала константой, который сам решил отдать жану всего себя, и жан не должен был отвечать за последствия, ведь это не его выбор.       не согласись он, натаниэль бы был тем, кто отобрал это и заставил бы жана принять эти правила.       поразительный парадокс: он был глубоко предан жану, но при этом, стоило бы ему отказаться наотрез от чувств натаниэля, натаниэль бы придумал, как заставить его принять эту любовь.       натаниэль веснински не понимал и не принимал отказов.       это был ещё один пункт, который раздражал жана в натаниэле.       нат делал это не потому что он был вот таким, вот сяким, нет. он просто не понимал, почему может быть так, что ему откажут. он жил с рико и кевином, которым не отказывали никогда, и, будучи свитой, он тоже не знал отказов. по крайней мере если это касалось тех вещей, что кто-то из них хотел получить.       жан в этом месте тоже был вещью, даже если ему не хотелось ею быть.       просто… он устал, ладно?       в какой-то момент его дрожащие пальцы не смогли удержать лезвие, и он почувствовал себя таким жалким, таким ничтожным. звонкий звук, с которым железка ударилась об пол, была насмешкой над ним. это было издевательство. отказ его собственного тела подчиняться ему, физическая неспособность.       он не помнит, почему это случилось именно тогда, ведь в его жизни бывали моменты и похуже. просто так случилось.       обычный полный упорства хотя бы для того, чтобы сделать это, он просто стоял и смотрел на то, как лезвие мокнет под струями воды, пока сам совсем не чувствовал эту воду. ни воду, ни влагу, ни температуру. совершенное ничто.       после этого рапиру брать в руки не хотелось.       не из-за того, что он вдруг потерял эту необъяснимую тягу и нужду, нет. дело было в том, что жан боялся. боялся, что лезвие выпадет снова, и он снова застынет, смотря на кусочек сплава дешёвых металлов так, словно он лишил его последнего, что у него было в жизни. не то чтобы радости, но единственного, что напоминало ему о том, что он что-то может.       иногда накрывало.       вело, развозило от мысли, что он может просто взять и голыми руками свернуть здесь кому-нибудь шею — кому угодно, серьёзно, просто потому что никто из них этого не ожидает. иногда жан даже раздумывал над вариантами, но их было так много, а шанс у него будет всего один. ясное дело, после чего-то подобного он бы не выжил, поэтому возможность ощутить, как чужие позвонки захрустят под пальцами… что ж, ему нужно было бы выбирать с особым вниманием, чтобы потом он не пожалел. чтобы не думал, что нужно было сделать другой выбор.       в конце концов его это ни к чему не приводило. он просто тешил, себя самой идеей и ему спалось легче.       натаниэль веснински был глупым ребёнком.       глупым и несмышлённым, таким, который очень хочет помочь, но совсем не понимает, что его помощь не нужна никому, что она, в сути, бесполезна. он тратил свои силы на то, чтобы постараться сделать жану лучше, не зная того, что жану вообще нужно было.       ему, по-хорошему, сдохнуть бы, но это один из тех видов желаний, которые нат никогда не исполнит. даже просить бесполезно. жан однажды, шутки ради, поинтересовался: «убил бы ты меня, если бы я попросил?». и это — сама мысль, идея, возможность — заставило что-то в остатках нежной души разойтись по швам в немом ужасе. жан… не жалел, если честно. ему всё ещё не было дело до истерик натаниэля, потому что они его никоим образом не касались и не должны были касаться.       то, что нат любил его, было не его проблемой и не его ответственностью. он примерно с первого своего дня в этом аду объяснил ему и наглядно показал (они подрались, и для жана это было жалко, но он продолжал кусаться), что становится ничьим партнёром он тут не собирается. да, со временем подуспокоился, но принимать эту любовь натаниэля…

это не любовь, это не любовь, он мерзок и грязен, так же, как и я, он возвышает меня, а потом дрочит на свои влажные фантазии, он мерзок-мерзок-мерзок

он не хотел.       жан не любил разговаривать с натаниэлем.       это было неудобно, потому что сам натаниэль разговаривать очень даже любил. это было видно со стороны, если смотреть на него в те времена, когда он не знал, что жан смотрит. при жане он всегда старался говорить тише, зная о головных болях, травмах, иногда мигренях, которые не становились преградой для того, чтобы существовать где-то рядом даже через “не хочу” и “не могу”.       единственное, что веснински не смог вычленить из себя, так это отчаянную нужду быть рядом.       жан понимает, откуда это пошло.       ну, точнее имеет несколько предположений и не то чтобы он считает хотя бы одно из них стоящим. какую ему защиту мог предложить натаниэль? ту, которая ему нужна была раньше? сейчас ему уже было не до этого.       сейчас он мог позволить себе… ничего. всё то же ничего, но ничего интересного.       однажды клюшка просто выпала из его рук, и он не стал её поднимать. глядел на ракетку, лежащую на полу. смотрел, рассматривал (на самом деле нет, но тогда ему показалось, что поднять взгляд и посмотреть на всех, кто его окружал, этих грязных животных, было сложнее) до тех пор, пока не подошёл рико.       он ему там говорил что-то.       не интересное, обычное-привычное, то, что стало для жана в какой-то мере константой. слова рико он пропускал мимо ушей точно так же как и слова натаниэля, потому что в том, что говорил рико, не было совершенно ничего особенного. помимо того, что он разбрасывался просто поразительными конструкциями речи, иногда заставляя жана поражаться тому, как в чью-то голову вообще может прийти что-то такое. бывало редко, но метко.       морияма, видимо, в какой-то момент надоело то, что жан его игнорировал, и он ударил его. не сильно, так, напугать. моро только покачнулся. когда рико ударил сильнее, он не потрудился защититься, когда рико повалил его на пол и вдавил пятку в плечо, грозясь сломать, жан только хмыкнул про себя. рико был королём, капитаном, но даже его власть не была безграничной. сломай он жану что-то — он бы понёс ответственность. ту, к которой он был не готов.       потому что каким бы порой бесполезным жан не казался, он оставался блистательным игроком на поле, каждый раз отыгрывая. отбивая свою тройку раз за разом.       это, должно быть, единственная гордость в его жизни.       — эй, жан? — в этот раз они были в одной комнате, снова, как обычно, и жану пришлось вдавить ноготь себе в висок, ощутить острую боль, кольнувшую сквозь тонкую кожу, и привести себя в порядок.       звон в ушах почти сошёл на нет, и, уставившись в потолок, моро раздумывал, стоит ли ему ответить натаниэлю или пошло оно к чёрту… вариант что один, что второй почти одинаковый. просто в первом случае нат будет болтать с лёгким придыханием восторга, во втором — виновато.       на восторг у жана не было сил, поэтому он не ответил. даже голову не повернул в сторону натаниэля.       весниснки в целом… свыкся с этим.       это всё ещё задевало что-то, заставляло тонкие нитки тревоги обвиться вокруг ребёр, медленно стягивая, грозясь сломать кости. оставить их раздробленной крошкой прямо там, внутри него.       фантазия у четвёрки была яркая. образ собственной грудной клетки — распоротой с рёбрами сломанными и застрявшими в органах — кажется ему таким явным, таким настоящим, таким… ауч.       — я не знаю, мне… мне просто стало интересно, — говорит негромко, серьёзно, почти что ровно. значит какую-то волнующую его херню будет спрашивать, но о жане, а не по какому-то другому поводу. моро уже хотел просто молча развернуться и ткнуться носом в подушку, да уснуть поскорее, но вопрос ната заставил его застыть. — чего тебе не хватает?       всё внутри похолодело от абсурдности этого вопроса. хотя… нет, “холодеть” там было нечему, но вдруг эту неотъемлемую пустоту в нём заменило какое-то чувство. похожее на подступающую к самому краю истерику. жан знал о себе некоторые факты и знал, что просто вопрос не мог вызвать в нём такую гамму чувств, заставить его сорваться и утонуть в панике с головой.       он надеялся, что знал, потому что чувство, выбившее весь воздух из него, было подозрительно похоже на то, к чему он сейчас совсем не был готов.       — в смысле?       этот вопрос был глуп и несуразен, точно так же, как был глуп и несуразен натаниэль.       дейсвительно. чего жану могло не хватать в жизни? чего ему могло не хватать в гнезде? интересно, нат издевается или правда спрашивает?       последнюю идею жан отметает в секунды. это, чёрт бы его побрал, натаниэль, который совсем ничегошеньки не знает о том, какой бывает жизнь.       злиться на него было бы жестоко и несправедливо по отношению к нему.       жан знал о себе ещё кое-что: он был несправедлив и жесток, обозлён на весь мир той мукой, через которую его заставили пройти, и совсем позабыл, что такое жалость.       его пальцы, сжавшиеся на простынях, дрожали. хищно оскалившись (натаниэлю это лицо ох как не понравилось, но он не поёжился), моро выпрямился и, накренив корпус вперёд, в сторону натаниэля, зашипел:       — а чего мне, блять, должно, по-твоему, хватать? — то, что спросил у него натаниэль, было н е п о с т е ж и м о. это не поддавалось, видимо, простоте его ума. может быть и наоборот: ум жана был слишком сложен по сравнению с простотой ната. это сейчас было не так важно, ведь единственно-волнующая жана вещь — это собственная злоба, что лилась через край бокала с треснутым дном. — твоей любви, может быть?       он из-де-ва-ет-ся.       вспоминает, как так же издевались над ним, как его, лишь единожды проявившего сочувствие, заставили навсегда забыть о том, что из себя это чувство представляет, в те моменты, когда оно искренне.       веснински поднял на него взгляд, испуганный, потому что он не знал, что сказать. а ему просто нельзя было не знать, что сказать. он попытался что-то сказать, пробормотать хотя бы, но это был сдавленный звук, умерший на стенках глотки ещё до того, как он успел попытаться.       — какой такой любви, нат, а? — когда ты надрачиваешь на меня, пока я сплю? когда ты пиздишь мои вещи, чтобы вжаться в них и представить, что это я? когда я просыпаюсь ночью и слышу, как ты стонешь, потому что снится тебе пиздец полный? когда ты исписываешь листы о том, на что люди не смотрят никогда, а потом пачкаешь их? каждое из этих слов оказывается неозвученным, потому что жан… жану не жаль, но у него есть определённый предел жестокости. будет пиздец как смешно, если они оба будут сидеть тут в истерике, слезами заливаться, да? жан бы с радостью, а вот только незадача: разучился давным-давно. слёзы в гнезде не были слезами, не были чьей-то победой, здесь было хуже. слёзы были ничем. — что ты вообще о любви знаешь, малыш?       жан то, что говорит, не фильтрует, у него скорее сил нет на то, чтобы говорить больше.       слов много-много-много, но натаниэлю их все говорить бесполезно. особенно когда он уже смотрит на него этими своими большими потерянными глазами, не понимает ничего, не может понять, что такого неправильного сказал. этот глупый ребёнок так и не мог взять в толк, понять, что люди они разные, и основика их жизни от-ли-ча-ет-ся.       — или что, твоя прекрасная любовь должна излечить какой-то из моих шрамов? стереть с моей кожи? — о, если бы это и случилось, то моро бы точно ёбнул кого-нибудь. раз уж у него отняли следы собственной боли, он бы заставил страдать кого-то другого. — а может это как-то помогло бы, когда меня трахали во все щели, м? — нат как от удара вздрагивает, отпрянув, дрожит весь, а, глупый-глупый-глупый, хватит! — или, может, вернёт мне всё то, что у меня было? — а было у него ничтожно мало, но было. своя комната, книжки, исписанные его собственными мыслями, мольберт в углу комнаты с холстом и нарисованным пальчиковой гуашью цветком, на деревяшке мольберта висевший крестик, фотографии, сделанные на редких ярмарках, куда они выбирались всей семьёй, когда отец всё-таки решил побыть нормальным человеком, а не мудаком. пожённые бенгальские огни, статуэтки из дешёвого пластика, стоявшие на полке прямо рядом с иконами на кухне, тихо тикающие часы, которые всегда его успокаивали. — вернёт мне отца? мою маму? — он всё ещё не мог перестать звать их так. потому что когда-то всё было не так плохо и кратно лучше того что он пережил в гнезде. — может быть, твоя прекрасная и чистая любовь вернёт мне мою сестру?       его голос не сорвался, но натаниэль уставился на него в немом ужасе, застыв. он… знал, кем для жана была э- он… у ната не было права называть её по имени даже в мыслях. он не мог себе этого позволить. он знал, потому что когда… когда они только начинали и взаправду пытались, жан рассказал о ней. его слова были наполнены такими нежными чувствами, такой глупой и детской верой, таким желанием защитить от всего мира, таким желанием вернуться к ней, что у веснински до сих пор не получалось забыть.       это было четыре года назад.       а он всё ещё помнит всё в деталях.       натаниэлю давно не приходилось видеть жана таким. казалось, словно в нём атрофировались вообще все чувства, но его грудь вздымалась как у зверька загнанного, а он и не замечал, наверное.       тишина разлилась, заполняя маленькую комнату до краёв, а накрывшая его паника медленно спа́ла, оставляя после себя только капающее ядом с клыков (прямо как у змеи) отвращение, направленное исключительно на одного человека.       — серьёзно, нат, просто отъебись от меня. хорошо?       спросил. спросил.       — х-хорошо.       — отлично, — почти радостно воскликнул жан. он хлопнул в ладоши, как будто натаниэль действительно сделал что-то невероятное, и тяжело завалился обратно на кровать. — и никогда больше не спрашивай таких глупых вещей. ты мерзкий.       ах, жан, какова жестокость!

***

      натаниэль был чувствительным до опиздинения.       это касалось всех аспектов: начиная с эмоционального фона, заканчивая физическими ощущениями.       как это вообще работало, жан не понимал и понимать не хотел. просто так получилось, что не замечать этого не получалось, даже если ему очень хотелось.       он мог игнорировать, но никогда не “не знать”, потому что нат был до того очевидным в том, как себя вёл и чего хотел. это было… жалко.       нат был прекрасным лжецом, до тех пор, пока это не доходило до тех людей, на которых ему было не всё равно. жан был одним из таких людей и, если честно, он предпочёл бы не быть, но, какая жалость! его никто не спрашивал.       у него не было выбора, и ему приходилось это видеть.       видеть, слышать, ощущать.       проблема номер два (входящая в пункт “чувствительность”): зачастую именно жан и был причиной излишней… излишнего всего.       он мог не делать ничего, просто существовать, спать, переодеваться, сидеть и читать книжку, а натаниэль находил в этом что-то такое, на что у него вставало. серьёзно, может быть, иногда жану даже хотелось залезть в чужое сознание, покопаться там и узнать, откуда в нём всё это отчаяние, извечное напряжение, мучающее его.       — жа-ан.       он начинал ненавидеть своё имя точно так же, как и каждую часть собственного тела, каждый шрам, каждое движение, само осознание того, что под кожей по его венам течёт кровь, есть что-то дышащее, тёплое, живое.       жизнь сама по себе была слабостью, потому что она была слишком хрупкой.       о ней нужно было постоянно волноваться, соблюдать определённые правила, чтобы не умереть, и это казалось моро чем-то таким ничтожным, что хотелось просто стоять и биться головой о стенку до тех пор, пока ему не станет плевать.       ему не хотелось разговаривать, не с натаниэлем, не сейчас.       впрочем, он… понимал. не само чувство, но тот факт, что нат не виноват. это, наверное, единственно здравое сознание, которое осталось в нём — понимание того, что натаниэль совсем не виноват в том, что с ним и как.       поэтому он молча садится рядом, прижимается плечом, давит (знает, запомнил, что нату нравится, когда его давят) и обводит очертания члена сквозь тонкую хлопковую ткань.       в такие моменты веснински — жан врать не будет — просто очаровашка. дрожащий, уязвимый, совершенно открытый и неспособный сказать ему хоть слово против. потому что он не против.       он изнывает, толкается жану в ладонь, когда моро всё-таки обхватывает его.       жан моро не брезгливый мальчик, честное слово! поэтому он собирает большим пальцем слюну с подбородка натаниэля, мажет по головке (хотя… там едва ли нужно, нат и сам течёт нихуёво), слышит сдавленный всхлип (потому что натаниэль всегда плакал, как будто сама его натура не была способна выдержать того, что вытворял с ним жан, того, что жан вообще его трогает), и его губ касается редкая улыбка.       веснински её не видит, у веснински глаза закатываются, спина гнётся, бёдра вздра-ги-ва-ют, потому что он слабак, и жану то, какой он слабый, нравится.       когда у вас нет контроля даже над собственной жизнью, донельзя приятно иметь этот контроль над чужой. и дело совсем не в том, что жан сейчас его за член держит, с ума сводит тем, что лениво елозит пальцами по стволу, а тем, что внимание обращает.       какое-никакое, а внимание, до которого натаниэль голоден пиздецки, которого натаниэлю никто-никто не даст, а единственный человек, от которого он его хочет и может получить, ну… немного ебанат, ага?       чёрт, кажется он уже об этом думал. не страшно, конечно, в гнезде ведь жизнь — спираль из мыслей.       жан в курсе, что это не очень здоро́во и не здо́рово, но не похуй ли ему? живя в месте, в котором понятие морали не имеет никакого веса и значения, ты и сам перестаёшь понимать эту самую мораль, устои, и всю эту бесполезную муть, которая в гнезде не имеет совершенно никакого смысла, никакой роли, никакой идеи.       человек ты или животное определяется тем, сколько в тебе человечности, а вот определение этой самой человечности…что-ж, не очень прилично думать о морали слова, когда тебе в ладонь кончают, да?       жан и не думает, жан скалится, прикусывает плечо натаниэля, и тот звук такой удивлённый, такой поражённый издаёт, такой разбитый. какова красота, однако!       он, может быть, совсем разучился различать свою красоту и свои недостатки, но на чужие его взгляд всегда был намётан и нат — не исключение.       нат безмерно красив лицом, фигурой, голосом, но до ужаса уродлив своей грязной испорченной душой. ах, какая жалость! как печально, что им так не свезло по жизни!       но комедию разыгрывать иль драму никто из этого не собирается. или исправлять. всё будет так же как обычно.       жан будет снова игнорировать существование всех и вся на сей бренной планете, а нат будет собачкой преданной бегать за ним, надеяться, может быть верить в то, что когда-нибудь что-то получится. мечты его топтать даже как-то и не стыдно — настолько они глупы и бессмысленны.       то единственное тепло, которое может получить нат от жана — его член в своей заднице, и он, в целом, не против и такого варианта.       типа… всё что угодно, лишь бы быть ближе, ага?